Текст книги "Дело государственной важности"

Автор книги: Вячеслав Денисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Иван Дмитриевич… Адвокат…

– Да в гробу я видал всех адвокатов! – уже не контролируя себя, закричал Кряжин. – Ты понимаешь, что наделал?! Ты даешь себе отчет в том, что сделал?

Дернув шеей, как укушенный слепнем конь, Кряжин смахнул со стола папку и вышел из тюрьмы. Пересылочная тюрьма «Красная Пресня» стала для него тесной. Уже на улице, с яростью втыкая палец в кнопки мобильного телефона, он зашел за угол здания, где не могло оказаться свидетелей, и дал волю накопившимся чувствам. Если бы кто-то из тех, кто хорошо знал советника, увидел его сейчас, он наверняка решил бы, что его укусила змея. Никто не помнил ни единого случая, чтобы Кряжин не только изрыгал каторжанский мат в таком количестве и в таких падежах, но и вообще знал какие-то ругательства, за исключением «мерзавцы» и «негодяи».

Произошло соединение, и советник услышал голос Смагина.

– Егор Викторович, докладываю. Какие-то мерзавцы подделали бланк вывода Занкиева на процесс по делу по его ходатайству об изменении меры пресечения и увезли в Замоскворецкий суд.

– Я не ослышался?

– Ну, если вы поняли из моих слов, – окончательно вышел из себя Кряжин, – что воскрес Мао Цзэдун, то вы ослышались.

– Да не горячись ты! – не понимая, что произошло, вспылил начальник следственного управления. – Как вывели на процесс? Материал ведь у тебя?! – Постепенно догадываясь о масштабах совершившейся наглости, он повысил голос: – Как вывели?! Кто вывел человека, находящегося за Генпрокуратурой?!

– О, вы поняли, – без вызова сострил Кряжин. – Тогда я перехожу к основной части. Судья Харлампиев из Замоскворецкого суда, рассмотрев предоставленные материалы и выслушав государственного обвинителя и защитника, пришел к выводу о том, что мера пресечения в отношении Занкиева избрана необоснованно.

– Освободил?.. – не веря в происходящее, прошептал Смагин.

– Разумеется. Будь они все прокляты.

– Иван, подожди, подожди… Я сейчас все выясню.

– Что вы выясните? Я уже все выяснил. Занкиев исчез, прокурора после процесса тоже никто не может найти. Его честь Харлампиев сидит в другом процессе, и достать его, как я понимаю, будет сложно.

Почему Занкиева повезли в суд, а не просто увезли из города после вызволения из тюрьмы, Смагин спрашивать не стал. В этом случае «мерзавцам», помимо «покупки» судьи, пришлось бы убивать и четыре человека конвоя, подчиняющегося Министерству юстиции. Тогда почему бы вообще не совершить государственный переворот и не захватить власть?

– Я не верю, – пробормотал Смагин, все еще находящийся на связи. – Из «Красной Пресни» по поддельным документам вывели арестанта, привели в суд и выпустили во исполнение постановления судьи…

– Когда в прошлом году из Бутырки через подкоп ушли четверо особо опасных, вы ведь тоже не верили? – не удержался от возможности спустить излишек яда советник. – Может, вы не верите еще и в то, что судебная реформа в стране завершилась? Быть может, вы еще и в беспристрастность российского правосудия не веруете? А не сомневаетесь ли вы в правильности курса, выбранного правительством?

– Не надо загибать лом интегралом, – пробормотал Смагин. – Эка тебя занесло… Не преувеличивай – «реформы»… Занкиева немедленно в розыск. Как фамилия прокурорского из Южного округа?

– Пуштин. Юрист, мать его, второго класса Пуштин.

– Тогда спешу тебя обрадовать. В Замоскворецкой прокуратуре нет сотрудника с такой фамилией.

– Тогда, может, и под судью Харлампиева кто-нибудь прихерился?

– Успокойся, Иван, – попросил Смагин. – И езжай в прокуратуру.

Кряжин выполнил просьбу наоборот. Он спрятал телефон в карман и вошел в здание тюрьмы. Свернул в дежурную часть, чем окончательно разочаровал дежурного, и опять качнул его стол.

– Кто ночью дежурил?

– Власов.

– Где живет Власов?

– В Пыжевском переулке.

– Узнаешь?

– Нет.

– Тогда выйди на улицу, – сказал Кряжин и, не оборачиваясь, стал спускаться по лестнице.

Подполковник Власов подумал, с чем может быть связан приезд такого крупногабаритного незнакомца, накинул поверх спортивной куртки куртку кожаную – на улице моросил зарядивший со вчерашнего вечера дождь, и спустился со своего второго этажа для разговора.

– Документы ваши можно посмотреть? – спросил он.

– А автобиографию на капоте машины не набросать? – вполне серьезно предложил Кряжин. – Нам нужно еще с одним человеком поговорить.

– В смысле? – сменившийся дежурный по «Красной Пресне» Власов настороженно разглядывал тонированную «девятку», внешне менее всего похожую на муровскую.

– В сто восьмидесятой «хате» четвертый месяц гниет Виктор Николаевич Полозков. Он за Генеральной по двести девятой.[10]10
  Ст. 209 УК РФ – Бандитизм.


[Закрыть] Надо бы, командир, случку организовать. На прежних условиях.

– Как вас понимать? – мертвыми глазами глядя на Кряжина, пробасил подполковник.

«Не может быть, – подумал советник. – Неужели опознал?»

– Я вас еще раз спрашиваю, – глядя на хорошо знакомого ему дежурного по тюрьме, проворочал языком он, – вы меня помните или нет?

– Впервые вижу, – ничуть не сомневаясь, ответил подполковник. Увидь подполковник Кряжина через решетку дежурной части «Красной Пресни», его озарило бы быстрее, чем Кряжин вспомнил бы фамилию самого дежурного: «Здравствуйте, Иван Дмитриевич!» Сейчас встреча случилась на пороге его дома, разделяющего суточное дежурство с жизнью вне его. Прервалась ассоциативная связь. – Что вы хотите?

– Мило, – похлопал глазами следователь. – Тогда я объясню. Вчера мне нужно было поговорить с Сагидуллой, и мой человек с ним поговорил. Сегодня мне нужен Полоз, но встреча с ним невозможна, потому что Антон Филимонович забыл, что это именно он может ее организовать. Антон Филимонович, если вы недовольны суммой, так вы говорите об этом. Говорите! Только, бля буду, не делайте вид, что я ошибся адресом. Я удвою ее. Мне важен этот разговор. У Полоза начинаются напряги с Генеральной, и целому ряду людей это не нужно. У вас когда отпуск?

– Ну, в ноябре.

«Есть!» – прокричал кто-то в голове Кряжина.

– Я вижу, вы на хорошем счету у руководства. Шутка. Что делать в ноябрьской России? Наматывать на кулак сопли и ждать лета. Но лето рядом. На Кипре в ноябре плюс двадцать пять.

Кряжин в прошлом году был на Кипре в командировке в декабре, и там было плюс двадцать.

– Турне на двоих на три недели.

– На троих, – с хрипотцой поправил Кряжина Власов. – И шведский стол, а не двухразовое питание.

Кряжин задрал подбородок и погладил кадык.

– Разве это в два раза больше, чем за Сагидуллу? По-моему, это в пять раз больше.

– Я рискую, – теперь голос подполковника стал напоминать одышку туберкулезного больного перед залпом влажного кашля. – Очень рискую. С такой периодичностью меня через месяц возьмут за жопу и открутят голову.

– Антон Филимонович, – сказал Кряжин, возлагая на плечо уже бывшего дежурного руку, – вы завышаете сроки. За жопу, как вы фигурально выразились, вы уже взяты.

Он толкнул его в сторону «девятки», и из нее вышел Тоцкий.

– Надень на него наручники моим именем, – дабы задержанный не сомневался в происходящем, Кряжин толкнул его еще раз. – Очень хорошо, что вы плотно позавтракали, Власов. Порядки вы знаете, поэтому знаете и то, что кормить в «красной хате» ИВС Центрального округа сегодня вас уже не будут.

Он сыграл наобум и сорвал куш. Но никогда еще не был так разочарован от этого. Он видывал разные виды и теперь с непонятным сомнением в душе убеждался в их все большей чудовищности. Что за сомнение терзало его душу? Он не мог ответить на этот вопрос. Лишь полчаса спустя, когда перед въездом в ворота изолятора временного содержания ему пришлось предъявить служебное удостоверение, он не спрятал его по привычке в карман, а с удивлением, словно видел его впервые, разглядел.

А дежурный по изолятору даже не взглянул в корочки – он знал Кряжина почти как близкого человека. Ведь дежурный находился на службе. А потому отождествлять фото с личностью ему не было необходимости. Интересно, а узнал бы он Кряжина завтра, если бы тот нагрянул к нему поутру, да после тяжелой смены?

Глава восьмая

Выражаясь бытовым языком – легче всего «колются» «мусора». Этот феномен объяснить трудно, а подчас невозможно.

Власов манерничал минут пятнадцать. Но чем чаще он говорил о «чудовищной провокации» или выражался более демократично – «недоразумении», тем сильнее на глазах грустнел и старел. Когда наконец стало ясно, что дальнейшее упорство унижает его как человека и (как бы то ни было) офицера, он согласился дать показания.

Готовый к такому обороту Кряжин, годами и сотнями допросов наученный к такой «готовности», мысленно добавил к предстоящему разговору пару часов. Только юный и неопытный следователь сейчас может развесить уши и послушно принимать на веру то, что прозвучит в кабинете. Советник этот рубеж перешагнул давно и в тот момент, когда Власов задумчиво произнес «хорошо…», приготовился отделять зерна от плевел и агнцев от козлищ.

Власов промычал, что его обманули, сунув под нос пропуск, а он, слепой и старый дурак, не рассмотрел как следует. Вот и вся вина. Не сажать же за это! – в самом-то деле… Был «чех» в «Пресне», был, он этого не отрицает. Но как только выяснилось, что пропуск липовый, тут же орлом вознесся на третий этаж и выгнал посетителя прочь!

– Ты что, дурак, Власов? – погрустнел Кряжин. – Ты перепутал. Это не тот случай, когда мент врезал в ухо подозреваемому, тот написал заявление, и прокурор вызвал к себе мента, чтобы вместе слепить «шнягу» для «отказухи». Это не тот случай, когда мент и прокурор заодно, Власов. Ты совершил преступление, и моя самая желанная мечта – написать обвинительное заключение таким образом, чтобы общество увидело тебя лет этак через пятьдесят! В виде урны с прахом… Кто был ночью в «Пресне»?!

Власов и не думал набиваться в сообщники к следователю. Он просто выбирал из нескольких зол наименьшее. Но по всему выходило, что наименьшее из зол гарантирует ему реальный срок заключения. Правила он знал, а потому изъявил желание дать полный расклад и написать явку с повинной.

Не получилось. Явки с повинной через час препираний со следователем не пишутся. Такие показания оформляются как вынужденные показания под давлением неопровержимых доказательств. Об этом Кряжин, еще гонимый гневом, бывшему подполковнику и сообщил. Он не раз принимал явки от воров и убийц, и не после часа беседы, а через несколько суток, но сейчас был не тот случай. И Власов, поскрипывая надломленным внутренним стерженьком, стал говорить. В конце концов, в явке с повинной и добровольном сотрудничестве со следствием можно будет убедить суд. А в том, что он состоится, Власов уже не сомневался.

Около десяти месяцев назад подполковник, у которого заболел сын, вышел от лечащего его врача в состоянии шока. У мальчика обнаружили лейкемию в начальной стадии, то есть в той, когда еще не поздно начать биохимическое лечение и уничтожить болезнь на корню. Операция и лечение в Германии стоили около десяти тысяч евро, и с этой цифрой в голове Власов вышел из больницы и приехал домой. Обзвонил родных, близких, знакомых, подсчитал, сколько стоит его машина, помножил на текущий курс и вывел итоговую цифру: ровно десять тысяч евро. И последующие лет десять жизни должны уйти на погашение этой задолженности, а на такую рассрочку не соглашался ни один из близких и знакомых. Власов отчаялся и едва не запил. Помог один из бывших сослуживцев, живущих ныне в Питере. Он сказал, что помочь может, но для этого необходима обратная услуга. При этом забывается сама сумма долга. Просто услуга в ответ.

Власов, когда ему объяснили, к чему сводится обратная связь, сначала едва не отказался (Кряжин в эти слова не поверил сразу). Дело в том, что в «Красной Пресне» содержится один человек, которому нужно помочь.

Как сказал чернявый проситель, чуть ломая русский язык южным акцентом: «Одному сидеть не хочется, другому – умирать от белокровия…» Словом, договорились. В следующее свое дежурство Власов провел в тюрьму человека, который около четверти часа на чеченском языке разговаривал с арестантом.

Дальше больше, и вскоре Власов понял, что десять тысяч евро, которые он наивно принял за оплату единичной услуги, не что иное, как единовременное пособие за постоянное сотрудничество. Спрыгнуть с подножки такого «паровоза» уже невозможно, и матерый подполковник попал в историю, попасть в которую не рассчитывал именно по причине своей матерости.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА ВЛАСОВА А.Ф., 27.09.2004 Г.:

«Вопрос: Как зовут человека, предложившего вам 10 000 евро на лечение сына в обмен на незаконный допуск к содержащимся под стражей лицам?

Ответ: Он представился как Магомед-Хаджи. Знаю, что он ездит на джипе «Мерседес» темно-синего цвета. Ему около пятидесяти пяти лет, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, крепкого телосложения, по-русски говорит с едва заметным акцентом. Возможно, он из бывших партократов.

Вопрос: Почему вы так решили?

Ответ: У него уверенная и спокойная манера поведения, он часто употребляет такие выражения, как «человеческий фактор», «кадровая работа», «ответственность», «долг»…

Вопрос: 26 сентября в тюрьму зашел именно он?

Ответ: Да. Но это было впервые. Раньше он приезжал ко мне, договаривался, но для разговора прибывали другие лица.

Вопрос: Сколько раз вы организовывали такие разговоры?

Ответ: Раз семь, наверное. Быть может, восемь…»

– Телефон 332525 в Мининске установлен в кабинете директора рыболовецкой компании «Северный промысел», – докладывал Четко, который откровенно скучал по причине выполнения задания, масштаб которого приравнивался к дневной нагрузке члена тимуровской команды.

– Как интересно, – заметил Кряжин. – Константин Игоревич Резун, целый губернатор, звонил ночью в офис директора рыболовецкой компании. Скажи, сыщик, когда в Москве полночь, который час в Мининске?

– Четыре часа.

– Значит, директор сидел в четыре часа утра в своем кабинете и ждал звонка губернатора? Это очень интересно.

Командировочное удостоверение лежало в столе Кряжина еще с обеда. Разведка боем оперативниками проделана. Они «засветились» в Мининске, подергали за кончики ниточек, установили для местных темы для размышлений.

Приехали два мента (наверняка говорят в Мининске), а следователь сюда не торопится. Ищут концы в Москве. И ничего в этом удивительного. Что такое Мининск? – пришлепнутая тапкой муха на карте России. Другое дело Москва. Все дела «по крупняку» решаются там. Такое мнение и у Генпрокуратуры, коль скоро для выяснения причин смерти Резуна на Север прибыли два муровца. Уверятся в этом нехорошие люди и начнут активно заметать те следы, которые проявились в результате приезда милиционеров от сыска. И приехать в этот момент в Мининск Кряжину – ммм… самый смак.

«Что там наработают эти двое?» – спрашивал Смагин. А разве Кряжин посылал сыщиков в Мининск что-то нарабатывать?

Он посылал их навести шорох, поднять легкий ветерок и сдуть листву с присыпанных наспех трупов. Продемонстрировать отсутствие своего интереса к мининским разборкам. Расслабить напрягшихся, спрятавшихся за кустами нехороших парней. Пусть вздохнут и выйдут из-за кустов. Навстречу Кряжину, шагающему из аэропорта с портфелем в руках.

«Когда у тебя самолет?» – чуть прищурясь, спрашивал Смагин.

«В девять вечера. Я возьму Тоцкого», – отвечал Кряжин, вытряхивая из стакана ягоды прямо в рот. Дурная привычка, сродни привычке курить в присутствии женщин. Никто не совершенен.

Юрист второго класса Пуштин ехал по Рублевскому шоссе в хорошем настроении. Его выступление на процессе по ходатайству адвоката задержанного Занкиева блестящим назвать трудно, особенно с точки зрения обвинительного уклона, свойственного сотрудникам прокуратуры, однако никогда еще за свои выступления Пуштин не получал по три тысячи долларов. Это как боксерский поединок бойцов экстра-класса: победитель получает семьдесят пять процентов многомиллионного призового фонда, а проигравший – двадцать пять. «Стоит выходить на ринг, – думал Пуштин, легко вращая руль «Тойоты» с гидроусилителем. – Получил по морде, лег, и в результате тебе отсчитали в кассе пару миллионов».

Нечто подобное вчера произошло и с ним. Помощник районного прокурора из Одинцова Пуштин рискнул и выиграл. Позавчера к нему подъехал дядька с явными признаками второй чеченской кампании на лице, уговорил поучаствовать в «концерте» вместе с судьей, вручил конверт, коротенькую фабулу недоразумения, случившегося с Занкиевым («Судья писал», – пояснил дядька), и разрешение на участие в процессе со стороны государственного обвинения. Судья, сказал дядька, в курсе. Все в курсе. Просто задержанного без процесса по новым правилам не освободить, и в зале судебного заседания нужно строгое лицо с прокурорскими погонами.

И Пуштин поучаствовал. Он сказал: «Мы (прокуратура) не можем согласиться с доводами защиты о том, что Занкиев не является хозяином пистолета. Однако с полной уверенностью не можем заявлять и об обратном. Тем не менее редкий гражданин задерживается с оружием в руках, и мы просим суд оставить меру пресечения без изменения». Так говорить попросил дядька-южанин. Прокуратура все-таки…

Суд спросил: «То есть обвинение, осуществившее водворение Занкиева под стражу, на данный момент не уверено в принадлежности оружия ему?»

И Пуштин ответил, как должен был ответить настоящий прокурорский работник за три тысячи долларов: «Как ни досадно это осознавать…»

А полчаса назад дядька позвонил и попросил приехать. Наверное, концерт он оценил на совесть и теперь хочет еще устроить маленький бордельеро по случаю. Наверное, и судья там будет.

– Я к Магомеду, – сказал Пуштин в переговорное устройство перед воротами особняка на Рублевском. Подумал и исправился: – К Магомеду-Хаджи.

Его впустили, пригласили из машины за дом, откуда слабый и на удивление теплый ветерок уже доносил аромат жареного мяса, и провели к бассейну.

Магомед-Хаджи сидел у кромки бассейна, перебирал в руке четки и видом, в дорогом костюме и лакированных туфлях, напоминал бахрейнского принца.

– Садись, дорогой, – сказал хозяин, широким жестом указав Пуштину на стул перед собой. – Хочу угостить тебя красным вином из погребка бордоских виноделов и мясом.

Вино было разлито, и, когда фужеры опустели во второй раз, хозяин спросил:

– Ты купил детям игрушки на те деньги, что я тебе подарил? Купил ли жене красивое платье?

– У меня нет жены, – весело рассмеялся Пуштин. Вино приятно грело желудок на холодке улицы и разливалось дымкой в голове. Сам двойной вопрос чеченца привел его в хмельной восторг. У него нет жены, так откуда могут быть дети?

– А скажи, Олег, – мягко улыбаясь, проворковал хозяин, – спрашивал ли кто тебя о том процессе?

Пуштин отмахнулся.

– Как вы и просили, я целый день добросовестно болел. И потом, вы же сами говорили, что этот процесс кривотолков не вызовет?

– Так я не понял, – еще мягче спросил чеченец. – Спрашивал или нет?

– Да нет же! – Вино продолжало веселить, и Пуштин рассмеялся еще громче. – Никто не спрашивал, Магомед-Хаджи. Никто не интересовался. Я выполняю свою часть договора.

– А это мы сейчас посмотрим, Олег, – сказал чеченец и что-то отрывисто пролаял на родном языке.

От дома отделились двое и, внушая Пуштину тревогу, подошли к бассейну. Выслушав из уст хозяина еще несколько фраз, они спокойно подошли к юристу второго класса, и один выбил стул из-под Пуштина.

Страшным Пуштину показалось не то, что с ним потом делали, а осознание ошибки, которую он совершил, соблазнившись тремя тысячами долларов.

Его несколько раз опускали под воду в наручниках и всякий раз, когда напряжение в голове достигало критической точки, давали глотнуть воздуха. За те секунды, пока он успевал набрать в легкие свежего воздуха, хозяин успевал задать прежний вопрос.

«Нет!..» – кричал Пуштин, выпуская спасительный воздух, и его снова опускали под воду. Вино, так благодушно предложенное хозяином, сводило на нет все усилия юриста второго класса. Оно распирало мозг изнутри, вытесняло остатки кислорода и создавало в голове такое давление, что почти разрывало капилляры.

Он уже плохо соображал, когда его уложили на живот под ноги хозяина. Зачем-то стерли с лица воду полотенцем. И через секунду он понял, зачем. Широкая полоса скотча, треснув над его головой, вдруг оказалась под его носом, перехватив рот до самого подбородка.

Когда раздался хруст и Пуштин увидел свой отчлененный мизинец, он закричал так, что, казалось, внутри перемешались все внутренности. Но это был крик внутрь себя, не для чужих ушей. Он снова и снова качал головой, пытаясь убедить Магомеда-Хаджи в том, что никто, кроме них двоих, не знает о той истории, что случилась в зале суда.

Три тысячи долларов… Столько стоит билет на экскурсию в ад.

– Убейте его. И разыщите Колмацкого.

Он не ослышался? Он правильно понял?! Он сказал: «Убейте его»?! Плевать на какого-то Колмацкого!.. Его-то за что?!

Пуштина подняли за плечи и поволокли куда-то в лес. Когда-то он смотрел документальные съемки момента казни чеченскими боевиками пленных солдат и всякий раз удивлялся: почему они не молят о пощаде? Почему не кричат, не бьются в истерике и переносят причинение им смерти спокойно и даже равнодушно? Сейчас понял. Просто нет сил для этого.

Его отволокли к какой-то яме. Он увидел нож. Боль под кадыком. А потом захотелось спать. Удивительно, но чем глубже становился сон, тем слабее чувствовалась боль. «Хоть бы она была, загробная жизнь…» Это были последние мысли юриста второго класса Пуштина.

Самолет оторвался от взлетной полосы Шереметьева, и дрожь в салоне мгновенно прекратилась. Кряжин посмотрел в окно – он любил смотреть, как большие здания за считаные секунды превращаются в спичечные коробки, а грибные рощи – в кляксы в тетрадках первоклассников. Тоцкий, напротив, повернул голову к проходу. Он эти превращения мог наблюдать, лишь держа в руках пакет, любезно предоставленный компанией «Аэрофлот».

Если не считать истерики какой-то американской журналистки, летевшей в Мининск для репортажа о рыбном промысле и принявшей нормальную тряску фюзеляжа «Ту» за ракету «Аль-Каиды», в целом полет прошел благополучно. С температурой минус пятьдесят за бортом, на высоте десять тысяч метров. Кряжин с муровцем пили сок, ели курицу, запивали ее кофе. Стандартный обед воздушного судна, гарантирующий приступ голода уже через полтора часа.

В Мининске их никто не встречал. Такси.

– До центра, будьте любезны… Сорок рублей, ты слышал, Тоцкий? У нас за эти деньги тебя только выслушают через стекло.

Здравствуйте, здравствуйте… Я – Кряжин, следователь по особо важным, из Генеральной, на всякий случай. А это – Андрей Андреевич, тоже из МУРа… А кто ждал? Никто не ждал. Мы сами не думали, что прилетим. Но, как говорится, чем больше бумажек, тем чище… Да, да. Она, родная. Кстати, коль уж мы об это заговорили… А кто сейчас исполняет обязанности покойного Константина Игоревича Резуна? Шахворостов Павел Павлович? Мы еще зайдем.

На выходе из кабинета первого этажа Кряжин заметил, что делопроизводитель даже не дождалась их выхода – схватила трубку и принялась чвакать кнопками на телефоне.

– Поднимается небольшой шумок… – сказал советник Тоцкому. – Кажется, нас действительно не ждали. Люблю вот так, по-татарски.

– По-английски, – поправил майор.

– По-английски уходят. Ты видел, как изменилось лицо леди, что с нами разговаривала?

Шахворостов Павел Павлович оказался степенным мужчиной лет этак сорока на вид с вялым взглядом и чуть провисшим над брючным ремнем животом. Его серый костюм с черной рубашкой (траур – догадался Кряжин) очень гармонировал с синеватыми мешками под глазами и такой же, как у советника, едва заметной сединой в висках. О прибытии столичных гостей он был уже наслышан, однако (и это Ивану Дмитриевичу очень не понравилось) сделал вид, что приятно удивлен. Встал из-за стола, терпеливо дождавшись длинного представления Кряжиным своей должности, раскинул руки и помчался навстречу следственной группе. В голове Кряжина в этот момент даже сквозанула мысль о том, кого он поцелует первым: сотрудника МУРа – начальника отдела по борьбе с бандитизмом, или его, советника юстиции.

Целовать господин Шахворостов никого не стал. Видимо, посчитал, что это будет уже слишком. С разбегу изменил направление движения, подставил под гостей два стула и вернулся на свое место. Развел руками и стал говорить:

– Безмерно скорбим. Большая потеря. Эту утрату не восполнить никем. Он был хорошим человеком. Преданным своему делу бойцом. Данко. Да, Данко.

– Эка куда вас занесло, – ничуть не удивился Кряжин, понимая, что для более впечатляющего траурного спича у и.о. губернатора времени просто не было. Этот текст телеграммы, выданный на ура, – продукт фантазии за тот отрезок времени, пока Кряжин с Тоцким поднимались с первого этажа на третий. «Слабовато для перспективного губернатора», – подумал советник.

– Мы любили его, – ничуть не смущаясь реплики следователя, сказал Шахворостов, – как отца. Он жил этим городом, этой областью. Субъектом Федерации… Знаете, это как у поэта. Помните? «Боже, будь я самым сильным князем, но живи от моря вдалеке, я б, наверно, повалился наземь, грыз ее и бил в слепой тоске». Он был таким.

«Отходит, – констатировал Кряжин. – А я-то грешным делом подумал, что он «тормоз». Но он, оказывается, разудалый молодец, и ухо с этим фраером от бога нужно держать торчком».

– Так оно и вышло, – подтвердил Кряжин, вынимая из кармана пачку сигарет и бросая на спинку соседнего стула плащ. – «А потом с веселой дрожью, закружившись вкруг оркестра, звуки падали к подножью задушенного маэстро».

– «Надушенного», – машинально поправил Шахворостов и тут же встрепенулся: – Вы тоже знаете Гумилева?..

– К сожалению, нет. Не успел, – Кряжин чиркнул «Зиппо» – подарком Тоцкого – и разметал в стороны густой дым. – Только его дело в архиве ФСБ листал. Из личных интересов. Но знаком с творчеством поэта, если вы это имели в виду. Где чай?

Не привыкший к такого рода перекатам, и.о. ринулся было сам, потом о чем-то вспомнил и стал искать на пульте ГГС[11]11
  Громкоговорящая связь.


[Закрыть] кнопку. Нашел, нажал.

«Чуть было сам не заварил, – со злорадством подумал Кряжин. – Парень не на своем месте. Короткий зондаж – и он тут же «прокололся». Уважаемые ребята даже для москвичей за чаем не бегают. Усадили, усадили в кресло… Сейчас я тебя еще паче огорошу, и мы найдем подтверждение спонтанной версии».

– Пал Палыч, пока на хлеб мажут красную икорку… – советник подзавис над столом. – Мы же с красной икоркой бутерброды будем есть? – так вот… Все приказы и распоряжения Резуна за две тысячи четвертый год, – он вытянул перед собой руку в нацистском приветствии, показывая, какой высотой он хотел бы видеть стопку, – сюда. Сейчас.

И грохнул ладонью по столешнице.

– Это… – засуетился Шахворостов.

– Это очень просто, – перебил Кряжин, – на самом-то деле. Снимаете с аппарата трубку и говорите делопроизводителю Анне Поликарповне: «Все приказы и распоряжения губернатора с января сего года – в мой кабинет». Если она пробубнит: «Это…», вы ей скажете прямо: «Поднимитесь в отдел кадров за трудовой книжкой!» И документы через пять минут будут у вас на столе. Их занесет Анна Поликарповна в юбке, разодранной от быстрого бега.

Пока и.о. разговаривал с канцелярией, советник черкнул пару фраз на листке, вырванном из блокнота, и протянул Тоцкому. Жест этот, без сомнений, вне внимания Шахворостова не остался, но он и на этот раз не мог предугадать, что и зачем делает следователь.

«Познакомься с директором «Северного промысла». Возьми двоих из ГУВД. С улицы мне позвонишь».

Шахворостов уже с неподдельной тревогой в глазах проводил муровца из кабинета и уложил трубку на рычаги.

– Вы знаете, я ожидал…

– Что приедет группа из Москвы человек восемь, засядет в областной прокуратуре, ее руководство начнет давать вам указания, а вы приносить выполненную работу руководителю следственной группы, – закончил Кряжин. – Это уже не актуально, Пал Палыч. Я люблю работать с людьми, видеть их чаяния, блеск глаз, дрожание бровей под высоким сводом лба… И тем приятнее потом переворачивать последние листы расследованного уголовного дела и ощущать плоды своего труда. Помните, как у поэта: «Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило – фонарь иль луна. И медлительно двигалась тень часового…» – Найдя взглядом урну, Кряжин наклонился, сплюнул в нее и обернулся на шум в дверях. – А вот и Анна Поликарповна с сетками в руках. Здравствуйте еще раз, Анна Поликарповна. А вы говорили – архив закрыт, ключ у архивариуса, а тот в отпуске…