Текст книги "Вечный огонь"

Автор книги: Вячеслав Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава девятая

Здесь серое бесконечное небо. Нет, бывают и славные дни, особенно летом, когда из Долины Роз поднимается сюда, в горы, пряный, одуряющий запах тысяч цветов, жарит солнце, а окрестные горы раскаляются до того, что блины можно печь. И осенью, когда можно тихонько бродить по некрутым склонам, шурша опалой листвой и время от времени опускаясь на валуны – немного отдохнуть. А зимой тут худо. С гор будто скатывается резкий, пронизывающий ветер, продувает насквозь сирые улочки села с так много говорящим русскому сердцу именем Шипка. Шипка по-болгарски – шиповник. Здесь и впрямь его много на склонах, как пойдешь на прогулку, непременно штаны исклюешь острыми, как птичьи клювики, шипами…

Тяжело вздохнув, Игнатий Андреевич Шимкевич придвинул к себе открытку с надписью по-болгарски «С.Шипка. Руски Храм-паметник с семинарията». Склонился над одним из маленьких двухэтажных домиков на цветной фотографии и медленно закрасил на втором этаже третье окошко слева. Потом поставил над ним на крыше крестик и перевернул открытку чистой стороной.

«Дорогой мой сын Володя, – медленно заходил по бумаге в старческих руках карандаш. – Посылаю тебе вид моего местопребывания. Село Шипка – бывшая рус. семинария и дом болгарских сирот, сейчас рус. инвалидный дом. На втором этаже закрашено окно и над ним стоит крест, это место, где я живу и думаю о тебе. На горе чудный Храм-Памятник в рус. духе, внутри дивная живопись, иконы, золото и серебро, все сохранилось в отличном состоянии. Вниз от Храма чудный вид в Долину Роз, а еще выше Орлиное гнездо, где наши войска держали оборону против турок».

Шимкевич отложил карандаш и снова вздохнул. Как бы хотелось рассказать сыну все, что с ним приключилось за эти семь лет!.. Да как расскажешь?.. Неизвестно, дойдет ли эта безобидная открытка. Может, в Совдепии ее бросят в печь тут же, на почтамте.

…Расстрельный приговор, вынесенный Игнатию Андреевичу в 1919-м, отменили через месяц – в Минск приезжал Пилсудский, по этому поводу была амнистия. Всего лишь понизили в чине до поручника да перевели из строя на административную службу в Брест-Литовск – сиди да выписывай горох и пшено, работа непыльная. Вот только с тех пор, как случилась нежданная встреча с сыном, Игнатий Андреевич сильно сдал, часто плакал по ночам, здоровье, прежде почти безупречное, даже в германском лагере нерасшатанное, стало скорее нездоровьем. В 1922-м он вышел в отставку, а год спустя, когда узнал, что Болгария дает русским ветеранам хорошие пенсии, переехал туда. Все же страна православная, хоть и на Великой войне болгары оказались в стане противника, а жить в бывшей России, ставшей вдруг Польшей, было невыносимо…

По приезде медицинская комиссия Красного Креста определила Шимкевича-старшего в приют для престарелых и увечных воинов при храме-памятнике на Шипке. Формально храм и прилегающие к нему территории все еще считались частью России. Приют был небольшой, жили там сто двадцать таких же, как Шимкевич, бывших генералов да полковников, разными путями оказавшихся в эмиграции. Многие эвакуировались из Новороссийска, Одессы и Крыма, кто-то попал на Шипку через Германию, Латвию, Чехословакию, Грецию… Жили тихо, работали в картонажной мастерской и сувенирной лавочке, много вспоминали, много молились, былыми заслугами не хвастались, а все больше плакали. Приют всех породнил, сделал однополчанами: кавалеристов и инженеров, казаков и пушкарей, строевиков и тех, кто всю службу просидел в уездном воинском присутствии. И хоронили ушедших тоже вместе, на склоне горы, вскладчину ставили небольшие памятники на могилах. Пенсии Болгария действительно платила хорошие: до вступления в местный Союз русских ветеранов Шимкевич получал около шестисот левов в месяц, после – две тысячи. Лечиться возили бесплатно в больницы Софии.

Как складывается судьба сына в Совдепии, Игнатий Андреевич не знал. Да и жив ли?.. Может, убили его еще в 1919-м? Думать так не хотелось, и долгими бессонными ночами Шимкевич-старший вел подробные разговоры с сыном, иногда про себя, иногда вслух. Соседи внимания не обращали – все они жили в мире воспоминаний, ассоциаций, ушедшего, все оплакивали то, что осталось в прошлом и никогда, никогда не вернется…

Решение написать открытку подсказал один из жильцов дома – седоусый хмурый полковник Максимович, уроженец Одессы. Его старший сын был курсовым офицером в Корниловском военном училище, младший – полковым комиссаром в Совдепии, теперь актерствует… Страшная и обыденная история времен Гражданской. Максимович знал, что младший женился, есть уже и внучка у него, Женечка. И писал Женечке трогательные, милые письма, не зная, дойдут ли, и не заботясь об этом. «А вдруг дойдут? – объяснял он Шимкевичу. – Будет знать, что есть у нее на Шипке далекий дед».

Вот и Игнатий Андреевич решил – а ну как дойдет?.. Минск, до востребования. Наверняка сын, если он там, ходит на почту. Наверняка проверяет, нет ли корреспонденции на его имя. Пусть и похоже на бутылку, которую бросают с письмом в море, а все же и у таких писем есть читатели. Шимкевич снова вздохнул, взял карандаш, придвинул открытку.

«…Выше Храма – место упокоения, – это слово он подчеркнул, – от начала пребывания 21 декабря 23 г. по сей день погребено 9 человек за 3 года. Буду рад, если получишь этот вид. Пришлю и другие виды. Целую тебя, мой дорогой сынок. Если служишь Отечеству – служи честно».

Он помедлил и дописал последнюю фразу, уже о себе: «Вот где придется умереть».

Встал и похромал из своей прохладной маленькой кельи на первый этаж, оставить открытку у дежурного, чтобы тот сдал почтарю, когда тот приедет из Старой Загоры.

Не знал Игнатий Андреевич, что открытка, отправленная им из Болгарии хмурым декабрьским днем 1926 года, круто изменит жизнь того, кому она была адресована – Владимира Игнатьевича Шимкевича.

В жизни Владимира Шимкевича много чего успело произойти с того июльского дня 1919-го, когда мы оставили его в окопах недалеко от Минска. После того как Красная Армия оставила город, полк Шимкевича перебросили на южный фронт, против Деникина. И тут же Владимира отстранили от командования. Командиром назначили совсем молодого парнишку, из бывших рядовых, коммуниста. Куроедов, оставшийся комиссаром полка, так объяснил Шимкевичу происходящее перед отъездом на фронт:

– Тут, Владимир Игнатьевич, политический момент. Ты ж бывший капитан, понимать надо… К тому же в 17-м в ударном батальоне служил. А ну как к корниловцам перебежишь? Однополчанина какого встретишь – и привет, а пятно будет на всей дивизии. Слыхал, как в 55-й начштаба к белым перешел? То-то и оно. Так что не обижайся.

Такое отношение оскорбило Владимира, резануло по сердцу, тем более что он знал – большинство краскомов на должностях от комбата и выше служили в старой армии, и в немалых чинах. Но приказы не обсуждают. Он замкнулся и целиком сосредоточился на службе. Запасной полк, стоявший в Туле, готовили усиленно, ходили слухи, что передовые части Добровольческой армии рвутся к Москве с нешуточной скоростью. «Может, и Павел среди них? – думал Владимир. – Жив ли? Да и вообще смог ли он пробраться на Дон?» Встретились бы сейчас – бросились бы в объятия? Или же бросились бы друг на друга с кулаками?.. На Орел наступала Марковская дивизия, названная в честь того самого генерала Маркова, который летом 17-го предлагал Владимиру службу в штабе фронта. Как все перепуталось, страшно, необъяснимо перепуталось в этой жизни…

Жили в Туле в маленьком домике, окнами выходившем на кремль. Отношения в запасном полку были сухие, официальные: из офицеров был только начальник штаба, бывший капитан Потте, другие – выпускники уже советских военных курсов, общего не было с ними ничего. Варя сразу же устроилась работать в местный лазарет. Бойцов туда привозили из-под Орла и Курска. В Туле Витюшке исполнилось два годика. В свободное от службы время гуляли с ним по кремлю, ходили рыбачить на Упу – речушку, которая делит Тулу пополам.

Потом добровольцев отбросили назад на Украину, но в Туле Владимир и Варя провели еще несколько месяцев. Только в июне 1920-го Шимкевичу снова неожиданно дали под командование – нет, не полк – батальон в свежем, необстрелянном полку, и вперед, освобождать Белоруссию. В первом же бою комполка был убит, Владимир взял командование на себя, шли трудно, но теснили поляков крепко. 11 июля 1920-го освободили Минск. Наши пошли дальше, а Владимира снова попридержали в тылу, сначала в Полоцке, потом, когда подписали окончательное перемирие, перевели в Минск. Там же объявился и Семен Куроедов, которого Владимир был искренне рад видеть. Даже обнялись при встрече. Семен сбрил свою всегдашнюю бороду, отчего помолодел лет на десять, а левую руку держал немного неестественно, кривовато.

– Под Орлом, – объяснил он неохотно, – когда они танки на нас пустили. Знаешь, как страшно – ползет такая огромная дура!.. Но ничего, трехдюймовку на прямую наводку выкатили, и всего делов… – Куроедов хлопнул Шимкевича по плечу и неожиданно добавил: – А я ведь, знаешь, по тебе соскучился, командир.

– Что так? – засмеялся Владимир.

– Да ведь как, – замялся Семен. – С этим комполка новым толком и поговорить ведь не о чем было. Одна радость – коммунист! А в башке ветер, образования – с гулькин нос, военного – совсем никакого. А с тобой сам обтесываешься, учишься. Я вон до сих пор помню, что такое пон-дю-тет, – с трудом произнес он. – А чего? А того, что ты мне как-то рассказал. Так что вместе будем готовиться к грядущей битве с всемирной буржуазией.

В мае 1921-го расформировали 16-ю армию, с которой столько связывало. Фронт сокращали – оставили в его составе только 4-ю Смоленскую, 5-ю Витебскую и 8-ю Минскую стрелковые, 11-ю кавалерийскую дивизии (она вскоре ушла на Туркфронт) и 55-ю отдельную стрелковую бригаду. Начались чистки командного состава. В каждой дивизии создали аттестационную комиссию, оставляли на службе только самых проверенных и заслуженных командиров.

Конечно, Владимир волновался, когда шел на заседание этой комиссии. И лица сидевших за столом показались ему недружелюбными и придирчивыми. Начдив, комиссар дивизии, особист да еще какой-то, как говорили, проверщик из Москвы. Со стены, из рамочек, тоже недоброжелательно смотрели Ленин и нарком военных сил Троцкий. Вот сейчас, сейчас особист скажет «Ага, бывший офицер?..»

Не дав волнению проявиться на лице, Шимкевич четко козырнул, представился как положено:

– Товарищ начдив, комполка Шимкевич для прохождения аттестации прибыл.

Присутствующие переглянулись, обменялись шепотом. И вот уже сразу встали, одергивая рубахи:

– Товарищи командиры и комиссары!

В руках у начдива оказалась бумага с машинописью и красная коробочка.

– За проявленные смелость и мужество при защите социалистического Отечества от белопольских банд командир стрелкового полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии Шимкевич Владимир Игнатьевич награждается орденом Боевого Красного Знамени. – Начдив густо кашлянул, вышагнул из-за стола вперед: – От имени и по поручению Реввоенсовета Республики позвольте вручить вам, товарищ Шимкевич, вашу награду.

Владимир растерянно взглянул на красную коробочку.

– Служу трудовому народу, – наконец всплыли в памяти нужные слова.

– Вот так и служите, – усмехнулся начдив, возвращаясь за стол. – Ну что, начнем аттестацию?

Прошла она без сучка и задоринки…

Куроедов аттестацию тоже прошел. Правда, ордена ему не дали, зато направили сразу в два военвуза – Высшую инструкторскую школу в Смоленске, а оттуда в могилевский Университет имени 16-й армии. Осенью 1922-го он вернулся в полк, которым командовал Шимкевич.

Дислоцировался полк в Минске. В течение 1922–1926 годов из него так или иначе вычистили почти всех бывших офицеров старой армии, вместо них приходили молодые ребята с Могилевских пехотных, Полоцких и Витебских командных курсов. Большинство из них были направлены на учебу по партийной и комсомольской линии. Работать с ними Владимиру было поначалу трудно. Молодежь знала, что он из офицеров, и чуть ли не в лицо высказывала пренебрежение. Мудрое решение подсказал Куроедов:

– А чего это ты, Владимир Игнатьевич, свое Красное Знамя не носишь?

Шимкевич запнулся. Он и сам не знал, почему не привинчивает к рубахе законный боевой орден. К тому же других наград в СССР не было, слово «орденоносец» – высшая похвала, которую можно услышать в свой адрес. Но, может быть, именно это и мешало ему носить свою награду. Он-то привык к другим орденам, старым, которые воспринимались всеми почти как обыденность. Исключением был «Георгий».

– Так ведь Георгия за что давали? – терпеливо разъяснил Семен. – За храбрость в бою. И Красное Знамя – тоже. Так что смело носи. – И пригрозил в шутку: – Чтобы завтра же надел, понял?! Проверю, имею право!

Когда назавтра Шимкевич появился в расположении с орденом, молодые командиры словно онемели. Отношение к Владимиру резко изменилось, да и ему самому стало легче. Довольно быстро выделились лучшие – комбаты Юрий Зиборов и Сергей Крушина, один из Питера, другой из витебской деревни, но похожие, словно братья: рослые, оба кровь с молоком, даже манера разговаривать была почти одинаковой. А через год в полк прислали начальника штаба, о котором можно было мечтать. Аверьян Игнатюк сначала насторожил Шимкевича своей простонародной фамилией, но, проверив начштаба в деле, во время маневров, Владимир понял – парень хватает звезды прямо с неба, талант природный, такие начштаба на Великой войне ему не попадались.

8 апреля 1924-го Западный фронт переименовали в Западный военный округ. В том же году, но чуть позже – 20 июня – ввели новую форму одежды и знаки различия. Нарукавные нашивки сменили цветными петлицами. Владимир получил три прямоугольника на красных петлицах с черным кантом. Смотрелось довольно представительно, хотя со старыми погонами, конечно, не сравнить.

– Знаешь, как их уже успели прозвать? – подмигнул Куроедов, когда комполка и комиссар впервые увидели друг друга с новыми знаками различия. – «Шпалы»!

– Ну, тогда у нас с тобой на двоих целая железная дорога, – рассмеялся Шимкевич. – Так что желаю тебе, Семен Захарович, «ромбов» побольше.

– Ну, куда мне, – смутился Куроедов. – А вот вам они в самый раз будут, Владимир Игнатьевич!

И Вареньке новая форма понравилась. Легонько провела пальчиками по мягкому бархату петлиц. Кожу холодила медь красных «шпал».

– Комполка Шимкевич к походу в театр готов! – шутливо козырнул Владимир, осматривая себя в зеркало. – А вот вы, мадам, по-моему, еще не при параде.

– Только пальто осталось надеть.

Владимир снял с вешалки пальто, подал супруге.

Она смотрела на него в висевшее напротив зеркало каким-то странным, долгим взглядом.

– Володя.

– Да?.. – Он почувствовал, что голос ее изменился.

– Откуда это?

Он снял фуражку, недоуменно вгляделся в висок, куда указывала жена.

– Тебе же всего тридцать три…

Владимир улыбнулся.

– Ты не видела нашего начмеда. Ему тридцать семь, а головой можно в бильярд играть. Лыс как коленко.

Варя покачала головой, повернулась к мужу, ткнулась лбом ему в грудь.

– Осторожно, лицо об орден поцарапаешь, – по-прежнему с улыбкой сказал Шимкевич. Но она не поддержала шутку.

– Тебе всего тридцать три, и уже седина… – прошептала Варя чуть слышно. – Помнишь Долинского? У него тоже началось с висков.

Владимир помолчал.

– Помню. И всегда буду помнить, хотя, может, лучше и забыть.

Варя снова вздохнула, отвернулась к зеркалу. Помолчала.

– Я не хотела тебе говорить, у тебя было напряженное время на службе, но раз уж мы коснулись прошлого… Умер отец Евлогий. Рак. Завтра похороны.

– Почему ты молчала? – помедлив, спросил Владимир.

Жена пожала плечом.

– Тебя не погладят по головке, если ты пойдешь на похороны священника.

– Что за чушь, – поморщился он. – Конечно, пойдем. Он же венчал нас.

В глубине квартиры радио неожиданно грянуло какой-то военный марш. Хорошо еще, что хозяев не было, а то бы устроили скандал. С 1922-го Шимкевичи занимали небольшую комнатку в частном доме на Комаровке, и Варе удобно – до больницы пятнадцать минут пешком, – и Витьке в школу близко. Именно он и сделал радио громче, кто же еще? Семь лет всего, а обожает все армейское, марши в том числе. Самый большой друг сердечный у него – Куроедов, а любимое развлечение – с отцом в часть. Сядет рядом с дежурным и сидит как пришитый, не прогонишь. Разве что пообещаешь «наган» разобрать и снова собрать.

– Витька! – повысил голос Владимир. – Хорошо будешь себя вести без нас?

– Так точно, пап!

Сын вылетел в сени проводить родителей. Владимир и Варя никогда не спорили, на кого из них он больше похож, потому что это было очевидно. Вылитый маленький отец, что глаза, что волосы. Про себя Владимир иногда поражался, как в каких-то моментах Витька похож на деда Игнатия – очерк скул и какое-то жесткое, упрямое выражение в лице, что-то непреклонное, волевое. То, из-за чего сам Владимир и пошел когда-то в военное училище – чтобы быть таким, как отец…

– Все, мы пошли, – Варя поцеловала сына в макушку, – радио сделай потише и делай уроки, слышишь? Вернемся из театра, папа проверит.

– Будет сделано, мам, пока!

Отца Евлогия отпевали в бывшей церкви 119-го полка Владимира, на Военном кладбище – ту, старую, деревянную церковку на Ляховке, где когда-то познакомилась с батюшкой Варя, сожгло снарядом во время освобождения Минска четыре года назад. Прихожан было немного. Все они зашуганно косились на красного командира-орденоносца в таком высоком звании, пришедшего в храм. Даже священник, отпевавший отца Евлогия, нет-нет, да и чиркал по сосредоточенному лицу Владимира настороженным взглядом.

После похорон шли тихо. Накрапывал мелкий дождь, потом облака утянуло куда-то свежим ветром, и снова распогодилось. Впереди постепенно вырастал костел Святого Роха, могилы католического кладбища.

– Знаешь, он сгорел от рака в несколько недель, – негромко говорила Варя. – Я видела, как он мучился…

– Видела? – недоуменно спросил Шимкевич.

– Я два раза ходила к нему. Думала, что успею еще… Знаешь, что он мне сказал на прощание? То есть я теперь понимаю, что на прощание.

– Что?

– «Вечный огонь».

Владимир нахмурился.

– В каком это смысле? Что значит «вечный огонь»? Ад, геенна огненная?..

– Не-ет, – покачала головой Варя. – Помнишь, мы ходили к нему в семнадцатом? Он еще говорил, что у нас на двоих столько этого огня, что можно комнату осветить?

– А-а, – улыбнулся Владимир грустно. – Теперь вспомнил.

– А еще он сказал, что в тебе и во мне это никогда не угаснет, – глядя в сторону, договорила Варя. – И дальше пойдет. Что это значит, я не очень поняла, если честно…

Шимкевич улыбнулся, достал папиросы. Шедший навстречу командир с четырьмя «кубарями» в петлицах четко бросил руку к козырьку фуражки, Владимир ответил на приветствие.

– Совсем забыл сказать. – Они остановились, чтобы пропустить ломового извозчика. – Через неделю опять маневры.

– Я привыкла. Только Витьке что-нибудь интересное привези, а то он в прошлый раз чуть не разревелся.

– Ладно, – почесал затылок Шимкевич, – придется какой-нибудь осколок на полигоне прихватить, что ли.

Глава десятая

– Товарищ полковник, разрешите обратиться!

Шимкевич поднял голову. Летчик, капитан, загорелый как черт – значит, не первый день в Испании. И лицо вроде бы знакомое. Впрочем, мало ли где могли встречаться?..

– Слушаю.

– Вам приказ. – И протянул пыльный коричневый пакет.

Владимир Игнатьевич нахмурился. Что за блажь такая – нарочный в капитанском звании, да еще летчик?.. Шимкевич разорвал тонкую бумагу, вынул лист, на котором бледно проступали отстуканные на машинке буквы. Внизу стояли подписи Петерса и Антонова-Овсеенко – людей, которые отвечали в Испании за все.

Домой. Зачем отзывают, почему – непонятно. Ясно одно: домой. К Варе, к Витюшке… Впрочем, какой он Витюшка, здоровый хлопец уже, девятнадцать лет, курсант Минского военно-пехотного училища имени Калинина, Виктор Владимирович…

Полковник устало сдвинул на затылок фуражку, помял ладонью загорелый лоб. Летчик не уходил, смотрел выжидающе, словно о чем-то знал и должен был сообщить ему.

В Испанию полковника Владимира Шимкевича направили осенью 1936-го. Накануне, на маневрах в присутствии Тухачевского, его полк был признан лучшим в дивизии – ночная операция по форсированию водной преграды с последующим прорывом укрепполосы противника прошла так, что на командном пункте все зааплодировали. Маршал лично вручил Шимкевичу золотые часы с гравировкой. Уже потом, после отъезда Тухачевского, в «Красноармейской правде», газете Белорусского военного округа, дали небольшую статью про Шимкевича под заголовком «Учимся бить врага по-сталински». А потом вызвал к себе комдив, его обычно румяное лицо было бледнее обыкновенного, глаза смотрели как-то уклончиво, непонятно:

– Ну что, покажешь, как бить врага по-сталински в реальных условиях?

Испания. Он сразу понял это, и снова поднялось под ложечкой давно не слыханное, занозистое: война, война… Не маневры, когда условный противник, «синие», которые учились по тем же учебникам и воюют по тем же правилам. Все взаправду.

– Так точно, товарищ комдив!

Варя провожала до Одессы. Оттуда нужно было плыть пароходом. Гуляли по Приморскому бульвару, стояли у Дюка, снялись на память у бойкого старичка, сидевшего на верхней площадке Потемкинской лестницы… Внизу были порт, море. И так сладко пахли акации, так шелестели платаны над головой, что не верилось в скорую разлуку.

– Витюшке я не сказала, – произнесла Варя, глядя в сторону. – Расстроится еще. Как-нибудь потом, при случае…

– Ну что за глупости? – поморщился Владимир Игнатьевич. – Взрослый же парень, будущий командир. Он все поймет, приказ есть приказ.

– Не лезь никуда без надобности, – вздохнула жена, касаясь рукой ордена Красного Знамени на гимнастерке. – И пиши чаще. А я буду ждать…

Советские военные советники в Испании воевали под псевдонимами. У него было имя «Игнасио». Как у отца, подумал Владимир, когда уже на пароходе, качавшемся в Средиземном море, ему сообщили его псевдоним.

А потом было много всего. Бои под Гвадалахарой, первые германские танки, увиденные им – юркие маленькие Т-II, которые наши «двадцатьшестерки» и БТшки жгли словно стоги сена, терпкое густое вино, которое пили с Каролем Сверчевским в какой-то заброшенной усадьбе на берегу реки Тахо… И тот незабываемый пленный, которого взяли в жестокой рукопашной, израненный, с трудом сидевший на стуле.

Он был русским. Упрямые скулы, косой, полный достоинства и презрения взгляд. На нем была потрепанная испанская форма с погонами теньенте (лейтенанта), а в речи часто звучали французские слова.

– Фамилия вашего командира? – спросил у него Шимкевич.

– Подполковник Долинский.

Мало ли Долинских на свете? Но Владимира словно ошпарило этой фамилией. Паша?.. Жив?..

– Павел Ильич Долинский? – спросил он утверждающе.

Пленный удивленно сморгнул.

– Oui. А откуда…

– Если знаете, расскажите его боевую биографию, – тихо, сухо попросил Шимкевич.

Пленный гордо вскинул бледное от потери крови лицо. Присутствующий при разговоре особист чуть слышно хмыкнул и качнул головой.

– Зачем вам это? Павел Ильич не имеет ничего общего с большевиками.

– Пожалуйста, – еще тише произнес Владимир.

А потом он долго курил в одиночестве. Пленного давно увели. Пашка, Пашка, друг сердечный… Последний мой командир в старой армии, в Ударном батальоне еще. Кинули бы на фронт против Деникина в августе 19-го, и могли бы с тобой запросто встретиться, ты ведь брал Орел, а потом отступал, когда били тебя советские латышские да эстонские дивизии… Я гнал поляков из Минска, а ты в это время рыл укрепления на Перекопе. И уплыл оттуда в ноябре 20-го, плача злыми слезами – сначала Константинополь, потом Черногория, рудники, переезд в Бельгию на завод, и вот теперь – Испания, вместе с генералом Франко в смертный бой с мировым коммунизмом…

«Это образец офицера, – всплыл в памяти сжатый, упрямый голос русского пленного. – Я за ним в огонь и воду пойду». Верю я тебе, парень. Верю. И где отыскать в сердце слова осуждения для друга, который поступил так, как велел ему долг офицера, та самая честь, о которой сказал, умирая летом 17-го, капитан Гогенава?

– …Товарищ полковник, – негромко окликнул Шимкевича летчик, – самолет в порт вылетает через полчаса. Пожалуйста, поторопитесь.

Значит, знал, что за приказ?.. Знал заранее? Что-то сухое, острое больно царапнуло внутри коготками и враз затихло.

– Подождите снаружи, капитан, – резко приказал Владимир Игнатьевич, складывая бумагу и поднимаясь. – Я буду готов через пять минут.

Огромный ребрастый Г-2 – пассажирская версия бомбардировщика ТБ-3 – утомительно долго ревел моторами, заруливая на посадку. Наконец командир самолета выглянул из своего закутка, кивнул, со звоном коснулась порожка железная лестница, и розовощекий круглолицый лейтенант (таким же будет его Витька через год), сияя, скрипя новенькой портупеей, кинул ладонь к козырьку:

– Здравия желаю, товарищ полковник, добро пожаловать на Родину!

Машина, огромный открытый «Бьюик», ждала тут же. Лейтенант уселся рядом на обитое серым плюшем мягкое сиденье:

– Провезем вас нарочно по главным улицам, товарищ полковник. Растет, хорошеет наша столица на глазах! Давно не бывали в Москве?

Шимкевич молчал, оглядывался. В Москве он не был ни разу, только в хронике видел, да и вообще был уверен, что сразу же из Одесского порта выедет домой, в Минск. Однако в предписании, которое вручили ему в штабе ОдВО, четко стояло – в Москву. «В Кремль», – понял Владимир Игнатьевич, когда «Бьюик» по улице Горького выскочил у Исторического музея. Мелькнула на мгновение шальная мысль – а вдруг удастся увидеть товарища Сталина, но тут же пропала. Что за дело Сталину до какого-то полковника? У вождя наверняка весь день расписан не по минутам, по секундам даже…

Часовые смотрели на смуглого полковника-орденоносца с уважением, держались вежливо, но документы проверяли, как положено. Отобрали оружие. А потом – знакомое по фотографиям лицо Калинина. В углу суетился корреспондент, дважды вспыхнула лампа блица. Калинин недовольно сощурился, косясь на оператора.

– За образцовое выполнение особо важного правительственного задания и проявленные при этом мужество и героизм наградить полковника Шимкевича Владимира Игнатьевича орденом Красной Звезды и представить к воинскому званию «комбриг». Поздравляю вас, товарищ комбриг!

Владимир Игнатьевич осторожно пожал сухонькую ладонь всенародного старосты, принял коробочку с орденом.

– Служу трудовому народу!

…До минского поезда было еще полдня. Поговорив по телефону с женой, Владимир Игнатьевич вышел из Главпочтамта, зажмурился на солнце. И здесь, в Москве, оно умеет быть жгучим, как в Гвадалахаре. Скорей бы домой… Сначала пожалел, что Витьку не отпустили для встречи с отцом на вокзале, а потом порадовался: так и надо, пускай привыкает, служба есть служба.

Варя встречала на перроне, с цветами и со слезами. Владимир увидел ее еще из окна вагона. Прохладные щеки, нежные родные губы, и пусть чуточку резче, чем раньше, обозначились морщинки у глаз, все равно – самое любимое, ненаглядное лицо. А сбоку уже неловко, по-медвежьи подступал, держа в руках букет, словно веник, полковой комиссар Семен Куроедов. И тоже облапил, посапывая, все же волновался, чертяка, за старого сослуживца.

– Ну как ты? Живой? В «Правде» было – тебе комбрига дали?

– Считай, еще не дали. Сначала ведь надо обмыть…

– Ну все! – махнула рукой Варя. – Прозвучало слово «обмыть».

– Варвара Петровна, ну что вы как неродная? – рассмеялся Куроедов. – Или не знаете наших обычаев? Комбриг не комбриг, пока свой утопающий «ромбик» из стакана не спасет! А тут еще и орден новый!

– Ладно, ладно, сначала домой, пошли на такси, испанец.

…Обмывать «ромбики» заодно с орденом и счастливым возвращением решили, само собой, на природе – лето пылало, в Минске находиться было невозможно. Поехали в Лошицу, раскинули скатерть-самобранку на бережку, в тени дряхлых, дуплистых ив. Ритуал обмывания новых знаков различия вошел в моду в середине 20-х, когда «кубари», «шпалы» и «ромбы» только появились, а с 1935-го, когда ввели воинские звания вместо категорий – тогда появился давно забытый «майор», «лейтенант» вместо подпоручика, прямо как на флоте, а вот привычного «подполковника» почему-то вводить не стали, – этот обычай стал уже незыблемым, прочным. В каждом округе были свои вариации. В Белорусском, к примеру, полагалось до «обмывки» величать командира старым званием, хоть уже и приказ об этом был. Армейские традиции – вещь суровая, против них не попрешь.

Полковой комиссар Куроедов бережно подхватил со скатерти-самобранки новенький красный ромбик, взвесил его на ладони и так же бережно опустил в граненый стакан, доверху налитый водкой. Все это время Владимир должен был, по неписаной традиции, сидеть с постным, незаинтересованным лицом. Мол, вы там чем-то таким, дорогие сослуживцы, занимаетесь, ну и занимайтесь себе, а мое дело сторона.

– Товарищи командиры и политработники, – тоже подчеркнуто незаинтересованно, строго проговорил Куроедов, – прошу выпить и закусить.

Пили без тоста, не чокаясь. Так положено. Ледяная водка обожгла горло, и Владимир Игнатьевич почувствовал, как холодный скользкий ромбик, скользнув по стенке стакана, коснулся его губ.

А Куроедов уже наливал второй стакан. А как же иначе?.. Ромбов-то два. Каждому нужно оказать уважение.

– Товарищи командиры и политработники…

И этот стакан командный и начальствующий состав полка пил без эмоций, молча. А Куроедов, проглотивший водку залпом, не морщась, следил за тем, как движется ромбик вниз, по стенке стакана, к губам новоиспеченного комбрига. Вот он коснулся губ. Шимкевич поставил пустой стакан на скатерть и аккуратно положил рядом оба мокрых ромбика.

– Вот теперь нашего полку прибыло! – удовлетворенно подытожил Куроедов.

И сразу же за импровизированным столом вспыхнул смех. Зазвенели бутылки, со всех сторон потянулись к Шимкевичу ставшие родными за многие годы лица, зазвучали поздравления. Теперь, после завершения ритуала, можно было и расслабиться. Закуска на скатерти самая немудреная и вкусная, какую только можно придумать, – вареная бульба, капуста квашеная, огурчики и, чудо из чудес, огромная, с пылу с жару гора драников. Это уж расстаралась Варя, тоже обычай – стол для новоиспеченного готовит жена, если она имеется, конечно.

– С новым вас званием, товарищ комбриг!

– Поздравляю, Владимир Игнатьевич! – Это майор Юра Зиборов.

– С возвращением из Испании, Владимир Игнатьевич, и с первыми ромбами! – Это майор Сережа Крушина.