Текст книги "Охота на Сталина"

Автор книги: Вячеслав Хватов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ага, еще бы не положительно. Теперь месяца три придется на дядю работать. Триста баксов как с куста.

В коридоре Виктор внимательно рассмотрел бумаги.

Helppolicemen – вот он кто теперь. Это погонялово американцы слизали с немецкого Hilfepolizai. Такие формирования фрицы организовали на оккупированных территориях еще во время войны. Об этом он узнал потом от соседа по двухярусной койке, лупастого Гоши Криворучко, который этим самым полицаем оттарабанил без малого восемь лет.

Противно, конечно, но что делать? Мазур объяснил ему, что иначе нельзя. Сначала Виктор пару недель прокантуется в казармах под Костромой. Курс молодого бойца. Хе-хе. Потом его переведут в батальон интендантской службы. Так у янки официально называется отряд хантеров.

Ну что же – под Костромой, так под Костромой. Медальон и стопку каких-то бланков Орловский получил быстро. Медальон красивый.

Виктор повернул голову и посмотрел на звездно-полосатую бляху с крупными золотистыми буквами «SF» – Stabilisation Forse. Ниже мелкими выпуклыми буквами было выбито Helppolicemen.

Да. Недолго музыка играла. Эх, если бы Андрюха Мишин, сын Тимофеича не ушел тогда сразу в рейд, передав его под опеку Мазуру. Напоследок только и успел, что напутствовать Виктора, чтобы тот не появлялся в расположении польского батальона. Поляков немцы бросили на север Московской области, где у советской армии тогда находились еще какие-то боеспособные части. Да так они здесь и остались, несмотря на то, что произошло перераспределение секторов.

Американцы пшекам и тогда и сейчас не указ, и статус легионера СФОР ему, Орловскому никак не поможет. Шлепнут и скажут, что так и было.

Эх, Андрюха, Андрюха. Если бы удалось сесть тебе на хвост, сейчас вместе бы ходили в рейды и может, все было бы по-другому. Все-таки надежное плечо товарища в зоне многое значит. Но Андрюха из своего последнего рейда так и не вернулся, и идти Орловскому к залежам трофеев в Пушкинский музей пришлось с Мороком, Бивнем и как там его?.. Костиком.

Только по почерневшим от копоти колоннам можно было догадаться, что перед ними тот самый музей.

– Мда, – Морок посмотрел на изуродованное здание, – не думал, что все так плохо.

– Не ссы, внутри что-нибудь, да сохранилось.

Хантеры прошмыгнули в узкую щель между кирпичной стеной и упавшей колонной и оказались в довольно просторном помещении в центре которого валялись куски какой-то гигантской статуи.

– Давид, – Бивень остановился возле гигантского бицепса.

– Да хоть Голиаф, – Морок обошел обломки и направился к лестнице. – Нам чего помельче надо.

– Жалко.

– Людей надо жалеть, а не статуи.

На первом этаже делать было нечего. Здесь в свое время неплохо потрудился огонь. Все что могло сгореть – сгорело, а что не могло – рассыпалось или оплавилось. Даже металлические предметы были безнадежно испорчены. В почерневших, изогнутых железяках уже невозможно было распознать изысканные столовые принадлежности, дорогое, инкрустированное драгоценными камнями оружие или статуэтки.

– Туда идти не вижу смысла, – Морок посмотрел на мраморную лестницу, упирающуюся в никуда. – Значит, сразу в подвалы.

Виктор ожидал увидеть внизу штабеля ящиков, коробок и свертков или что-то вроде складов со стеллажами. Однако подвальные залы мало чем отличались от остальных. Разве что были поменьше и предметы искусства располагались плотнее.

Ближе к входу зала, где размещалась выставка, на полу лежали обгоревшие по краям туркменские и азербайджанские ковры ручной работы с портретами Сталина. Чуть дальше на стене висело вышитое гладью панно. У начала арочного свода стояла огромная фарфоровая ваза с рельефами, которые иллюстрировали основные этапы жизни вождя.

Любуясь всей этой красотой, Орловский не заметил, как в зал вошли остальные хантеры.

– Нечего пялиться, – Морок подтолкнул Виктора. – Тоже мне эстет. Бери давай чего помельче и пошли отсюда, – он схватил висящую на стене шашку из златоустовской стали, украшенную панорамой штурма Зимнего и повесил ее себе на шею. Потом положил в сидор нож, рукоятка и ножны которого сделаны из целого бивня моржа.

– Это тоже надо взять на будущее, – Бивень открыл толстую коричневую папку, лежащую на небольшом столике, и принялся листать плотные покрытые пылью страницы. – Каталог.

– Правильно. Пригодится.

Покидав в мешок все, что попалось под руку, Орловский взял сидор в правую руку, чтобы оценить его вес.

– На первый раз хватит, – Морок направился к выходу. Остальные потянулись за ним, и только Виктор задержался, завязывая тесемки на мешке.

То ли на улице стало теплее, то ли увесистый мешок оказался не таким уж и легким, как показалось вначале, но, пройдя каких-то сто метров, Виктор весь взмок.

Они еще не дошли до вестибюля «Дома Советов», а Орловский уже прикидывал, где бы устроить привал. Занятый этими мыслями, он не сразу понял, что произошло. Шедший впереди Морок вдруг резко прыгнул в сторону поваленной тумбы с афишами, плюхнулся прямо в грязь и, извиваясь ужом, заскользил к останкам трехэтажного дома. Виктор обернулся. Новичок, имени которого он так и не запомнил, медленно сползал вниз, прислонившись к чугунной решетке старинной ограды. Из едва заметной дырочки во лбу текла тонкая алая струйка. Тут же от толстых кованных прутьев полетели искры.

– Ложись, – Бивень развернулся в сторону котлована так и не построенного дворца и нажал на пусковой крючок своего MG-42. Длинная очередь заставила укрыться за руинами несколько фигурок в пепельном камуфляже. А, судя по крикам, кого-то возможно и задела. Орловский начал пятиться к проходу в ограде, спотыкнулся и упал. Поднялся, выстрелил от пуза в одну из мелькавших в развалинах фигур и, удивившись, что попал, развернулся и побежал к домам.

Слева захлебнулся стучавший MG-42 Бивня. Левый локоть обожгло, и рукав шинели начал быстро набухать от крови. Когда что-то резануло по бедру, Виктор выронил винтовку и кубарем покатился вниз по заваленным всяким хламом ступеням.

Сквозь багровую пелену он едва различал смутные очертания домов и темные силуэты деревьев.

Очнулся он от холода. Сквозь тонкую кисею облаков просачивался слабый лунный свет, позволяющий разглядеть мешанину, из поломанных деревьев, кустов и каких-то деревяшек в которую превратился сквер к юго-западу от вестибюля «Дворца Советов».

Сколько он здесь пролежал? Кто на них напал?

Скорее всего «фольксфраи». Только у них, да у их хозяев такая расцветка камуфляжа. Но фрицы сюда сами не полезут. Но почему тогда его не догнали, не добили и не взяли мешок с трофеями?

Бивень что-то там говорил о «пятнах» радиации в этом районе. Наверное, он и валяется сейчас в таком «пятне». Все это пиздец!

Орловский встал, вскрикнул от боли и поплелся туда, где по его расчетам должен был быть вход в метро. Добравшись до «Дворца Советов», он кое-как перевязал руку и ногу, а потом долго сидел на ступенях эскалатора, дожидаясь, когда восстановится дыхание и перестанет бешено молотить сердце. На плечо бинта из медпакета еще хватило, а бедро пришлось перетягивать разорванной на лоскуты гимнастеркой.

Доковыляв до платформы, Виктор снова присел на скамейку.

Главное не потерять сознание и не уснуть. Кто его знает, кто сюда забредет. Если «фольксфраи», то у него есть шанс больше никогда не проснуться.

Кряхтя и чертыхаясь, Орловский спустился на пути и, пошатываясь, побрел к черной пасти тоннеля.

Как он преодолел два перегона, выбрался наверх и дошел до границы зоны он не помнил. Что-то прохрипев в ответ упакованному с ног до головы американскому офицеру, брезгливо взявшему двумя пальцами его помятые документы, Виктор не дожидаясь их скотского «гоу, гоу», поплелся по пристрелянной с ближайшей вышки дороге по направлению к Старбеево. Он все еще надеялся, что там сохранилась моторка, на которой хантеры тащились сюда от самого Калязина. Если бы эти фрицы не ударили бы по бункеру Сталина в Кунцево, они вполне могли бы дойти на моторке до самой Кропоткинской набережной, но кто-то умный в Вермахте решил, что на осиротевшей даче Генералиссимуса могут укрываться советские высшие военные чины, и жахнул по Кунцево десятком килотонн. Хорошо, что и немцы, и американцы с англичанами после применения мегатонных зарядов по Курску, Киеву, Сталинграду, Севастополю, Одессе и Мурманску не успели наработать оружейного урана в больших количествах. А то Москва сейчас представляла бы из себя сплошной пустырь из оплавленного песка и камней. А может Гитлер или Труман и его подельник Черчилль мечтали въехать в Кремль на белом коне. Сомнительно, правда. Для коня-то тогда тоже пришлось бы подбирать противогаз по размеру.

Только к вечеру он добрался до перевалочного пункта хантеров. Моторка была на месте, а из трубы крайней избы вился слабенький сизый дымок.

Морок?

Виктор как-то забыл, что тот моментально исчез с места стычки с «фольксфраями». Сволочь! Если бы не раны…

– Орловский? Ну ты и везунчик! А Бивень как? – Морок оторвался от своего занятия и уставился на Виктора, как на ходячего мертвеца. Хотя, наверное, Орловский мало, чем отличался от восставшего покойника.

Виктор ничего не ответил Мороку, а дотащился до стола и принялся жадно пить воду прямо из чайника.

Морок сразу потерял к вошедшему интерес и, высунув кончик языка, продолжил что-то записывать в отчетную ведомость, то и дело, хватаясь за разложенные на плащ-палатке трофеи.

Орловский обошел его, едва не наступив на какое-то разукрашенное яйцо, и рухнул на топчан.

Отсюда ему было видно, как американской шариковой ручкой эта сволочь старательно выводит каждую букву.

– Ого! – Морок перелистнул страницу прихваченного с собой каталога, – малахитовый письменный прибор уральских камнерезов, чернь по серебру из Великого Устюга, – Хантер осторожно отложил в сторону увесистую чернильницу и открыл небольшую коробку из красного дерева. – Серебряные шахматы из Перу. Баксов на пятьсот потянет, не меньше.

Коробка перекочевала к письменному набору.

– Так, а это что? – Морок повел пальцем по каталогу. – Яйцо из слоновой кости, в котором по принципу матрешки спрятано еще несколько яиц меньшей величины. Все с портретами наших вождей.

Виктор сжал зубы. Ему все сильнее хотелось разрядить в командира уже не существующей группы целую обойму. Вот только не из чего.

Следующим трофеем было рисовое зернышко, на котором мастера-миниатюристы из Китая выгравировали портрет Сталина.

– Ни фига себе!

Оставшаяся часть трофеев представляла, из себя коллекцию курительных трубок подаренных в разное время Сталину. Это были дорогие английские из отборного бриара, серебра, морской пенки, кукурузного початка. Самой оригинальной была аленькая ореховая трубка, подаренная Сталину американскими шахматистами. Ее украшали резные фигурки Рузвельта и Сталина, сидящих за шахматной партией.

– Да, товарищ Сталин, самую главную партию ты проиграл, – Морок захлопнул коричневую папку и уселся за стол.

По стеклу застучали крупные капли дождя.

– Ты посмотри, Орловский, как народ Сталина-то любил. Целые залежи подарков. Это мы еще не до конца дошли. Ну ничего. Я тут подсчитал, мои трофеи штуки на три тянут. Можно было бы полгода в рейды вообще не ходить, если бы не хозяева. С ними не забалуешь.

Виктор отвернулся к стенке и сжал кулаки, на что его левое плечо отозвалось резкой, до огненных зайчиков в глазах болью. Он застонал.

– Не скули. Завтра тебя на базе починят. Ты нашего коновала Зинченко знаешь? Он людей по частям собирает, и они уже через пару месяцев опять в зону лезут.

Зинченко ему не помог. К вечеру следующего дня его трясло в лихорадке. Потом пошла носом кровь, и начался кровавый понос.

Морок-то понял, в чем дело еще в Старбеево. Вон, как он странно на него посмотрел, когда его в первый раз вырвало.

Господи, только бы это скорее кончилось. Из-за язв во рту он уже ничего не может есть. Кровь идет уже и из ушей и горлом.

Орловский посмотрел на квадрат окна под потолком. Свет его словно кто-то постепенно прикручивал, как прикручивают фитиль у масляной лампы. Вскоре Виктора накрыло своим черным саваном бесконечная кромешная тьма.

Глава 7
ПЕРВОЕ ДЕЛО

Москва. Советское шоссе Немчиновка. д. 25 1.05.2008 г.

– Кудрявая что ж ты не рада веселому крику гудка? Не спи, вставай, кудрявая, трам-пам-пам-па-а-ам. Страна встает со славою на встречу дня, – мурлыкал себе под нос Алексей.

Первомай. «Эту песню не задушишь, не убьешь». Из нас «Советских» это просто так не вытравишь. Хотя лично он, по известным причинам не любил коммунистические праздники. Его прадед по отцу вообще был солидным купцом, владевшим несколькими доходными домами на Хитровке и поместьем в селе Константиново, родине Есенина.

Бенедиктинский хрустнул сплетенными на затылке пальцами.

Кем бы он сейчас интересно был, если бы не октябрьский переворот? Олигархом? Владельцем небольшого, но прибыльного бизнеса? В любом случае не приходилось бы как сейчас клепать заказные статейки, чтобы свести концы с концами. Нет, конечно, на хлеб с маслом и тонким слоем икорки он зарабатывает, но как хотелось бы иметь домик в деревне на Лазурном берегу!

Правда вот бабка по отцовской линии родом из-под Надыма, где и познакомилась с дедом, отбывающим там срок, была не голубых кровей. Но досталось жене врага народа не хило. Ее Алексей еще помнил, а вот дед сгинул где-то в бескрайних просторах Сибири, оставив жену с годовалым сынком на руках.

Так что нах эти праздники. Раз день солидарности всех трудящихся, значит, будет он трудиться во имя преумножения материальных благ отдельно взятой ячейки общества.

Тьфу! Скатился-таки в большевистскую риторику.

Работать, работать! Главное, чтобы не мешали. Вот сегодня этот Сема, сосед по лестничной клетке заявился с утра посрамши с предложением «раздавить поллитра», и был послан по известному адресу, и вместо застолья Бенедиктинский зарылся по самые кончики ушей в документах, раздобытых им накануне.

«Начало этой зловещей акции было положено в декабре 1936 года, на совещании у Гитлера, где присутствовали также Гесс, Борман и Гиммлер…»

Да, в мемуарах Шелленберга обширное место отведено повествованию о задуманной и блестяще проведенной операции немецкой разведки. В ходе операции была сфабрикована и продана представителю ГПУ фальшивка, благодаря которой высшие военачальники РККА были обвинены в измене Родине, преданы суду и расстреляны. Этим немецкая разведка нанесла тяжелейший удар боеспособности Красной Армии.

В 1936 г. Гитлер учинил разнос высшим представителям наци, после чего они в свою очередь обвинили в бездействии Рейнгарда Гейдриха. В январе 1937 г. возникла идея подбросить Сталину фальшивку. Ее суть заключалась в следующем: советские генералы во главе с Тухачевским установили контакт с немецкими генералами. Советские готовят переворот против Сталина, нацистские – против Гитлера. Спецслужбы Рейха узнали об этом и готовы представить и продать Сталину обличительные документы. Фальшивые документы долго и тщательно готовили, искали пишущую машинку «такую, как в Кремле», распускали слухи. Эти слухи дошли до президента Чехословакии, потом по дипломатическим каналам до Сталина. Начались переговоры между разведкой Рейха и ведомством Ежова. Вскоре из Москвы прибыл эмиссар Ежова, который заявил о готовности купить документы о «заговоре». Гейдрих потребовал три миллиона золотых рублей. Эта сумма была выплачена ГПУ и в 1937 году документы попали на стол к Сталину. Болезненно подозрительный Сталин поверил фальшивке и произвел массовые аресты, как в высшем эшелоне армии, так и в ее рядах. Инициаторы фальшивки гордились, что нанесли удар по армии СССР и заработали на этом три миллиона золотыми червонцами.

Это, конечно не Сталинская паранойя по поводу покушений, но тоже пойдет.

«Ежевичка», как называл своего наркома «отец народов» вполне мог и сам состряпать все это дело. Правда Алексея смущало просто-таки умопомрачительное количество всяческих тайн и загадок вокруг «кровавого карлика», как называли Ежова в народе. Тот самый секретарь, в ведении которого находилась печатная машинка, на которой могла быть напечатана «фальшивка Шелленберга», застрелился в сентябре тридцать восьмого, катаясь на лодке по Москве-реке. Со второй женой «ежевички» то же дело темное.

По материалам дела выходит так, что Ежов дал одному из подчиненных статуэтку, в которой находились, якобы, таблетки, которые она затем принимала и вскоре наступила ее смерть. Но ведь зачем-то Сталин дал указание установить тщательное наблюдение за его женой, Евгенией Соломоновной Хаютиной-Гладун (Ежовой), а впоследствии в октябре тридцать восьмого года Хаютина была направлена для лечения нервно-психического заболевания в санаторий, где через месяц скончалась.

Женился Ежов на Евгении Соломоновне Файнгенберг – уроженке Гомеля по любви. К тому времени, она уже побывала замужем за журналистом Л. Хаютиным, потом – за А. Гладуном, директором московского издательства «Экономическая жизнь», но и его поменяла на «Колюшеньку» Ежова. Ей – провинциалке – нравилось играть роль хозяйки большого салона, вращаться среди знаменитых писателей и актеров. Тут мелькали В. Катаев, И. Бабель, Г. Александров, Л. Орлова, С. Эйзенштейн и другие.

Измены Ежовой-Хаютиной Бенедиктинского не удивляли. Всем известно пристрастие «железного наркома» к молодым смазливым мальчикам, которых он брал в большом количестве себе в помощники.

На суде помимо основных обвинений, бывшему наркому было предъявлено обвинение по ст. 154-а УК – «мужеложство, совершенное с применением насилия или использованием зависимого положения потерпевшего».

Ежов этого даже на следствии не отрицал.

«В октябре или ноябре 1938 года во время попоек у меня на квартире я…имел интимную связь с женой одного из своих подчиненных. И – с ее мужем, с которым я действительно имел педерастическую связь»

Или, – «Считаю необходимым довести до сведения следственных органов ряд фактов, характеризующих мое морально-бытовое разложение. Речь идет о моем давнем пороке – педерастии».

Вслед за Ежовым были арестованы его родственники и несколько сослуживцев, трое из которых – Иван Дементьев, Владимир Константинов и Яков Боярский – в разное время находились в сексуальных отношениях с бывшим наркомом.

Задолго до этого Ежова пытались лечить. В 1937 году он даже ездил в Германию, официально – для «обмена опытом» с германской полицией, а по неофициальной версии – лечиться у местных психиатров от педерастии, а потом его же обвинили в том, что он был завербован в этой поездке.

Он говорил, что – да, меня обвиняют в шпионаже в пользу Германии – когда я был в командировке в Пруссии, называет город, познакомился с таким-то человеком из министерства сельского хозяйства, ну и другими лицами, которые меня склонили к тому-то, и я им передавал некоторые секретные данные о том-то. То есть он признавал эти действия. Но бог мой, чего только не наговоришь на себя в подвалах Лубянки.

Бенедиктинский закурил.

Правда, вот слова самого Сталина подтверждают «моральный облик» Ежова. «Ежов – мерзавец! Погубил наши лучшие кадры. Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат – говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК – говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом – оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Много невинных погубил. Мы его за это расстреляли».

Ага, а сам просто агнец божий.

На закрытом заседании XX съезда партии Н.С. Хрущев назвал Ежова «преступником и наркоманом». Наверное, что-то на самом деле было.

В общем «за что боролись на то и напоролись». Кесарю – кесарево, а Ежову – Ежово.

Дело «кровавого карлика», составившее одиннадцать томов, было вынесено на закрытое заседание Военной коллегии под председательством неизменного Ульриха. На суде Ежов заявил, что признания в преступлениях были даны им в результате жесточайших избиений. По поводу обвинения в терроре он резонно говорил: «Если бы я захотел произвести террористический акт над кем-либо из членов правительства, я для этой цели никого бы не вербовал, а, используя технику, совершил бы в любой момент это гнусное дело».

В чем-то он прав.

Алексей захлопнул папку и пошел на кухню. Теперь он может отблагодарить себя порцией-другой коньячку. Не во славу пролетариата, а за здравие перспективного направления расследования. Дело-то, наконец, сдвинулось с мертвой точки.

Московская обл. База ДСО «Волна» 07.09.1938 г

С фотографии на Томсона улыбаясь смотрел веснушчатый паренек с круглыми румяными щеками и зачесанной направо челкой густых светлых волос.

– Владислав Комаров. Тот самый, – Лутц положил перед шефом ориентировку.

– Да, пора подчистить за нашими немецкими смежниками. Кого для этого готовим, – Девид взял с полки папку с личными делами «спортсменов» и, не дожидаясь ответа, ткнул в одно из них. – Предлагаю специалиста по устранению Архара и Орловского в качестве «подсадной утки».

– М-м…

– Не мычи. Знаю твое специфическое отношение к нему, но надо же парню боевого опыта набираться.

– Ян только пожал плечами.

– Они чего там, совсем охренели? Мне что, может еще губы накрасить и чулки бабские натянуть, – Виктор побагровел не столько от злости, сколько от стыда. Он представил, как Лутц ухмыляясь, потирает свои потные ладошки в предвкушении его позора. Когда Орловскому сообщили о его первом задании, он был вне себя от счастья. Все-таки эти ежедневные тренировки кого хошь достанут. А тут настоящее дело! С момента его последнего «припадка», когда подсознание закинуло его в разрушенный Калязин, прошло уже полгода, и жуткие подробности этого кошмара постепенно поблекли и отошли на второй план. Сытая монотонная жизнь на базе оказалась тем самым лекарством, вылечившим его от непонятного ужаса. Но вскоре стрелять, бороться, совершать марш-броски и корпеть над шифрами ему надоело. Хоть какое-то разнообразие вносили занятия по вербовке и редкие выезды в город с учебными заданиями по закладке подрывных устройств и слежке. А теперь…

А теперь перед ним стоит Гоша Яценко и еле сдерживается от того, чтобы не заржать.

Виктор пнул ногой стул.

– Надо будет – оденешь, – сказал его сосед по комнате и все-таки заржал.

– Пошел ты…

– Я бы на твоем месте лучше бы о другом подумал, – неожиданно тихо сказал Гоша.

– О чем?

– Об Архаре.

– Зачем?

– Ходят слухи, что его напарники долго не живут.

– Почему?

– Потому, что много знают.

– ???

– А чего тут сложного? Ты грохнул клиента. Архар тебя и концы в воду.

Орловский задумался. Да нет. Не станут его делать разменной монетой. Зачем тогда столько вкладывать в курсанта разведшколы, чтобы его потом при первом же задании пустить в расход? Но поосторожней все-таки быть стоит.

Бабье лето в этом году так и не наступило. Виктор и Владик неспешно прогуливались по Филевскому парку. Владик, с которым Орловского познакомили через его сестру, так и норовил уцепить его за руку. Виктора бросало то в жар, то в холод. Хорошо, что акция назначена на послезавтра. Еще несколько таких прогулок или вечерних чаепитий в доме у Комаровых и он собственноручно задушит этого педика. Мало того, что он был каким-то сладковато-склизким, так еще и болтливым. Вот находка для шпиона-то. И как их там, в НКВД подбирают-то? Хотя теперь Орловский понял «как». Эх!

А ведь завтра ему еще переть на вечеринку к начальнику Владика. Судя по рассказам его нового «друга» трехдневное похмелье после этого обеспечено. А тут еще Яценко, сволочь, подкалывает.

«Ты, вазелин возьми», – говорит.

Хорошо еще, что Виктор не один туда идет, а с самим Девидом. Правда, не Девид он совсем для тамошней публики, а лучший друг Исаака Бабеля – Иозеф Трухански.

– Пойдем ко мне, – Владик все-таки вцепился в его руку и горячо задышал Виктору в ухо.

– Не могу. У мня в пять отчетно-выборное собрание. Сам знаешь, что будет, если пропущу.

– Ну, тогда в выходные поехали на дачу.

– Слушай, а ты не боишься, что твой шеф о нас узнает?

– Да ему сейчас не до меня. Во-первых, он недавно себе нового помощника взял, Тиийта Рохуса какого-то, а во-вторых, у него с женой какие-то проблемы.

– Ну ладно, давай до выходных, – Орловский развернулся и зашагал к центральному выходу из парка.

– До завтра! – выдохнул ему вслед Владик.

– До завтра, – прошипел сквозь зубы Виктор.

Москва Серебряный бор. 08.09.1938 г

Подняв воротник френча, Орловский засунул руки под мышки.

Да, прогулка по Москве-реке – это не очень удачная мысль. Но что делать. На даче у Комаровых в Переделкино и леса-то настоящего рядом нет, а в тех лесопосадках, что вытянулись вдоль Минского шоссе в это время грибник, на грибнике видит грибника издалека. Так что Серебряный бор с его многочисленными протоками Москвы-реки подходил для их с Архаром дела как нельзя лучше. А жаль. Очень уж холодно на воде. Виктор подышал на посиневшие пальцы правой руки и, оглянувшись на прогуливающегося на берегу напарника, достал из-за пазухи револьвер.

Погруженный в свои мысли и ничего не подозревавший Владик, в это время, наблюдал за водомеркой, лихо скользящей по воде. В эту самую воду и шлепнулась густая темная струйка крови, вышибленная пистолетной пулей из правого виска секретаря Ежова.

Тело Владика начало заваливаться вправо и грозило вот-вот кувырнуться в Москву-реку.

Не порядок. Просто исчезновение объекта в их планы не входило. Отчетность, она везде отчетность. Вдруг они с Архаром сговорились с Владиком и позволили ему бежать? Или, что гораздо хуже, Берия кинул секретаря Ежова в одну из камер в подвалах Лубянки для выяснения некоторых обстоятельств немецкого вояжа «ежевички». А так завтра во всех газетах будет новость не о таинственном исчезновении, а о самоубийстве секретаря Ежова. А в кулуарах запустят слух о неразделенной любви между подчиненным и его шефом. Томсон уж постарается. Тем более все это не так уж и далеко от истины.

Орловский подтянул труп за ремень ближе к центру лодки, посмотрел по сторонам, вынул из кармана проспиртованный батистовый платок и, аккуратно вытерев им пистолет, вложил его в руку Владика. После этого Виктор еще раз посмотрел по сторонам и, вздохнув, осторожно перевалился через борт лодки и погрузился в воду, которая оказалась не такой уж и холодной.

Москва Тверской бульвар д. 23. 09.09.1938 г

Пластинка с веселеньким фокстротом уступила место на патефоне пластинке с ариями Шаляпина, и часть изрядно подвыпивших гостей, развалившись на диванах и креслах, принялась подвывать Федору Михайловичу.

Орловский вышел на балкон и закурил. Терпеть все это не было больше никаких сил. Квартира Ежова, превращенная его женой Евгенией Соломоновной Гладун-Хаютиной в нечто среднее между светским салоном и натуральным притоном, не понравилась ему сразу. Сдвинутые когда-то вместе и, похоже, так никогда и не возвращавшиеся обратно на свои места массивные столы из красного дерева, занимали ближнюю к балконам половину комнаты. Другая половина, приспособленная под танцы по всему периметру, была обставлена дорогой мягкой мебелью, обтянутой темно-синим под цвет портьер бархатом. Скорее всего, это был какой-то дореволюционный мебельный гарнитур, экпроприированный из одного из подмосковных поместий. По всяким секретерам, журнальным столикам и тумбочкам в огромных количествах были расставлены причудливых форм пепельницы. Вот и сейчас большинство из них уже было забито окурками, а висевший в воздухе дым еле-еле вытягивался сквозь приоткрытые двери балконов.

Столы буквально ломились от угощений. Чего здесь только не было. Названия большинства блюд Виктору были незнакомы, и из чего были приготовлены многие из них, так и осталось загадкой. Ел Орловский мало, в основном закусывал солеными грибочками водку, которую рюмку за рюмкой отправлял в рот, не дожидаясь очередного тоста.

После горячего Виктор переместился на один из диванов, где вынужден был выслушать от примостившегося рядом какого-то партийного функционера о том, на каком диване кого и сколько раз тот поимел из присутствующих здесь дам. А когда, наконец, не выдержав, Орловский встал и направился к балкону, одна из засегдатаек салона в буквальном смысле повисла у него на шее и, запустив руку под гимнастерку, попыталась увлечь его в одну из многочисленных комнат. Еле обился.

Холодный осенний ветер, оборвав тянущийся за ним шлейф из запаха духов, смешанного с перегаром, приятно холодил лицо.

– Ну что закис? – Девид Томсон, он же Иозеф Труханьски облокотился о перила рядом с ним.

– Да тошно чего-то и скучно.

– Скучно ему. Ты, мил человек, здесь на работе. Присматривайся, запоминай. Вон видишь, на кресле у рояля развалился толстяк в военной форме? Исаак Бабель. Писатель, так сказать, и по совместительству один из любовников хозяйки.

– Один из?

– Да. Только здесь их трое. Вон с барышней, у которой платье сползло почти до пояса, танцует Михаил Кольцов – известная личность, а в углу сидит нога на ногу знаменитый наш полярник Отто Юльевич Шмидт. Много здесь знаменитостей. Так и тянуться они поближе к власти, как мухи на говно. Вон Маршак, а вон Фадеев. Но они нас мало интересуют. Вот Подвойский с Косаревым – это да. К таким людям и надо подбирать ключик. А еще лучше к партийным женам. Трудно придумать что-то более естественное, чем пребывание жены возле мужа, а если эта жена интеллигентка, ненавидит работу и бездельна, то она будет огромную часть времени проводить с людьми интеллигентными – писателями, поэтами, журналистами, артистами – в том кругу, в котором и нам проще всего появляться, и в тех местах – в магазинах, ресторанах, театрах, богемных квартирах – в которых и нам с тобой неподозрительно быть. Более того, даже если кому-то и станут подозрительны ее встречи с кем-то определенным, она для НКВД сможет дать версию прошлой или настоящей, любовной связи. Какой интеллигент без любви, – Труханьски выпустил колечко дыма, тут же превращенное ветром в ничто, и ткнул окурком в напольную пепельницу, напоминающую греческую амфору.

Все то время, пока его начальник читал сою «выездную лекцию» Орловский настороженно всматривался вглубь залы, отделенной от балкона тюлевой кисеей.

– Не бойся, там ничего не слышно. Вишь, как этот хор имени Пятницкого разоряется.

И действительно. Изнутри доносились совсем уж непотребные звуки, напрочь, заглушающие голос великого русского баритона.

– В принципе ты можешь уже идти. Скоро вся эта братия расползется по комнатам. По двое, по трое…

– А вы?

– А что я? – Девид усмехнулся. – Мне не привыкать. Я во славу Британской империи своей целкости еще в пятнадцатом году лишился… О, гляди! Вот и сам хозяин явился. Сейчас-то все и начнется.

Московская область. Санаторий им. В.В. Воровского. 18.11.1938 г.

Евгения Соломоновна закончила писать и посмотрела на сердитого мужчину, ходившего вдоль стенки взад-вперед.