Текст книги "Хан с лицом странника"

Автор книги: Вячеслав Софронов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Все кинулись с горящими ветками в руках к лесу, низко пригнувшись и выкрикивая кто что мог. Едигир внимательно всматривался в сибирцев, собравшихся в одну кучу и пытавшихся разобраться, кто это голосит у них за спиной. "Сейчас повалят сюда, – подумал он, доставая стрелу, – трудно придется. Догадался бы Грибан ударить по ним в это время и мои бы не дрогнули, не разбежались".

И точно. Десятка два сибирцев, рассеявшись меж деревьями, двинулись по направлению к ним. Едигир прицелился и, выбрав переднего, пустил стрелу. Тот закачался и, схватившись за горло, тяжело упал. С деревьев ударили Герасим и Богдан – еще двое закричали, взмахнув руками. Остальные притаились меж соснами, изготовив луки к бою. И словно услышав призыв Едигира, грянули один за другим выстрелы с противоположной стороны. Сибирцы заметались, попятились назад. В это время от земли начал подниматься густой дым подожженной травы, в разных местах взметнулось пламя.

Едигиру вспомнилось, как когда-то верный Нур пытался спасти его и также поджег лес на берегу Тобола. Когда это было…

– Побежали, – закричал сверху Богдан, не пытаясь скрыть радости, – бегут!

Едигир и сам видел, как те торопливо откатывались в сторону лагеря. Он и предполагал, что они не выдержали нападения с двух сторон и дрогнут.

– Пошли к нашим, – крикнул спустившийся вниз Герасим, – а то сейчас тут жарко будет.

Ведя за повод гнедого, вздрагивающего от потрескивающего вокруг огня, Едигир с мужиками, пригнувшись, пробирались в ту сторону, откуда звучали выстрелы. Увидели небольшой холм, за которым виднелись головы нескольких человек.

– Не стреляйте, свои! – крикнул Герасим, указывая рукой на вершину холма, откуда взвился дымок выстрела.

Они бросились, не разбирая дороги, к холму. Едигир остановился, пытаясь оценить выбранную позицию, и отметил, что лучшего укрытия не найти, откуда бы столь удачно простреливались все подходы. Сибирцы, верно, поджидали темноты, чтоб взять их без лишних потерь и теперь отошли к лагерю, напуганные больше огнем, чем жалкой горсткой людей, оказавших неожиданное сопротивление. Теперь он окончательно убедился в пользе ружей, которые хороши и удобны при обороне, и решил, что обязательно обзаведется пищалью при первой же возможности.

Он еще раз огляделся и вдруг заметил на фоне все сильнее разгорающегося пламени человеческую фигуру, мелькнувшую за толстой раздвоенной по стволу сосной. Он успел пригнуться, юркнув под брюхо гнедого, как тонко пропела стрела, пролетевшая над ним. И хотя спасительный холм был совсем рядом, но какая-то внутренняя ярость, копившаяся долгое время и никак не желавшая успокоиться, затаиться, уснуть, как черные гадюки заползают на зиму в глубокие норы до первого тепла, плеснулась в нем, ударила в голову. И он уже не помнил, как очутился на коне, как выхватил саблю и поскакал, низко пригнувшись, навстречу стрелявшему.

Стрела пропела рядом, но он не услышал ее писка, с силой осадил коня, подняв на дыбы, возле раздвоенной сосны и бросился на стрелка. Он безошибочно узнал красномордого Тугарина, который совсем недавно сбежал от них. И тот узнал Едигира, злобно выкрикивая бранные слова, отбросил лук и взмахнул боевым топором с длинной изогнутой рукоятью.

Едигир ловко увернулся от первого удара, прижавшись спиной к дереву. Тогда Тугарин, обхватив рукоять обеими руками, замахнулся топором, словно хотел перерубить не только Едигира, но и оба ствола сосны. Бзик! Со свистом лезвие разрезало воздух, пройдя возле самого уха отпрянувшего в сторону Едигира. Он рубанул с плеча по ненавистной расплывшейся красным пятном морде противника, но Тугарин удачно заслонился, подставив рукоять топора, приговаривая:

– Сейчас я тебя уложу! Тварь подколодная! – и вновь закрутил топором перед собой, силясь достать Едигира.

– На! На! – сыпались удары. Топор, которым Тугарин владел в совершенстве, мелькал на волосок от головы Едигира, успевавшего отскочить, увернуться, подставить саблю. Надеясь несколькими ударами разделаться с противником, выложив все силы в начале схватки, Тугарин запыхался. Теперь он уже не нападал, а тяжело отдуваясь, прикрывал голову и плечи от искрометных сабельных ударов.

– А вот тебе! А вот тебе! – выкрикивал Едигир, взмахивая саблей и уже несколько раз доставал Тугарина то по плечу, то по боку. Но, видимо, у того под одеждой была надета кольчуга и сабля со звоном отскакивала назад.

– Вот оно что… – понял Едигир и прищурил глаза, выбирая место для удара, направил саблю вниз. Тугарин, чье лицо было обильно залито потом, поспешил прикрыть ноги и опустил топор вниз и тут Едигир, изменив движение, с оттяжкой рубанул по кисти левой руки.

– Ай! – раздался протяжный крик и топор упал на землю.

Тугарин с побледневшим лицом прижался к стволу, пытаясь унять кровь. К ним уже бежали мужики с ружьями наперевес.

– Я же говорил, мне его оставь, – в запальчивости кричал Богдан Шумилка, подбежавший с копьем в руках.

– Бери, – кивнул Едигир, – он твой. Делай, чего хочешь. Мне он не нужен.

Богдан замахнулся на разом побледневшего Тугарина копьем, который даже не попытался уклониться, а лишь прикрыл веки.

– Да пусть он подохнет, как собака, – остановил брата Герасим, – вишь как кровь хлещет. Все одно, помрет.

Мужики, сгрудившись, с брезгливостью смотрели на него, но никто не двинулся с места, чтобы помочь ему перевязать рану.

– Будьте вы все прокляты! – злобно выкрикнул тот. – Ненавижу вас всех! Встретимся еще! Встре-е-е… – и, теряя сознание, упал на землю.

– Пошли, пока друзья его не вернулись, – тронул Едигира за плечо Грибан Иванов, – сам-то не ранен?

Но он лишь насмешливо глянул на сморщенное, покрытое пороховой гарью лицо Грибана и, ничего не ответив, пошел к гнедому, отирая на ходу сабельное лезвие.

Пополнившийся отряд Едигир вел обратно с осторожностью, не рискуя идти старой тропе, пробираясь прямиком через увалы и многочисленные речушки. Ночевали в глухом лесу, не разводя огня. Сам он почти не спал, прислушиваясь ночью к лесным шорохам и звукам. На вторую ночь пошел нудный, затяжной дождь, не стихавший всю дорогу. Лишь на третий день к полудню вышли к стенам городка. Сторожевые ворота, несмотря на дневное время, были наглухо заперты. Дождь хлестал по тесовым крышам, стекая по бревнам, вился тонкими ручейками по глинистой земле.

Узнав своих, сторожа открыли калитку. Они устало брели по раскисшим улочкам городка, тяжело поднимая ноги с налипшей на сапоги грязью, промокшие и голодные. Захлопали ворота, заворчали собаки и, прикрываясь от дождя кто чем мог, навстречу им выбегали люди.

– Наконец-то вернулись, добрались, слава Богу!

– А мы уж и не чаяли вас увидеть!

– Заходите посушиться! Милости просим!

Женщины, утирая слезы смешанные с дождем, бросались к мужьям, обнимая и целуя, вели в дом.

Едигир шел впереди, изредка поглядывая на возбужденные радостные лица жителей городка. С каждым шагом ему становилось все горше от сознания, что никто не выйдет встречать, не кинется на шею, не потянет в теплый уютный дом, усаживая за стол. Снова появилась тупая боль в голове, о которой он забыл во время лесных странствий, смертельно хотелось спать.

Неожиданно он замедлил шаг. На краю дороги, прикрывшись от дождя куском старого уже насквозь промокшего холста, стояли Алена с Евдокией.

– Заходи в дом, Василий! – крикнула Алена. – Ждем, ждем…,-улыбнулась Дуся.

Но тут он увидел спешившего к нему Ефима Звягина, шагающего широко и размашисто.

– Воевода к себе звал. Там с твоих краев люди прибыли, сообщил он Едигиру, – иди не мешкая.

Об отношениях с врагами

Из двух государей, которые находятся между собой в дружеских отношениях, следует прибегать к тому, с которым ищущий союза более дружен, и к тому, который является расположенным. Желающий победить должен применять шесть методов политики сообразно со своими силами.

С равными ему по силе и с более сильным надобно пребывать в мире. С более слабым может воевать. Ведь тот, кто воюет с более слабым, имеет успех, будучи подобен камню, разбивающему глиняный сосуд.

Если более слабый не желает мира, то следует вести себя, как будто покоряешься силе, или же применять хитрые методы, пока не представиться случай усилиться самому.

Если же равный не желает мира, то нужно причинить ему вред в той мере, в какой тот вредит государю. Ибо огонь сплавляет металлы и не может не накаленное железо соединиться с другим железом.

Из древнего восточного манускрипта

ТЕЛЬЮГАН[11]11
  коршун, ловчий сокол


[Закрыть]

Кучум не мог уснуть несколько последних ночей подряд. Сон не шел к нему, как не идет к блуждающему по тайге охотнику удача. Он долго ворочался, пробовал укрыться с головой, чтобы прогнать прочь ночные шорохи, доносившиеся в шатер снаружи, но ничего не помогало. Ему казалось, будто кто-то ходит вокруг шатра и все выбирает момент, ждет, притаившись рядом, а потом также неслышно крадучись, подберется к нему и задушит. Больше всего он боялся умереть именно во сне. Была какая-то жуткая закономерность в событиях, происходящих с ним, и сном, убегающим, как хитрая лиса от собаки.

Кучуму не верилось, что он наконец-то стал полновластным ханом и властелином сибирской земли. Когда вокруг были враги и приходилось порой засыпать в седле, то сон сам находил его, стоило лишь закрыть глаза. Теперь же, когда долгожданный мир и покой установились не только в Кашлыке, но и во всех соседних улусах, непонятное беспокойство овладело ханом. Он стал бояться смерти…

Лежа на душистых, слегка увядших ворохах травы, которые меняли для него каждый день, он пытался отыскать причину тревоги. Слово "страх" он боялся даже произносить и гнал его от себя Он мог его, это слово, применить к кому-то другому, но только не к себе. И чем дольше он оставался в полузабытьи, тем больше странных образов и лиц проплывало перед ним – это были отец, брат, сестра, Алтанай. Иногда они появлялись все вместе, но чаще поодиночке, сменяя один другого. И с каждым из них он беседовал, пытаясь осторожно выяснить причины их появления. Но слова, произносимые ими, ничего не могли объяснить, не давали разгадки его бессоннице и ночному беспокойству.

Стоило ему чуть задремать, как он тут же сквозь сон, слышал чьи-то крадущиеся шаги, и руки сами тянулись к лежавшей рядом сабле. Он вздрагивал, открывал глаза, осторожно подкрадывался к пологу шатра и выглядывал наружу. Но там, мерно покачиваясь на широко расставленных ногах, стояли, подремывая, два стражника. Кучум негромко кашлял, проверяя их, они вздрагивали, оглядываясь по сторонам, но поняв, что то кашель их властелина, успокаивались и продолжали так же мерно покачиваться, опираясь на копье.

А он ползком возвращался на место, злясь на себя и весь мир. Долго устраивался на своем ложе, чуть постанывая и тяжело вздыхая, вытягивался и вновь начинал ждать, когда послышатся мягкие, крадущиеся шаги того, пришедшего за его жизнью.

Порой ему казалось, что дело в непонятной болезни, названия которой он не знал. Приложив руку к сердцу, считал равномерные удары, пытаясь уловить неправильность в его бесконечной и бесперебойной работе. Но сердце, как бы издеваясь, билось четко, плавно разгоняя кровь по телу, послушно и без напряжения, как это делает река, направляя волны на песчаный берег, откатываясь назад и вновь устремляясь к нему, не переставая без устали выполнять свою однообразную каждодневную работу.

Он ощупал руками живот, помял его, будто именно там находилась причина беспокойства. Но, не найдя ничего в нем, переходил к ногам, растирая колени и икры. Ноги действительно болели и ныли, начиная от коленей и до ступней. Раньше как-то не было времени обращать внимание на подобные пустяки, но именно теперь, когда он был всецело предоставлен самому себе, ощущал болезненность их. Он шевелил пальцами, пытаясь в ночном сумраке разглядеть ноги, садился и ощупывал каждый палец в отдельности.

В одну из таких бессонных ночей, убедившись, что опять не уснет, кликнул стражника и велел позвать старуху, что лечила раненых нукеров и готовила разные отвары. Та вскоре появилась, торопливо заправляя под платок длинные пряди седых волос, побрякивая свисающим сзади монистом.

– Прости, старая, что разбудил. Не спится мне, которую ночь уже. А сегодня совсем невмоготу стало. Ноги болят. Погляди…

– Чего же хан раньше мне не сказал о своей беде? – зашамкала старая знахарка, опускаясь возле него на колени и взяв сухими горячими рукам ступню. – Я бы хану отвар приготовила такой, что два дня и две ночи спал как убитый…

– Замолчи! Я не дите, чтоб отвары твои пить. Знавал я таких воинов, что, выпив отвар, больше и не просыпались. Осмотри лучше ноги. – Перебил он ее, сам удивляясь собственной злости, мгновенно вспыхнувшей в нем, как сухая трава на весеннем косогоре.

Старуха испуганно втянула голову в узкие плечи и, прикусив бескровные губы, начала мять ступни, затем и голени ног, по очереди приставляя ханскую пятку к своей впалой груди.

Кучуму сделалось легче от мягких, неторопливых рук знахарки и успел подумать, что зря обидел ее, как незаметно для себя погрузился в сон. Когда он открыл глаза, солнце уже начало обычный дневной путь по небу и в городке слышался привычный шум занятых работой людей. Знахарка сидела неподалеку от него на корточках, обхватив колени сухими, почерневшими от загара, морщинистыми руками.

– Иди к себе, – проронил Кучум сквозь зубы, испытывая неловкость от ее присутствия, – вечером опять придешь.

– Хан разрешит сказать слово старой женщине? – подняла та голову. – Можно совет дам? Хан не обидится?

– Говори, – кивнул он головой, – только про отвары свои забудь.

– Хану молодой отвар нужен. Правильно хан вчера сказал, что не дите. Мужчина! Ох, какой мужчина! Была бы Бибига молодой девкой, то смогла бы ему помочь, – глаза старухи неожиданно блеснули при этих словах и все лицо озарилось мечтательной улыбкой, – а так, хан сам может любую выбрать. Вон их, сколько кругом! И всякая рада будет к нему в шатер войти, до утра остаться с таким мужчиной. Ай, какой красавец мужчина!

– Пошла вон, старая, – крикнул Кучум и запустил в нее сапогом, пытаясь скрыть смущение, которое вызвали у него слова знахарки.

– Пусть хан помнит слова старой Бибиги, – стремительно выскакивая из шатра, крикнула она, – то лучшее лекарство… – И отвратительно захихикала, оказавшись снаружи.

Старухины слова он вспомнил после обеда, когда зашел в шатер Самбулы, носившей в себе уже третьего ребенка. Она сидела на подушках в окружении женщин, занятых шитьем. Увидев вошедшего мужа, попробовала встать, но застонала, придерживая руками выступающий из-под халата живот. Капельки пота поблескивали на бледном круглом лице, и Кучум подбежал, чтоб помочь, испытывая острую жалость к ее страданиям.

– Скоро уже? – спросил шепотом, глянув на сидевших вокруг женщин.

Самбула сделала знак, чтобы женщины вышли, и только после этого тихо заговорила:

– Видно, скоро. Сам наружу просится. Послушай… – И потянула его левую руку к животу.

Но Кучум отдернул руку, словно испугался чего и отошел, присев на подушку.

– Ты ведь знаешь, не люблю я этого. Вот родишь, тогда возьму на руки. А сейчас зачем ему мешать, беспокоить? Сын будет?

– Сын… – Самбула как-то сжалась, опустив низко голову.

– Чего же в том, году дочку родила? Мне много сыновей нужно, чтобы было кому все оставить. Поняла? А то придется еще одну жену взять. Если и на этот раз девочку родишь, то точно, возьму молодую девку.

– Бери, – покорно отозвалась Самбула, не поднимая головы, – тебе видней. Видно, я плохая жена…

– Хватит плакаться. Вон, какого богатыря родила. А? Знаешь, как я рад был? Но мне десятерых таких надо, как наш сын Алей.

– Эта девочка будет, – неожиданно уверенно проговорила Самбула. – Женись. Но и та, другая, десятерых не родит. Мальчики реже родятся. Я не виновата… – И она тихонько, почти беззвучно заплакала, торопливо вытирая слезинки краешком платка.

– Тьфу, на вас! – Кучум резко поднялся. – Только выть и умеете! – И торопливо пошел из шатра.

Женщины никуда не уходили, они стояли тут же у входа, опустив глаза в землю. Широко шагая, он промчался мимо со злостью посмотрев на них, опять не понимая, почему он злится, почему не по душе слова Самбулы. Ведь на то воля Аллаха, что дочь родилась после Алея. На все воля Аллаха…

Навстречу ему попалась привезенная послами пленница, о которой он совсем забыл за ежедневными хлопотами. Девушка несла воду с реки, придерживая двумя руками кувшин. Ее босые ноги мягко ступали в белесую пыль на мгновение показываясь из-под длинного грубой работы платья. Кучум остановился, ожидая пока девушка подойдет, ждал, что она остановится и поклонится, как это делали женщины городка при встрече с ним. Но она, опустив глаза и делая вид, будто не заметила хана, не спеша и не сбавляя шага прошествовала мимо. Ее плавная походка и едва заметно покачивающиеся бедра, длинная, чуть тронутая загаром шея, делали девушку похожей на журавля, что столь же неторопливо вышагивает по болоту.

– Эй, – крикнул он, вспоминая ее имя, – почему не приветствуешь своего хозяина? – но слова его повисли в воздухе. Девушка не остановилась, то ли не расслышав, то ли не поняв его слов.

"Как же ее зовут?" – подумал он, но так и не припомнив, пошел дальше. Хан наткнулся на улыбчивого Тураша, который еще издали начал улыбаться и кланяться, увидев хана.

– Когда на охоту едем? – спросил, почтительно отступая и не переставая кланяться, Тураш.

– Скоро, скоро, – ответил Кучум, продолжая думать о чем-то своем, – а ты, случаем, не знаешь, как русскую девку зовут?

– Как не знать? Тураш все должен знать. На то и охотник. Хан сам говорил: смотри, слушай, запоминай…

– Так говори, – Кучум недобро посмотрел на него, выставив вперед подбородок, пощелкивая пальцами, – чего тянешь?!

– Сейчас, хан, сейчас, – Тураш запустил грязную пятерню под шапку, сдвинув ее на ухо, – очень трудное имя у девки. Как всех лошадей у хана зовут – помню, как соколов моих зовут – тоже помню, а как девку ту зовут – тоже помнил, но имя такое… Да и зачем мне помнить, как ханскую невольницу зовут? – неожиданно закончил он, лукаво улыбаясь. – Хан проверить решил, верно, да? А потом скажет: "Почему Тураш знает, как имя моей девки? Надо последить за ним!" Точно говорю? Угадал? Турашу других девок хватает. Зачем ему ханская девка…

– Дурак! – и Кучум сгоряча двинул в улыбчивое лицо, сбив шапку на землю. – Пойди и узнай, как ее зовут.

– Раз надо – узнаю, – испуганно залепетал Тураш, и подхватив с земли шапку, со всех ног кинулся за невольницей, которая уже скрылась из вида.

Кучум в очередной раз, не находя причины выпиравшей из него злости, направился к своему шатру, думая, что действительно неплохо бы отправиться вечером на утиную охоту. Благо молодая птица уже встает на крыло и ловчим соколам не придется долго искать добычу, и твердо решил сегодня же, не мешкая, отправиться на ближайшее озеро и там заночевать.

У шатра его дожидался брадобрей Халик, который являлся к нему каждое утро. Но сегодня Кучум совсем забыл о нем, еще не придя в себя после тяжелого сна. Коротышка держал на коленях медный тазик, поблескивающий на солнце, и о чем-то беседовал со стражниками. Увидев приближающегося хана, он захлопал в пухлые ладоши и громко закричал:

– О, мой хан! Как я скучал без тебя! И солнце не так ярко светит для бедного Халика. Почему хан не улыбается и не зовет его к себе? Или я обидел чем моего хана? Пусть тогда хан возьмет мою острую бритву и отрежет мне ухо, но только простит меня и снова начнет улыбаться.

– Я твой длинный язык отрежу! Болтаешь, как баба, – раздраженно проворчал Кучум, проходя в шатер.

Халик вкатился следом за ним, не переставая щебетать.

– Что пользы хану от моего непутевого языка? Кто тогда скажет ему правду? Кто утешит в тяжелый день? А что я болтаю как баба, так тут он опять прав. Мужчина тот, кто имеет жену и детей. А у бедного Халика нет жены и, верно, никогда не будет. Кому я нужен такой? – не переставая сыпать словами, брадобрей меж тем суетился вокруг усевшегося на подушки Кучума. Помог снять ему сапоги, халат и, разложив свои инструменты, юркнул вон из шатра. Через несколько секунд он вернулся, бережно неся в тазике горячую воду. Не успел Халик приступить к бритью, как в шатер просунулась голова улыбающегося Тураша, и он громко прошептал:

– Ана! – выразительно вращая при этом глазами.

– Что? – не понял Кучум.

– Ана, – повторил тот. И произнес по складам – Ана. Девку так зовут.

– А-а-а, – равнодушно протянул Кучум, уже забыв данное тому поручение, – иди, готовься к охоте. Прямо сейчас и поедем. Сам реши, на какое озеро ехать.

– Ага! – глаза Тураша радостно сверкнули, и он исчез.

– Дурак он, твой Тураш, неожиданно спокойно и без обычных своих ужимок произнес Халик, – неправильно сказал имя русской девки.

– Что? – удивился Кучум не столько тому, что коротышка знает имя невольницы, а скорее серьезности его тона. – Как, говоришь, имя ее?

– Анна, – так же спокойно ответил брадобрей, орудуя маленькими щипчиками над ханской головой, – нас же с ней вместе везли, вот и узнал ее имя. Она хорошая девушка.

– А ты, случаем, не влюбился в нее? – усмехнулся Кучум и внимательно поглядел в глаза Халику.

– Разве я могу любить такую девушку? – с горечью произнес брадобрей. – К тому же она твоя невольница.

– Хочешь, подарю?

– Зачем хан так шутит?

– А…вот ты и выдал себя. Ладно. Прикажу поместить вас в один шатер с этой… как ее… Анной. То-то потеха будет!

– Хан не сделает этого, а то… а то…

– Что? Что ты можешь сделать? Сбежишь вместе с ней? Отвечай! Отвечай, когда тебя спрашивает твой хан!

– Я убью… себя, – с трудом выговаривая слова, ответил тот.

– Вот так-то. Помни о своих словах. И если дальше будешь досаждать мне своими шуточками, то жить тебе с ней в одном шатре. Иди. – Кучум оттолкнул от себя сникшего, униженного Халика и, тяжело переводя дыхание, крикнул ему вслед:

– И готовься ехать сегодня на охоту. Будешь у меня вместо пса уток таскать.

Немного успокоившись, он велел охраннику позвать юз-башу. Когда тот вошел, коротко сообщил о предстоящей охоте и приказал отрядить с ним не более десятка человек и, помедлив, добавил:

– Подготовь лошадей: одну для Халика-коротышки, а вторую… для женщины. Иди.

Когда отъехали от городка, Кучум, вырвавшись вперед, привстал на стременах и оглянулся. Чуть позади скакали, улыбаясь, Тураш и его брат Кылдас, тоже знающий толк в ловчих соколах. Они держали каждый по птице, пристегнутые тонкой цепочкой к левой руке охотников, головы которых были плотно накрыты специальной шапочкой. Иногда при сильной скачке соколы вскидывали крылья навстречу порывам ветра, вертя головой, пытаясь когтями сбросить шапочку, но, не доставая до нее, еще сильнее цеплялись лапами за охотничью рукавицу, удерживаясь и балансируя на руке.

Следом за ними два нукера везли клетки с запасными птицами уже без шапочек на головах. Они, злобно щеря клювы, непрестанно вертели головами, оглядывая все вокруг.

Далее двигались воины охраны, меж которыми явно выделялась хрупкая фигурка девушки, совсем не плохо державшейся в седле. Она была хороша в темно-зеленом халате, облегающих стройные ноги шароварах, заправленных в длинные красные сапоги и круглой с лисьей опушкой шапке на голове. Издалека Кучум не мог разглядеть ее лица, но ему показалось, будто она улыбается, радуясь чему-то своему подставляя лицо мягкому порывистому ветру.

Рядом носились собаки, время от времени громко лая и покусывая друг друга, возбужденные предстоящей охотой. И в самом конце на невысокой кобылке трясся Халик с испуганным выражением на маленьком сморщенном личике. Он чувствовал себя несчастным, всякий раз ожидая от Кучума нового подвоха или унижения. Но ослушаться хана – не поехать на охоту – он не посмел и сейчас всеми силами старался удержаться в седле, чтобы не грохнуться на землю с лошади.

Преодолев по небольшому сложенному из нескольких бревен мостику глубокий овраг, свернули за узкую тропинку, видневшуюся в густом ельнике. Теперь ехали шагом, где уклоняясь, где прикрываясь руками от хлещущих колючих зеленых лап. Но вот лес закончился, и они выехали на крутоярье, с которого была видна тонкая полоска лежащего далеко внизу Иртыша. Тураш и Калдыс быстро обнаружили спуск и спрыгнули с лошадей, держа их на коротком поводе, начали медленно спускаться вниз, скользя по траве едва заметной тропинки. Все участники охоты, осторожно ступая пошли вслед за ними. Кучум, приотстав, поравнялся с девушкой, с интересом поглядывая на нее. Скачка не только разгорячила, но и развеселила девушку. Она тихо чему-то улыбалась, и не поднимая глаз, осторожно переставляла ноги по скользкой тропе. Почувствовав пристальный взгляд, она подняла голову и встретилась взглядом с Кучумом, который неожиданно подмигнул и кивнул ей головой, как бы спрашивая: "Ну, как ты? Ничего?" – и она ответила тем же полукивком: "Ничего. Спасибо".

Кучум подождал ее внизу и, подавая руку, тихо спросил:

– Я до сих пор не знаю как тебя зовут. Вот и решил узнать.

– Анна, – со смущенной улыбкой ответила она и добавила, но я плохо говорю на вашем языке, хотя почти все слова понимаю.

– Научишься, – успокоил Кучум. – Не страшно?

– Страшно сперва было, но сейчас ничего.

– Откуда ты родом? Где жила раньше? – переспросил он.

– О, очень далеко. Княжество Рязанское. Рязань. Там тоже большая река. Очень большая. Ока.

– Ока, – задумчиво повторил Кучум, вскакивая на коня. Потом уже, отпустив поводья, полу обернувшись, крикнул. – Но у нас тоже хорошо. Да? – и поскакал нагонять охотников, уже внимательно выглядывающих Дичь в прибрежной осоке.

Влево от них уходила подошва холма, с которого они только что спустились. Река в этом месте отступила от подножья, оставив широкую полосу земли с высокими кочками, заливаемую по весне водой и поросшую осокой. Меж ними скапливались небольшие озерца, где в изобилии гнездились утки. Сейчас, во второй половине лета, они уже остановили свои гнездования и кормились вместе с выводками ближе к реке, набирая силы перед отлетом.

Охотники пустили собак вперед и они подняли небольшую стайку чирков, которые шумно захлопали крыльями, спеша оторваться от земли.

– Давай!!! – взвизгнул азартно Тураш и, освободив от цепочки сокола, сорвал колпачок с его головы и подбросил высоко вверх.

Тот несколько раз взмахнул широкими крыльями, взмыл еще выше и, оглядевшись, наконец, заметил летящих вдоль реки чирков. Но он не спешил кинуться на них сразу, а набрав высоту, залетел со стороны реки, заставляя чирков сбавить скорость и повернуть к охотникам.

– Уйдут ведь! Уйдут! – закричал Кучум и, нахлестывая коня, помчался туда, где могли приземлиться чирки.

– Не спеши, хан, – Тураш без труда нагнал его, умело направляя своего гнедого меж высоких кочек, – мой сокол свое дело знает. Он их от реки заворачивает, к нам гонит.

И точно. Стайка испуганно пронеслась мимо и, прошелестев крыльями совсем рядом, ушла в сторону холма.

Кучум выхватил лук, но не стал стрелять наугад. В это время Кылдыс выпустил второго сокола, взлетевшего наперерез утиной стае.

– Ай, ай, ай! Пошел! Пошел! – кричал он, хлопая в ладоши.

Но сокол, ослепленный солнечным светом, полетел к лесу и уселся на сухую вершину толстенного тальника, беспокойно вертя головой.

– Ой, дурачок. Испугался, бедненький… Чего же ты, а? – ласково заговорил Кылдыс, пытаясь подманить птицу.

Зато сокол Тураша легко нагнал летящих низко над землей чирков и, сложив крылья, ринулся на стаю. Ударил грудью переднего, долбанул клювом и уже медленно, расправив крылья, опустился рядом с упавшей в траву птицей, прижав ее когтистой лапой, и продолжал долбить.

Когда Тураш отнял у него добычу, утка была уже бездыханна. Похвалив питомца, он дал ему несколько кусочков вяленого мяса, поглаживая жадно глотающего подачку сокола.

Кылдысу пришлось лезть на дерево под насмешками нукеров, чтобы снять оттуда заупрямившуюся птицу.

– Я ж тебе говорил вчера, что не надо было его кормить. Вдруг наш хан на охоту поедет. Ты не послушал. Теперь доставай из ящика другого сокола, – пенял ему Тураш.

– Ничего и этот сейчас пообвыкнет, разлетается. Испугался немного, – оправдывался Кылдыс.

Кучум со стороны наблюдал за Анной, для которой охота с ловчими соколами была внове, и она широко раскрытыми глазами следила за всем происходящим, стремясь постичь азарт увиденного зрелища. Неожиданно она направила коня к Кылдысу и, протянув к нему руку, приказала:

– Дай! Я тоже хочу!

Тот сперва оскалился в усмешке, готовый резко ответить ей, но увидев одобрительный взгляд Кучума, покорно передал сокола уже накрытого шапочкой, лишь сказав:

– Руку обмотай тряпкой, а то порвет, – и для убедительности показал жестом, что девушке нужно сделать. Та поняла его и, достав из притороченной к седлу сумки платок, обернула вокруг левой руки, стянув тугим узлом, помогая себе зубами. Нукеры столпились вокруг, одобрительными возгласами поощряя и подбадривая ее. Халик, заметив, что настроение Кучума значительно улучшилось, подъехал поближе к нему и весело заговорил:

– Какая храбрая девушка. Не только красивая, но и храбрая. Не боится дикую птицу на руку садить. А вдруг она в глаз клюнет? Что тогда?

Кучум с интересом наблюдал за Анной и только отмахнулся от коротышки:

– Сокол соколу глаз не выклюет. Смотри лучше, чтоб он тебя, как того чирка, из седла не вышиб.

Анна меж тем успокаивала возбужденно машущую крыльями птицу, что-то ласково шептала ей, прижимаясь губами к накрытой шапочкой голове сокола. Вскоре он перестал бить крыльями и мотать головой. Замер, усаживаясь на девичьей руке и, казалось, внимательно слушал ее слова. Анна слегка тронула повод и поехала вперед по тропе.

Кылдыс спрыгнул на землю и подбежал к ящику, в котором находились другие птицы. Он достал несколько колпачков, надел их на головы соколам, подавая одного Кучуму, другого выбрал себе, а остальных отдал нукерам.

– Сейчас будет большое озеро, – указал рукой на кусты тальника Тураш, – надо разделиться и ехать с двух сторон. Как поедет хан?

– Мне все равно. Здесь ты главный.

– Тогда поезжай вслед за Анной, гляди чтобы она в трясину не заехала. А мы с другой стороны будем гнать на вас стаю. Возьми кого-нибудь, чтоб дичь подбирал.

– А вот он и будет, – хан кивнул на понуро опустившего голову Халика, – лучшей собаки не найти.

– Тогда, поехали, – подстегнул коня Тураш и крикнул остальным нукерам, чтоб следовали за ним, крупной рысью затрусил в сторону зарослей тальника.

Кучум нагнал Анну, когда та уже подъезжала к усеянному кочками болотцу и указал в сторону небольшой речки.

– Нам туда.

– А где остальные? – испуганно оглянулась она, но, увидев выезжающего из ложбинки Халика, улыбнулась и покорно поехала вслед за Кучумом.