Текст книги "Эскапизм"
Автор книги: Всеволод Фабричный
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
В течение одиннадцати дней по пути на работу Михаил повторял свой трюк с пальцем (на четвертый день он добавил ещё кое–какие действия) и потом снова засыпал разлагающийся труп листьями. На двенадцатый день он увидел милиционеров в кустах и огораживающую ленту, повернул назад и после этого всегда ходил на работу другим путем.
После того, как Алексюк написал этот рассказ, он начал бояться самого себя и, чтобы загладить вину, купил своей шестилетней дочери новую видеоприставку (пришлось сильно ужаться и поскандалить с женой). Нужно было искупить листья, осень, тропинку возле Москвы–реки и ощущение твердого, но податливого холода на указательном пальце. Рассказ он никому не показывал.
* Всеволод Владимирович Фабричный, отбывая свою смену в Битцевском парке помнит, что когда он проживал в Канаде, то на каком–то моменте вынужден был по состоянию здоровия и психики бросить работать и получал социальное пособие. Когда он в первый раз пришел в контору, дабы оформить нужные документы и уверить соцработников, что его дела «как сажа бела», он увидел, что контора набита раздраженными до предела людьми разного низкого сорта. Ожидая своей очереди и вдыхая запах гнилой капусты, перегара и травы – он долго всматривался в своих товарищей по несчастью. Он увидел:
1) Пищащую белиберду старушку с половиной носа и одной губой. Старушке было наверное лет сорок, но наркотики так ее потрепали, что на вид было все семьдесят. Она была одета в теплые треники и постоянно что–то роняла. С ужасом Сева обнаружил, что когда она нагибалась и поворачивалась к нему задом, он взглядом «оценивал» ее девичьи стати.
2) Еще одну старушку (да сколько их там?). Эта человеческая особь сидела неподвижно и с носа ее медленно падали прозрачные капли. Сто лет. Не меньше.
3) Китайца–инвалида с двумя палочками, в огромных очках и трагическим вихром на седоватой голове. Когда соцработник вызвал его – он страшно заторопился и заверещал «Меня зовут Лю Чанг. Я пришел за своими деньгами». Больше он ничего не смог сказать по–английски, но вид у него был настолько жалкий, что даже злобные работники над ним закуковали и обращались к нему, как к дошкольнику.
4) Молодую пару под всевозможными комбинациями наркотических кайфов. Женщина постоянно говорила «Мне надо поссать, мне надо поссать».
5) Обветшалую от вредных привычек мать с маленьким сыном (лет пять). Она рассказывала спящей соседке–индейцу историю, как она собирала пустые бутылки и банки на помойке и какой–то бездомный конкурент и соперник хотел ее за это убить ножом. Тут в разговор ввязался ее маленький сын и заревел на все учреждение: «Он крал у меня! Я бы таких людей сам ножом бы зарезал. Мне все равно – пусть в тюрьму». Тут даже его мать смутилась и попыталась его утихомирить.
6) Поющего песни и беспрестанно тараторящего весельчака. Он, хохоча, просил у всех семьдесят пять центов (на кофе), но ему никто их не давал. Тогда он стал ходить взад–вперед как маятник и стряхивать с головы пыль.
7) Тихого и серого от усталости мужичка, которые приплыл из другого города на пароме (хуй знает из какой дали) и просил у соцработников денег на жизнь. Ему не верили, говорили, что он скорее всего уже получил пособие в своей конторе, и отгоняли. Он вдруг тихо сказал: «Там, где я живу, ко мне все относятся плохо. И вы тоже здесь также ко мне плохо относитесь». После этого он ушел, но вернулся через три минуты и уснул на стуле.
8) Иммигрантку из Ирана или Ирака, не вяжущую лыка по–английски, но исполненную собственного достоинства. Она хотела пособия для всей своей семьи: для мамы, папы, бабы и деды. Над ней откровенно потешались, но она стояла прямо, как памятник Пророку, и не обращала внимания на мелкие издевательства.
9) Женщину, напоминающую умершую ведьму из русско–народной сказки. Она ничего не говорила, а только хихикала и дергалась. Будучи проституткой, она была одета достаточно модно и крикливо, но это уже не помогало.
10) Молодую мать–подростка с новорожденным ребенком, которого она привязала с своей груди для жалости. Сидящие рядом розовощекие, укуренные панки сразу же пристали к ней с вопросами про имя грудничка и поздравили ее с удачными родами.
11) Самого cебя. Жадно всматривающегося в каждое лицо и сразу же отводящего глаза, когда на него смотрели в ответ. Для убедительности он не надел свою вставную челюсть и рот его запал, состарив Севу на 10 лет. Оделся он во все черное, чтобы подчеркнуть свой траур по хорошим временам.
* Наталью Юрьевну Глотову переехал грузовик «Молоко». Но не убил. За день до катастрофы она видела сон. Во сне этом стая ворон застучала крыльями и клювами в застекленный балкон. Наталья выскочила туда, чтобы прогнать их (она жила на втором этаже) и увидела, что на под домом на земле возле лавки полулежит собака без шерсти и смотрит на нее снизу. Глаза у собаки были точь–в–точь как у покойной матери Глотовой.
* Светлана Георгиевна Липак каждый вечер, перед тем как лечь спать, подходит к клетке со своей ручной крысой, снимает крышку, нагибается и прижимается щекой и носом к теплой, немножко горбатой крысиной спине. Спина пахнет виноградной эссенцией.
* Борис Ильич Горский вступил в небольшое, свежее и немного наивное националистически–оккультное общество Ursus Arctos. Точнее – его туда затянули друзья. Первое собрание. Думали, думали и наконец придумали, что нужно кого–то сильно побить, чтобы закалить сталь своих молодых сердец. Вечером, под покровом тьмы и метели, пятеро товарищей прокрались на станцию электрички. На дальней лавке, почти у конца платформы, пригорюнившись, сидел пьяница среднего возраста. Друзья сломали ему обе руки (двое держали, один прыгал) и отбили и так барахлящую почку. Пошли по домам. В этот же вечер за ними пришли. Тайное на удивление стало явным. Когда Борю выводили из квартиры – ему на секунду показалось, что он раздвоился. Один (виноватый) до сих пор энергично пинал ботинком извивающуюся плоть, а другой (невиновный) фиксировал взгляд на голубой отцовской куртке на вешалке и не мог представить, что все так внезапно обрушилось и оборвалось, и ничего больше не будет «как раньше». Боря отсидел полтора года и когда вернулся – действительно уже ничего прежнего не увидел и не почувствовал.
О последнем человеке, которого я увижу в парке – я хочу рассказать особо. Его зовут Сергей Егорович Слыханов. Под пальто у него свитер. Под свитером рубашка, под рубашкой майка, а под майкой голое тело и руки на одной из которых пухлеют царапины. Если приблизиться и как следует рассмотреть их – царапины будут образовывать надпись. Сергей сделал все это обычным гвоздем. Надпись гласит: КОЛЬЧАТЫЙ ПАПА.
Месяц назад у Сергея Слыханова умерла мать. Умерла она внезапно и очень тихо, никого не обременив. Так умирают волнистые попугайчики. Сидит себе на жердочке и говорит чего–то, а через секунду – брык! И лежит лапками кверху.
Сергей стал жить с отцом. Когда оба вернулись с похорон – квартира казалась пустой и какой–то…замедленной. Время ползло вполсилы. Лампочки горели неестественным, чужим огнем. Было совершенно нечего делать. Пропал стимул к любым действиям. Отец, подвывая от утраты, заперся в ванной комнате и скоро затих, а Сергей лег на кровать и лежал на ней сорок минут, думая, как пережить говно завтрашнего дня, за которым придет послезавтрашний.
Прошла неделя. Растения в доме (папоротник, бегония, пальма) заросли липучей паутиной. Белье в тазу нещадно копилось. Пол на кухне стал жирным и скользким. Казалось, что в любую секунду из углов и щелей полезут мохнатые гусеницы. В комнате у Сергея стало все чаще и чаще пахнуть перегаром и появились странные предметы, от которых нельзя было ждать нечего хорошего.
Отец по вечерам продолжал запираться в ванной, и если в первые два дня оттуда были слышны кладбищенские вздохи и стоны, то теперь не доносилось ни звука. Отец просиживал взаперти до двух часов и более. На работу он больше не ходил. С Сергеем почти не разговаривал и только ранними утрами иногда светлел умом и, раздражающе кашляя, почитывал книгу о вкладах индейцев в мировую цивилизацию.
Сергей иногда выходил на улицу, чтобы купить вина (он кое–что безжалостно продал и у него теперь водились мелкие деньги), но для него и это было пыткой, потому что он не мог смотреть на людей без сотрясающего череп внутреннего гнева. Он решил вообще больше ни с кем не говорить, и, когда покупал вино, молча показывал на нужную бутылку, навлекая на себя злобу продавцов.
Он понял, что словесный контакт гораздо невыносимее физического, и гораздо легче кого–то изо всех сил ударить, чем в течение десяти минут сражаться словами. Он, можно сказать, провалился назад в доисторическую фазу, когда действия занимали место еще неразвившегося языка. Несколько раз у него случились уличные столкновения. Его теперешний слегка безумный взгляд приковывал взгляды других безумцев, и те начинали не на шутку волноваться и переживать за свое мужество. Обычно Сергей бил противника в подбородок и потом изо всех сил бежал прочь.
Прошло еще две недели. Квартира потихоньку превращалось в питомник и курятник. Всем было на все наплевать, и нигилизм словно угарный газ был невидим и неосязаем, но травил на все сто.
Отец запирался в ванной комнате все чаще. Сходить в туалет стало серьезной проблемой. Иногда было слышно журчание воды, но так как отец все время издавал запах лесного вепря – было ясно, что он не моется.
Сергей уже много раз спрашивал его, что он там делает и почему так подолгу, но никакого вразумительного ответа не получил. Мало помалу тайна ванной комнаты стала не давать ему покоя. Плюс к этому появилась запоздалая и весьма острая жалость к отцу, который тоже был человеком и вот так – в одиночестве – переживал свое горе. Были и минутки раздражения:
«Да что же старый подлец там делает?»
«Мемуары наверно пишет, сволочь…»
«Может, у него там резиновая женщина, и он на ней лежит?»
В конце четвертой недели Сергей не вытерпел. Он решил раскрыть эту тайну и раз и навсегда положить конец догадкам.
В шесть часов вечера в полутемной, загаженной квартире раздался щелчок закрывающейся двери в ванную комнату. Сергей подождал минут пять, затем подошел к двери и громко постучал в нее:
«Папа, выходи!».
Нет ответа.
«Папа, выходи немедленно, а то я выломаю дверь!».
Нет ответа.
Сергей изо всех сил ударил в дверь ногой. Она не поддалась. Тогда он, разбежавшись по коридору, ударился об нее всем телом. Замок сломался, и дверь распахнулась.
Унитаз с поднятым сидением. Засохшие бугорки зубной пасты вокруг раковины. Уносящий ноги прусак. Тряпка из старых трусов на полу.
Ванная была на четверть залита водой. Отца в ней не было. В воде, похабно извиваясь, лежал кольчатый червь. Толщиной с мужское бедро, свернутый в два темно–красных полукольца. Любопытное, острие мордочки, вытягиваясь, касалось края ванны и, прикоснувшись, судорожно отдергивалось. Червь был слеп и беспомощен. Из хвоста (или головы?) червя выдавилось что–то черное и осело на дне ванной.
«Значит, вот как он справляется со смертью мамы», подумал Сергей.
«Это его выход. Его персональная борьба».
Около раковины, рядом с зубными щетками лежала коробочка с бритвенными лезвиями. Почти целая, только одного лезвия не хватало.
Сергей освободил одно из лезвий от оберточной бумаги, крепко сжал его между указательным и большим пальцем правой руки, наклонился над червем и левой рукой прижал его скользкое тело к краю ванной.
Червь, видимо, не понимал, что сейчас произойдет.
Сергей начал резать. Червь бешено извивался, вода плескалась.
Шесть больших кусков. Каждый из них продолжал судорожно жить. Тошнота рвала горло на куски. Желудочный оргазм. Эякуляция пищи.
Скорее уйти.
Забыть все на свете. Забыть все слова и жить как медуза – от минуты к минуте.
Сергей оделся и ушел из квартиры не заперев дверь.
Долго шел куда глаза глядят и попал в Битцевский парк. В парке он нашел груду сваленных в кучу досок. Из одной торчал гвоздь. Сергей Слыханов вырвал его из доски, снял пальто, засучил рукав свитера и рубашки, сел на корточки, вздохнул и начал выцарапывать на руке надпись.
Надо добавить, что когда я увидел Сергея Слыханова – меня поразила его походка. Он передвигался мелкими шажками, чуть–чуть загребая направо. Как будто бы его насильно одели в новенькие ортопедические ботинки, и он пока что к ним не привык.
К слову ОРТОПЕДИЯ у меня довольно нежное отношение. Несколько лет назад я работал на складе/мастерской, которая была набита шнурками, ортопедической обувью, ваксой для чистки ботинок, кожаными лоскутами, подошвами, щетками и прочей обувной всячиной.
Представьте себе широкую, пустынную (по утрам) улицу, по бокам которой расположены дымящие, пердящие и плюющиеся здания заводов и мастерских. Серые стены, покрытые граффити, леденеющие или совсем обледенелые лужи, изредка проезжающие грузовики.
В конце улицы, упираясь в тупик, стоит старомодное бледно–голубое здание со смешной крышей. Это моя «ортопедичка». Если зайти внутрь, то, миновав обманчиво–цивилизованную комнатку с секретарем и компьютерами, вы зайдете в настоящий лабиринт маленьких отделений и отсеков. Все они до потолка забиты барахлом. Все так и дышит древней таинственностью. Запах кожи, ацетона и ваксы. Рулоны, обрезки, невиданные станки по углам. Раньше в этом здании пекли хлеб и булки, но это было давно – в шестидесятых. Пол – настолько неровный, что если посередине комнаты поставить тележку – она покатится сама по себе. В главном, самом просторном зале, происходит упаковка заказанных товаров. Пакую и отсылаю их я и долговязый, вежливый наркоман с подвижным кадыком и футболкой Reservoir Dogs. Мы работаем спиной к спине. Каждый за своим столом (на своем столе я ежедневно рисую фломастером похабные картинки и часто стираю их на следующий же день, испугавшись своей фантазии). У нас общие весы и общий график цен за перевозку. Мы отправляем товары в самые отдаленные уголки Канады. Индейскому поселению количеством в сорок индейцев вдруг понадобилось сорок пять шнурков! За дело! За дело! Часто (ради смеха) я снижал цены для заказчиков. Допустим, наша ортопедичка берет сорок долларов за перевозку двадцати пар обуви в Квебек. На специальном бланке я писал: доставка $30. Потом я относил бланк пожилой девице китайского происхождения, и она, не заметив подвоха, оформляла заказ на компьютере. Признаюсь честно: я люблю мелкие обманы подобного рода. Да что мелкие! Я обманывал и по–крупному! Читайте дальше.
Да, совсем забыл: к главному залу мастерской (вместе с десятком других отделений) примыкала узкая комната с высокими полками вдоль каждой стены. Полки были завалены инструментами для починки обуви, к одной из стен примыкал длинный стол–верстак и за ним обычно стоял бывший полицейский Билли, который в былые годы полицействовал и кощунствовал в Англии, а теперь почему–то работал здесь в Канаде. Я не спрашивал его, почему он переехал. Билли чинил обувь. К нему приходили клиенты. Вообще, весь этот домик был обычным складом и починка обуви составляла лишь маленькую часть довольно успешного бизнеса. И я говорю не кривя душой: я был страшно рад этой маленькой части! Почему? Потому что клиенты платили Билли деньги, и он складывал их в настоящую кассу, которая прочно стояла на столе–верстаке! Понимаете к чему я клоню? Старик Билли ведь не каждую секунду сторожил свою кассу! Ему, как живому существу, нужно было и в туалет отойти и сходить в вечно холодную столовую (на стенах висели старые плакаты с jazz–музыкантами из Нового Орлеана), чтобы поклевать еды и попить кофе. И тогда касса оказывалась без присмотра. А я могу быть очень быстрым, когда мне это необходимо. И к тому же – я люблю выпить, а магазин с выпивкой был в десяти минутах ходьбы!!! Когда я в первый раз заметил кассу – Билли как раз ее открывал (касса была старая и не нужно было вводить никаких кодов). Эротика двадцатидолларовой купюры! Ее зелено–серое тело. В меня ударило двести двадцать вольт непередаваемой радости. Мои скучные дни были спасены.
Одна только беда: я никогда не могу вовремя остановиться. Сначала брал по двадцатке в день (а когда не было двадцатки – то и по десятке), потом, в холодный, невыносимый понедельник – жадные, дрожащие пальцы утащили сорок. Потом повторили. И после этого я был позорно и бесстыдно пойман. Но пока об этом еще рано говорить.
С самого раннего утра, когда я начинал упаковку товаров со своим наркоманом – я всегда вполглаза следил за комнатой с Билли и его замечательной денежной кассой. Как только он куда–то отходил, или наоборот направлялся к нам, чтобы переговорить с начальником Бобом – я моментально шел к комнатке с кассой. Для отвода глаз я брал с собой какую–нибудь бумагу и ручку и притворялся, что изучаю ее, неся в офис. Я даже постукивал ручкой по листку и шевелил губами. Высший класс! Как только я оказывался вне поля видимости (стол с кассой закрывали полки, но если Билли исчезал по направлению к столовой – я мог увидеть его узкую спину), я кидался к столу, обходил его и наощупь (глаза должны были следить за входом и выходом из мастерской) ворошил руками в ячейках кассы. Это было схоже с лотереей. Я не знал какую купюру я вытащу, но обычно это были двадцатки или десятки. Я тайно, с девичьим стыдом, мечтал о сотне, но она так и не появилась.
После непосредственного похищения денег я молниеносно нырял под стол и там быстро прятал купюру в карман своих военных штанов. Если бы в эту минуту кто–либо (о ужас, Билли!!) зашёл в мастерскую – дела мои были бы плохи. Как бы я объяснял свое нахождение под верстаком? В английском языке есть хорошее выражение «your goose is cooked». Мой гусь был зажарен чуть позже, но пока мне везло.
Пару слов о начальнике по имени Боб. Это было тучное, неприятное создание возрастом в полсотни лет. Говорил он чрезвычайно тонким голосом, постанывая, охая и сюсюкая. Когда он смотрел на тебя – в его взгляде легко прочитывалось отвращение и ленивая неприязнь. Боб постоянно пускал газы и потом, нарочито ахая, просил извинения у окружающих. Он не был агрессивным или злым. Он был просто немножечко невыносим. Меня он иногда называл «сынок».
Он любил задавать мне сразу десяток заданий, потом забывал их и давал новый десяток (подмети, позвони курьеру, принеси со второго этажа краску, разлей ацетон по бутылочкам, вымой туалет, встреть грузовик), и все, что бы я ни делал, было «нет, нет, нет – совсем не так». Я спасался водкой и кассой старого Билли. С наркоманом мы мало разговаривали, потому что Боб следил за нами пуще глаза.
Только лишь когда заканчивалась работа, и мы, туманным вечером (в тот год на земле канадской возникали удивительные, морозные туманы) выходили из ортопедички, он рассказывал мне о своих бедах. Ему не везло. То знакомый обчистит квартиру, то подруга забеременеет. Позже, года через два я видел его как–то в автобусе. На мое приветствие он не ответил. Как будто бы не узнал. Я стоял радом с украдкой на него смотрел. Видно было, что ему очень солоно. Он был бледен как клиническо–биологический мертвец. Кадык ходил вверх и вниз, с каждым подскакиванием автобуса он подавлял рвоту.
Все деньги, которые я выуживал из кассы – я в этот же день тратил на алкоголь. Виски, водка, ром, пиво. В обеденный перерыв я как сумасшедший бежал в магазин и обратно. Не буду вдаваться в подробности. Дело в том, что у меня есть мини–повесть «Муравьиный Лев» в которой детально описано – как я тороплюсь в винный магазин, чтобы напиться в рабочие часы (другая работа, другое время) Повторяться я не хочу.
Обычно я не пил ничего сразу, а тщательно прятал назавтра. Кое–что я прятал прямо в мастерской, а кое–что на улице, чтобы завтра утром по пути на работу как следует освежиться. Я люблю пить по утрам. Это самое оно. Не верьте в слизь вечерних посиделок с ебаными стакашками и задушевными разговорами. Пейте утром, на улице, пейте в одиночестве. Тогда алкоголь совсем другой и действует по–другому.
Утром, ранним декабрьским утром, я ехал на работу на электричке SkyTrain. Спускался вниз по лестнице и, миновав безлюдный сквер с лавками, выходил на финишную прямую, которая, как я уже говорил, заканчивалась моей мастерской. Я делал две остановки: одна около заводской стены, где в кустах были свалены старые автомобильные шины гигантской величины. Внутри одной из шин покоилась спрятанная накануне небольшая бутылка…. ну, скажем Jack Daniels. Я садился на шины, обозревая железную дорогу и заросшее болото вдали, и пил половину бутылки. Моя вторая остановка была, около маленькой фабрики, где работали китайцы. У них во дворе стоял массивный мусорный бак, и я, прислонившись к нему доканчивал свой JD. Туман, туман, музыка в ушах, теплый удар в живот, а скоро Новый Год – мой любимый праздник, и сегодня я, может быть, утащу еще двадцатку… Я тоже умею радоваться. Точнее – умел. Сейчас я на социальном пособии, хожу по психиатрам, мне ничего нельзя, я болен и иногда болен так сильно, что сладострастно гадаю – не составить ли мне свое нехитрое завещание. Но я всегда выздоравливаю, выкарабкиваюсь и снова становлюсь неосторожным и насмешливым.
Последняя остановка – это моя ортопедичка. Пока что пришел только один человек (Билли). Я кладу свой обед в холодильник в столовой и прохожу в темные чертоги склада и мастерской. Билли пока что ковыряется со своим велосипедом, так что на складе я один. Жутко холодно. Влезаю по лестнице под потолок. Наощупь включаю обогреватель–фен. Обогреватель, вращаясь, раздувает горячий воздух. Несколько минут я стою на лестнице, закрыв глаза, и греюсь. Затем лихо спускаюсь по лестнице и, миновав главную упаковочную комнату, все также во тьме кромешной направляюсь в дальний закуток на северном крыле склада, где, как блестящие моржи, лежат огромные рулоны кожи. Там, в одной из коробок у меня спрятана вторая бутылка (на этот раз водка Polar Ice и высокая банка пива). Пью пиво в таинственной темноте. Водку пока не трогаю. Включаю везде свет. Начальник Боб уже где–то близко – я слышу его овечий голос. Иду в туалет – вода там замерзла за ночь и с мочеиспусканием нужно будет подождать. В туалете – маленькое окошечко без стекла и в него залетают снежинки. Становлюсь на цыпочки, выглядываю из него. Видно мало: стена и бок прикорнувшего на ночь грузовика. Делаю глоток водки и все. Я готов к труду.
Вы спросите: почему ж ты, дурак, прятал водку около каких–то шин и в коробках на складе. Почему не нес домой и там ее не пил? Я уже как–то отвечал, но отвечу еще. Я живу с родителями. Я не хочу их огорчать и к тому же боюсь их сюрреального гнева. Дома я тоже пью (и немало), но если бы я каждый день являлся домой с новыми (неизвестно на какие шиши купленными) бутылками – моя жизнь стала бы невыносимой. И жизнь родителей тоже. Я не живу один, потому что не умею. Если бы я жил один – я бы низвергся в хаос. Мне просто некого было бы любить и бояться. А когда тебе некого любить и бояться – можно уничтожить себя (или других) за считанные минуты.
Кроме денег я еще много чего утащил со своего «обувного». Ваксой для ботинок и язычком пользуюсь и до сих пор. Шнурки – в ассортименте. Но главной моей страстью – было похищение обуви. Четыре пары тапок, четыре пары ботинок. Дорогих. По сто долларов пара и выше. Не беда, что ботинки были ортопедические. И к ортопедическим можно привыкнуть, если ты не в ладах с головой.
Тапки выносились со склада просто: я засовывал их под просторный балахон и потом втягивал живот, чтобы не было заметно вздутия. С ботинками дело обстояло сложнее. Это было целое приключение. Сначала я завертывал их в бумагу и клал в мусорный бак, потом перед обедом – я выносил их с мусором. Во время обеда я выходил на улицу, обходил мастерскую с другой стороны (в моей первой повести «Самоед» есть описание трансформации дохлой крысы – это как в тех местах), забирал сверток из мусорного бака и относил его на старые, заросшие бурьяном рельсы возле болота чуть поодаль. Там, прикрытый сухой прошлогодней травой, сверток ожидал меня до конца рабочего дня. После работы, в темноте, я подбирал его и нес домой.
Мое увольнение из ортопедички связано не только с кассой, но еще и с последней парой ботинок, которую я украл. У нас работала пожилая азиатка. На вид она напоминала пожилого азиата, но все таки была и должна была оставаться женщиной. Она работала уборщицей и часто кричала и бранилась на нас на своем азиатском языке. Это было ее защитой от своей незавидной доли и касты. Когда я выносил через боковую дверь свою последнюю пару ботинок – (фаза номер один: вместе с мусором) – она как ворона сидела на верхней полке (как она туда влезла?) и что–то там прибирала. Мне до сих пор кажется, что она что–то заметила и настучала начальнику. Ботинки были завернуты в бумагу, но все равно нельзя недооценивать хитрость уборщиц.
Меня поймали перед самым новым годом. Билли, ошалев от постоянной пропажи денег в кассе, принял решительные меры. Подлец принес маленькую видеокамеру и где–то ее установил. Да. Сознаюсь. Я дурак. Как будто бы я не мог этого предвидеть. Каждый день я искал глазами возможную камеру, но я не мог представить, что она будет такая маленькая. Где она была установлена – я до сих пор не знаю. Но это не важно. Важно то, что в тот день, когда меня выгнали – начальник Боб и Билли как–то странно перемигивались, хихикали и потирали руки. Я был пьян как крестьянин и ничего не замечал. И что самое обидное – я так развеселился, что подхихикивал вместе с ними. Вечером наступила расплата.
”Так, так, так. Пойди–ка сюда, сынок. Мы кое–что о тебе знаем…Скажи–ка…»
Мне было стыдно, меня мучили похмелье и многодневный запор. Я не знал, что сказать и был готов к каре. Я, выражаясь грубым языком, был готов получить пизды. Но все обошлось. Наказание мое было очень мягким и простым: меня навсегда выгнали из голубоватого домика со смешной крышей, который располагался в самом конце индустриальной улицы.
Человеку практически невозможно поймать меня за руку. Перед современной технологией я снимаю шляпу. Нужно было родиться пятьдесят лет назад.
Я в последний раз шел к электричке со своим долговязым наркоманом. Он был сильно разговорчив (в последние дни он плотно сидел на амфетаминах) и постоянно бормотал что–то об автомобилях и гангстерах. Когда мы покупали билеты, он на прощание попросил у меня сигарету. Я вытащил пачку. Когда я передавал ему сигарету, я заметил, что у него сильно дрожали руки. У меня они дрожат всегда. Бриться лезвием невозможно и чревато множественными ранениями.
От чего дрожат руки? От нечистой совести? От страха? От неприспособленности?
Я бросил работать где бы то ни было около года назад. Больше не в силах. Теперь – для того, чтобы получать ежемесячное пособие – мне нужно еженедельно «отмечаться» у психиатра. Ломать комедию и обещать исправиться ради своей же пользы. Недавно они придумали новую штуку. Раз в неделю (это значит два раза уже туда переться!) мне необходимо посещать психотерапевтическую группу по нервным расстройствам. Кто–то впадает в панику, у кого–то затяжная депрессия, кто–то просто сошел с ума и так далее. Что–то вроде «Полета над гнездом кукушки», но среди нас нет МакМерфи… Два часа мы сидим в тесной, пахнущей кофе комнатке на втором этаже старого здания и по очереди жалуемся на свои страдания и хворобы.
У нас есть все: русые усы, скрывающие гнилые уста, вставные челюсти в глубине карманов, набухшие на висках вены, бритые и небритые лобки, теплые и ледяные руки, груди способные вскормить слоненка, груди не способные вскормить никого, спутанные волосы, кошельки с фотографиями морских свинок, заколки, затычки, одеколон, кожаные и матерчатые вещи, медальоны, кольца и салфетки для вытирания слез. Наше напряжение велико. Нас сгрудили вместе для того, чтобы мы полюбили друг друга, но мы друг друга не любим и немного боимся. Мы очень разные, но ДРОЖЬ НАШИХ РУК одинакова.
Комната хранит молчание. Возникает робкая надежда, что все это превратится в жуткую оргию похабнейшего масштаба, со сдиранием друг с друга штанов и юбок, слюной и звериными криками. Так было бы интересней. Но, увы…
Молчание становится неприличным. Вдруг: невидимая вспышка электричества, нажата какая–то кнопка и начинаются голоса.
– Я наверное скоро уйду. Мне тяжело тут сидеть и смотреть на вас. Это невыносимо.
– Водила собаку на прогулку – а там без поводка нельзя… Штраф дали…
– Когда я была маленькой – мы с сестрой спали в одной кровати. Она меня терроризировала, говоря мне, что я слишком громко дышу.
– Двадцать пять лет потрачено зря… Больше не могу – слишком много энергии тратится…
– А завтра у меня интервью с работодателем… Хочу чтобы не дрожали руки.
– Дочь в психиатрической клинике, а еще я деньги потеряла…
– Теперь, когда я вижу сестру – у меня все внутри сжимается. Я боюсь ее.
– Для меня важно жить вот именно этим, настоящим моментом. Я хватаюсь за ручку кресла и концентрируюсь на ней. Она – это то, что сейчас.
– Хороший совет, спасибо. Буду глубоко дышать.
– Я знаю, я знаю. Я всегда все забываю. Я как глупая мышь…
– Я ходила к пастору, он сказал мне: «Пошли сестру на хуй»
– Я не безумец. Но мои действия и мысли безумны.
– Симпатизирую. Я сама алкоголичка. Шестнадцать месяцев как не пью….
– А «сукой» ты сестру когда–нибудь называла?
– Стероиды принимал. Инфекция в легких.
– Называла…
– Я всегда по утрам пишу на бумаге вопросы для самой себя. Почему все так? Зачем все так? И недавно я написала: зачем столько вопросов?
– Хочу всем напомнить, что все здесь строго анонимно и ничего из сказанного тут не пойдет дальше этих стен. Однако, если кто–то будет намекать на то, что он или она покончит жизнь самоубийством, или планирует кого–то порешить – мы будем вынуждены принять соответствующие меры.
– Когда я в первый раз в жизни выпил, я подумал: «Я нашел свой потерянный дом».
– Я вру врачам. Говорю им, что мне лучше. Говорю им: «Я хочу работать»
– Да, старший брат или сестра – это как третий родитель…
– Курю траву ради самолечения. Не знаю – то ли бросить ее совсем, то ли больше начать курить…
– Я не безумен! Безумны мои мысли и дей…..
– Когда я был маленький – я боялся уснуть. Самого процесса сна. Это как мини–смерть.
– А когда вышел из больницы – то понял, что им важно только мое выздоровление. А как я живу – всем плевать.
– Он кинул воздушный шарик с водой и попал мне в голову. Я ему: «Ах ты, маленькое говно!»
– Я очень боюсь своей соседки. Ужасная женщина.
– Да нет, дышу я тихо. Вот мне даже один мужчина как–то сказал, когда мы с ним переспали…
