Текст книги "Зенитная цитадель. «Не тронь меня!»"

Автор книги: Владислав Шурыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Через час ходу, в открытом море, «Квадрат» и «Дооб» встретили два буксира. Перебросили швартовы, впряглись и потянули.

* * *

Как медленно проплывал, приближался берег. Миновали Стрелецкую, Круглую, Камышовую бухты…

– Эге, куда это нас, братцы? В тылы никак отводят? Может, у Херсонеса поставят?

– Якорь «Императрицу Марию» утопили. Как же без него поставят-то?

– Да, без якоря не поставят… Скорее всего в Казачью идем.

Рядили. Гадали. Вошли действительно в Казачью бухту. И подумалось многим: может, теперь выпадет краткий отдых, столько дней без земной тверди…

Однако плавбатарее в эти сутки еще были суждены волнения.

ХРОНИКА

«11 ноября 1941 года. 03.53. Ввели в Казачью бухту, сел на мель, буксиры ушли, никакого крепления не имею. Командир № 0318.

10.15. КТЩ ^[10]«Дообу» выйти к плавбатарее. Доставить боезапас.

12.22. Погода свежеет. Плавбатарея сорвана с мели. Прошу срочно выслать буксир. Командир.

13.26. Плавбатарею несет в море. Когда будет буксир. Командир».

Журнал боевых действий ОВРа.

Морские буксиры «СП-13» и «СП-14» перехватили плавбатарею на выходе из бухты. Однако большая парусность – «Квадрат» возвышался над водой на 8—10 метров – создала плавбатарее к тому времени приличную собственную скорость, и буксирам пришлось изрядно потрудиться. Один швартов лопнул, завели другой…

С борта плавбатареи посоветовали: «СП-13» упереться в «Квадрат» и сдерживать его, а «СП-14» завести буксирный конец.

Буксиры с трудом снова завели «Квадрат» в бухту. Там ожидал маленький катер. С него на плавбатарею поднялись двое заводчан. Одним из них был… воентехник Костя. Костя подобострастно пожал руку Мошенскому, доложил, что прибыл помочь посадить плавбатарею на грунт на траверзе аэродрома. Весело затараторил:

– Рассчитаем в момент, какие отсеки затопить, скажем, какие вентили кингстонов крутить, и сядете аккуратненько и ровненько на дно!

– «Ровненько и аккуратненько», – насмешливо повторил Мошенский слова Кости. – А где гарантия того, что дно под нами ровное? А если с наклоном? А вдруг какая-нибудь лайба старая затоплена, а мы на нее усядемся, днище пробьем, перекосимся…

– Действительно… – растерянно согласился Костя-воентехник.

Второй заводчанин стал было рассуждать вслух:

– Учтем рельеф дна, рассчитаем, отсеки какого борта побольше затопить. Грунт к тому же утрамбуется под тяжестью «Квадрата»…

Мошенский с ним не согласился:

– Риска быть не должно! Сесть надо ровно. Мне стрелять. У меня орудия, приборы…

Пока командир и заводчане решали, что предпринять, как поступить, моряки осматривались на новом месте.

– А здесь веселее…

– Еще бы!

– Гляди, люди по берегу ходят. Чудно… Сигнальщики, однако, свое дело не забывали. Засекли «раму», следовавшую курсом на Херсонес, то есть через бухту. Доложили. Комендоры по-своему восприняли появление «рамы»:

– Ишь, шлюха, вынюхивает. Высматривает.

– Не боись: она и укусить может!

Тотчас объявили боевую тревогу. На аэродроме заклубились столбы красной пыли. Взлетев с аэродрома, метрах в трехстах над палубой плавбатареи пронеслись два наших истребителя. До чего же радостно видеть на крылышках красные звезды!

Слезы радости застилали наводчикам глаза. Их смахивали рукавами, не стыдились. Нет, здесь жить и воевать можно. Здесь веселее! Соколы в случае чего поддержат!

«Рама», не дожидаясь приближения к ней «яков», повернула на обратный курс.

– Нас-то она наверняка засекла… – сказал вслух старшина Бойченко. Широкоскулое лицо его было непроницаемо-спокойным.

Мошенский кивнул. Да, пожалуй…

– Товарищ командир! – обратился Бойченко к Мошенскому. – А может, не будем ждать, пока рельеф дна по картам сверят? Давайте я поговорю с хлопцами, мы поднырнем, проверим, глубина-то метров пять, не больше…

– Что вы, старшина! Что вы! – В голосе Мошенского прозвучало удивление и даже некоторая растерянность. – Какое может быть ныряние в такое холодное время года и в такую погоду?!

– Товарищ командир, да разве это холод?! Когда на торпедных служил, мы не такие души принимали! А эта погода – курорт! Почти лето. Разрешите?

Мошенский молчал. Конечно, соблазнительно – с бортов замерить глубину ручным лотом, а потом под днищем проверить дно и ровно сесть. Но ведь людям нырять в холодную воду!

Лейтенант Даньшин предложил:

– Давайте у доктора спросим, как с медицинской точки зрения…

Военфельдшер Борис Язвинский, или, как его между собою звали лейтенанты, «доктор Боря», находился как раз неподалеку, на палубе.

– Товарищ Язвинский! – позвал его Мошенский. – Поднимитесь на мостик.

Доктор выслушал Мошенского, подумал и уверенно ответил:

– Думаю, что можно, товарищ командир. Во всяком случае, ему, Бойченко. Он, насколько мне известно, старый морж.

Бойченко только и ждал этого:

– Так точно, доктор. Морж. В ледяной воде купался, а в этой как-нибудь…

– «Как-нибудь» не пойдет. Обтереться вазелином и кратковременно… Думаю, товарищ командир, двоих-троих здоровяков отберем, – подытожил Язвинский.

– Если только добровольцев… – согласился Мошенский.

Вскоре четверо добровольцев – Михаил Бойченко, Костя Румянцев, Иван Филатов, Алексей Рютин, раздевшись в рубке до трусов, усердно и весело растирались вазелином.

– Да зря эту пакость на себя мажем! – прогудел, растирая волосатую грудь, Иван Филатов. – Подумаешь, дело – нырнуть, дно ощупать… Не в прорубь же прыгаем…

– Ой, тише, доктор! Ой, ласкотно!

Леша Рютин, как мальчишка, вывернулся, выскользнул из быстрых рук Язвинского и стал растираться сам: боялся щекотки.

– Самое главное, Борис Казимирович, вы нам после «купания» по стопарику спиртика поднесите. Для согрева изнутри! – попросил Костя Румянцев.

Язвинский пообещал.

– Ну, о чем тогда речь! Пошли, хлопцы! – заторопился Румянцев.

Боцман и лейтенант Даньшин замерили глубину по обоим бортам. Она оказалась ровной, по пять метров. Мошенский, выслушав их доклад, задумался. Зачем посылать «ныряльщиков» – дно ровное и, наверное, чистое. Настойчивость самих «ныряльщиков» решила дело.

– Добро, – махнул рукой Мошенский. – Только, Бойченко, попрошу быть внимательнее. По два нырочка, не больше, и не заблудитесь под днищем: вода-то мутная…

– Не беспокойтесь, товарищ командир! – «Ныряльщики» зашлепали босиком по трапу. Впереди всех – невысокого росточка, шустрый Румянцев.

Обследовав грунт, «ныряльщики» сообщили, что под «Квадратом» дно сравнительно чистое и ровное. При этом Румянцев, пряча за спину порезанную о какую-то железку руку и стуча зубами от холода, заверял:

– Ровное, к-как паркет!

И Рютин уже не возражал и не вырывался, когда Язвинский растирал его полотенцем.

Командир плавбатареи был человеком непьющим. Более того, терпеть не мог ярых любителей горячительного. Но сейчас случай особый, доктор сказал: «Иначе заболеют… Очень замерзли».

– А горячий чай не годится?

– Годится. Только после спирта.

– Добро, доктор. Только аккуратно…

…Под руководством заводчан моряки открыли кингстоны подлежащих затоплению отсеков – нижних нежилых палуб, и «Квадрат» прочно сел на дно.

– Все, командир. Теперь вас в море не унесет. Порядок! – весело доложил Костя-воентехник.

– А вы чему, собственно, радуетесь? – строго спросил Мошенский.

– Радуюсь? – несколько растерялся Костя, но тут же нашелся: – Просто все сделали по науке. И еще маленькая формальность, товарищ старший лейтенант. – Костя протянул бумагу. – Подпишите акт.

Мошенский подписал. Костя козырнул, простился. Проследовал по трапу на катер. Теперь он почему-то был почти уверен, что судьба не сведет его больше с «Квадратом» и с его «цепким коршуном-командиром» – так окрестил про себя Костя старшего лейтенанта Мошенского.

Из-под низких облаков вынырнул и, прижимаясь к воде, шел на плавбатарею самолет.

– Самолет противника! Прямо по носу! – резко выкрикнул сигнальщик, и было видно, как дежурные расчеты носовых автоматических пушек завращали стволы, направили их навстречу самолету, готовые полоснуть огнем.

– Батарея! – прокричал своим расчетам лейтенант Даньшин, взметнул вверх руку и вдруг спокойным, будничным голосом произнес: – Наш самолет. Отставить!

Как разглядел, разобрал он? Ведь крикни резко то же самое слово «отставить», «отбой» – нервы людей были настолько собраны, напряжены, что, наверное, прежде чем смысл команды дошел бы до сознания, орудия дали бы долгую, точную очередь…

– Наш самолет, братцы!

– А издалека вроде был на немца похож…

«Да, здесь мы не соскучимся…» Мошенский проводил пролетевший правее «Квадрата» «ил», с отчетливо видимым теперь номером на фюзеляже и красной звездочкой на киле. Самолет пошел на посадку… «Надо срочно принять экзамен по знанию силуэтов наших самолетов от каждого сигнальщика, дальномерщика, комендора… А то собьем своего вместо немца».

На мостик поднялся радист Сергеев:

– Товарищ командир! Радиограмма из штаба.

В радиограмме сообщалось, что противник ведет атаки на город, пытаясь взять его штурмом. Новой постоянной задачей плавбатареи № 3 является защита Херсонесского аэродрома, наблюдение за воздухом и морем.

Мошенский подозвал комиссара. Ознакомил его с содержанием радиограммы, попросил довести до сведения всех плавбатарейцев, что немцы начали штурм города, а это значит, – предстояла горячая боевая работа.

– Лейтенант Хигер! Вызовите все боевые расчеты! Готовность один!..

ХРОНИКА

«29.11.41 г. В 15.25 плавбатареей № 3 огнем из автоматов и пулеметов сбит самолет противника Ме-109. Самолет упал на сушу.

Оперативный дежурный по ОВРу капитан 3-го ранга В. Дубровский».

ВОСТОЧНЕЕ МЫСА ХЕРСОНЕС Коршуны рвутся к Севастополю

ХРОНИКА

Накануне второго штурма Севастополя генерал Манштейн обратился к войскам с приказом, похожим на заклятие:

«Солдаты 11-й армии! Время выжидания прошло! Для того чтобы обеспечить успех последнего большого наступления в этом году, было необходимо предпринять все нужные приготовления. Это основательно проделано.

Я знаю, что могу положиться на мою пехоту, саперов и артиллеристов. Я также знаю, что все другие рода оружия, как и всегда, сделают все от них зависящее, чтобы проложить дорогу пехоте. Наша артиллерия стала сильнее и лучше. Наша авиация опять на месте. Вы в первой же атаке разобьете врага и продвинетесь глубоко вперед. Непоколебимая уверенность должна сопровождать нас в последнем сражении этого года. Севастополь падет!»

17 декабря 1941 года, при поддержке артиллерийских батарей, а также дивизионов орудий особой мощности – калибра 305 и 350 мм, на штурм ринулись тысячи солдат и офицеров противника – восемь пехотных дивизий. Их поддерживали с воздуха более двухсот боевых самолетов…

По расчетам гитлеровских генералов, начавшееся наступление через четыре дня должно было закончиться взятием Севастополя.

* * *

«Начальнику политуправления Черноморского дивизионному комиссару тов. Бондаренко.

Политдонесение

…17 декабря сего года, в течение целого дня, противник пытался налетать на Херсонесский аэродром, который прикрывает своим огнем плавбатарея № 3 (командир – ст. лейтенант Мошенский С. Я., комиссар – ст. политрук Середа Н. С).

Утром, при попытке самолетов противника бомбить Херсонесский аэродром, плавбатарея № 3 вела усиленный огонь, что заставляло вражеские самолеты сворачивать с боевого курса и сбрасывать бомбы не по цели. После чего самолеты противника 5 раз производили налеты количеством по 3–4 бомбардировщика Ю-88. На батарею было сброшено 45 бомб. Прямых попаданий не было, бомбы разрывались вокруг батареи, осколками осыпая личный состав. Ранен один краснофлотец…

Повреждений мат. части не имеется. При отражении атак самолетов противника был сбит один Ю-88, который упал в море.

Личный состав в течение 12 часов стоял по боевой готовности. Отражая беспрерывные налеты, вел себя смело и мужественно. Выполнял свой долг перед Родиной.

Полковой комиссар Бобков».

Воздушный натиск окончился только с заходом солнца, однако какое-то время все еще не верилось, что вражеские летчики больше не прилетят, – люди по привычке крутили головой, осматривали в бинокль горизонт, не отходили от орудий и пулеметов.

Прошли на бреющем два наших «ила». Следом за ними вернулись на аэродром четыре «яка».

Над палубой стойко держался кислый запах сгоревшего пороха, руки и лица людей были черны от дыма и газов…

Ощетинившаяся стволами, оберегаемая десятками зорких глаз, наблюдающих за воздухом, уставшая, но готовая ко всему, плавбатарея ждала очередного вражеского налета. Но с мостика прозвучало:

– Готовность два!

И теперь по одному внешнему виду командира и сигнальщиков, по их расслабленным позам, по спокойному говору стало ясно – обстановка разрядилась. Похоже, что немцы выдохлись.

Зенитчики возбужденно обсуждали подробности последнего воздушного налета: как здорово «загнали немца», как еще раз сработали «ножницы» – сходящиеся огневые трассы автоматических пушек и пулеметов…

В конце ноября вот так же сбили первый самолет, а теперь второй. Лейтенант Даньшин выглядел именинником.

– Сколько в нем команды сидело? – интересовался Дмитрий Сиволап. Он и Чумак были недавно переведены с юта на бак, на носовые автоматы, которые сегодня участвовали в «ножницах», разрезали огнем вражеский самолет.

– В «юнкерсе», что ли? Экипаж в нем, а не команда, – со знанием дела уточнил командир орудия Косенко.

– Четыре человека! – степенно ответил Иван Чумак.

«Человека»… Скажешь тоже. Четыре гада! – поправил его Николай Косенко.

– Хлопцы, вы только подумайте, вот этими своими руками мы отправили на морское дно четырех немцев! – Сиволап торжествующе обвел глазами товарищей. – А всего, с первым самолетом, пять фашистов. Арифметика! Это уже арифметика победы!

Зенитчики улыбались. Действительно здорово. Даже как-то не верилось, что в горящей кабине самолета только что ушли на дно морское четыре фашиста. Опытных, матерых…

Однако радость победы омрачили голоса:

– Мельников ранен… Лежит за дальномерным пунктом…

Поспешили к Мельникову. В кругу обступивших матросов над раненым уже хлопотали военфельдшер Язвинский и санитар Парамонов. Язвинский волновался: это был первый в его практике тяжелораненый, и сейчас от точных, грамотных действий, возможно, зависело, жить или не жить Мельникову.

– При пневмотораксе делается плотная повязка… Так… Лучше держите, Парамонов, под лопатки и руки вовремя убирайте…

Язвинский, точно на экзамене в военно-медицинском училище, пояснял вслух свои действия. А может, говорил он все впрок Парамонову: мало ли в какие переплеты придется попасть санитару? Парамонов, бледный, растерянный, ничего из сказанного не воспринимал и, едва окончилась перевязка, засуетился, не зная, обо что вытереть окровавленные руки…

Мельникова осторожно перенесли на сухое место, и Язвинский приказал краснофлотцам разойтись, дать раненому больше воздуха, а санитару Парамонову – смыть с палубы кровь. Алексей Рютин вызвался помочь:

– Сейчас, доктор, я в момент водички принесу!

– Всем разойтись по местам! – сурово скомандовал Даньшин.

Сквозь расступившийся круг подошел Мошенский. О чем-то негромко спросил Язвинского, наклонился к раненому:

– Потерпите, Мельников. Сейчас, с минуты на минуту, катер подойдет, отправим вас в госпиталь.

Мельников находился в том состоянии, когда человек внешне вроде бы все воспринимает и сознает – на деле же все окружающее видится ему как во сне, плывет, туманится, и дурманящая тошнота наваливается, стараясь опрокинуть явь…

Подошедший Середа сообщил, что катер уже идет к плавбатарее. Оглядевшись по сторонам, негромко сказал Мошенскому и Язвинскому:

– Борису Казимировичу надо пройти к орудию Лебедева. Там с Воронцовым что-то… Не в себе как будто…

Язвинский вопросительно взглянул на Мошенского. Тот кивнул: действуйте по своему усмотрению. Фельдшер, уходя, распорядился:

– Парамонов! Если что – кликните меня. Подготовьте на всякий случай камфору!

Возле орудия Лебедева слышались возбужденные голоса. Выделялся голос Алексея Воронцова:

– Почему не стреляем? Почему не стреляем, командир? Они уже летять… Я слышу, они летять… Держите снаряд, ребята!..

– Сядь, Леша, – успокаивал матроса Лебедев, – Улетели они. Все хорошо, и сегодня больше не прилетят. Сядь, успокойся. Выпей водички!

– Нет! – Воронцов выбил протянутую ему кружку, обезумевшие глаза его беспокойно, ищуще глядели на небо.

Язвинский положил ему на плечо руку:

– Краснофлотец Воронцов! Командир плавбатареи приказал вам прибыть на медпункт!

– Что? Доктор, смотрите, они не хотять стрелять. Я столько снарядов для них подготовил, а они…

– Дайте ключ! – потребовал Язвинский и выхватил из рук Воронцова ключ установки подрыва трубки. – Выполняйте приказ командира, идите со мной!

– Есть! – механически ответил Воронцов и пошел за военфельдшером.

Мельникова и Воронцова отправили в госпиталь.

Язвинский после удивлялся, как догадался он сказать Воронцову прибыть в санчасть по приказу командира плавбатареи. Никакие иные слова и просьбы на матроса не подействовали бы: возбужденная психика его реагировала только на боевые команды…

14 января 1942 года

Приказание.

«Старшему лейтенанту тов. Мошенскому.

Командир ОВРа приказал: усилить наблюдение за входом в Казачью и Камышовую бухты, т. к. возможны высадки диверсионных десантов противника.

В случае появления катеров и шхун противника уничтожать их огнем артиллерии и пулеметов.

Начальник штаба ОВРа капитан 2-го ранга Морозов.

Командиру ОВРа контр-адмиралу тов. Фадееву

Рапорт

Доношу, что 14 января 1942 г. плавбатарея с самого утра и до позднего вечера отражала налеты самолетов противника на аэродром.

В 10.24 по пеленгу 350° был обнаружен самолет противника Ю-88, шедший на бреющем полете на аэродром. По самолету был открыт интенсивный артогонь из всех огневых средств плавбатареи. Разрывы снарядов 76,2-мм калибра ложились непосредственно у передней части самолета, а снаряды 37-мм автоматов и пулеметов пронизывали самолет противника.

Самолет противника, беспорядочно сбросив бомбы, несколько раз пытался набрать высоту, но сильно дымил и шел все время на снижение. За 35-й батареей самолет упал в море.

В 13.21 был налет самолетов противника на аэродром в составе 8 Хе-111, причем два звена самолетов непосредственно атаковали плавбатарею, но, не выдержав интенсивного меткого огня, сбросили беспорядочно 24 бомбы крупного калибра в 100–200 метрах от плавбатареи.

У одного самолета первого звена от прямых попаданий из 37-мм автоматов в левой плоскости крыла пробито две большие дыры.

Повреждений материальной части и потерь в личном составе не имею.

Отличились:

В наблюдении – старшина 2-й статьи Бойченко, краснофлотцы Воскобойников и Скляров.

Автоматчики – старшина 1-й статьи Самохвалов, старшина 2-й статьи Абрамов, краснофлотцы Косенко и Рицкий.

За день израсходовано боезапаса: 76,2-мм калибра – 193 выстрела, 37-мм автоматов – 606 выстрелов, пулеметы ДШК – 456 выстрелов.

Старший лейтенант Мошенский. 14.1.42».

«ОНИ НАС ХОРОШО ЗНАЮТ…

«Родная! Только что получил твои три письма. Не могу передать тебе мою радость, вызванную рождением дочери! Как я счастлив!

…Ты должна вырастить ее достойной патриоткой нашей Родины. Она должна будет ненавидеть слово «фашисты» до глубины души. Это они, фашисты, виноваты, что и нашей дочери приходится с первых минут ощущать все варварство гитлеризма. Это они виноваты, что я не могу принять участие в воспитании дочурки. Как я их ненавижу! Я их, проклятых, уничтожаю. Постараюсь еще больше уничтожать, уничтожать так, чтобы вся оккупированная часть нашей Родины стала чиста от вшивой мерзости.

Я, кажется, фашистам задал много горя. Они нас хорошо знают и много раз пытались… (зачеркнуто военной цензурой. – Прим. авт.), но достигают только одного, что новые и новые чистокровные арийские собаки ныряют на дно Черного моря. Так будет и впредь. Мы их не просили приходить к нам с бомбами и разрушать наши дома, а непрошеных гостей вышибают.

У меня сегодня большой праздник. Я получил членский билет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). И я теперь состою членом партии, в которой был Ленин. В скором времени, надеюсь, ты услышишь или узнаешь о наших делах, тем более когда приедешь домой. Узнаешь о нас легендарные слухи, которые нас смущают и в то же время радуют, радуют тем, что мы, оказывается, хорошо служим нашей любимой Родине.

…Ты не собирайся еще ехать домой. Поживи в Черчике, пока не кончится война. А война рано или поздно кончится нашей блестящей победой.

…Внес свою долю денег на строительство танковой колонны. Пусть и мои деньги посильнее бьют фашистов.

Целую тебя и дочурку крепко, крепко.

Твой Сергей. 12.2.42 г.».

Мошенский отложил ручку. Все вокруг было погружено в тишину и полумрак. Совсем по-домашнему тикали лежавшие на столе карманные часы. Стрелки показывали за полночь.

Мошенский не любил торопиться. Он во всем признавал основательность, даже в письмах. Иному, чтобы написать страничку, достаточно десяти-пятнадцати минут, а Мошенскому могло не хватить и часа.

Как жаль, что в письмах нельзя было писать о конкретных боевых делах батареи, о ее замечательных людях! Военная цензура строга: не положено, и точка.

Плавбатарею поставили в бухте Казачьей, на самом бойком месте. С потерей крымских аэродромов Херсонесский остался единственным. На нем базировалось несколько десятков наших самолетов – истребителей, бомбардировщиков, штурмовиков. Гитлеровцы делали все возможное, чтобы уничтожить аэродром, парализовать его деятельность.

Для защиты аэродрома самолетов не хватало: летчики делали по четыре-пять вылетов в день на прикрытие войск Севастопольского района, кроме того, поддерживали наши войска, высадившиеся на Керченском полуострове.

В небе происходили неравные бои. Зачастую каждый наш самолет дрался против двух-трех фашистских. В середине января в «Правде» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета о присвоении звания Героя Советского Союза летчику морской авиации младшему лейтенанту Я. М. Иванову.

12 ноября 1941 года 23 вражеских самолета налетели на Севастополь. На отражение их с Херсонесского аэродрома вместе со своими товарищами вылетел комсомолец Яков Иванов. В бою над городом наш летчик таранил вражеский бомбардировщик, который взорвался на собственных бомбах. Иванов же благополучно посадил свой поврежденный самолет на аэродром.

17 ноября Иванов сбил бомбардировщик противника и в тот же день, в другом бою, таранил «Дорнье-215»…

Огромный самолет в воздухе развалился на части, но при таране погиб и наш летчик…

Комиссар Середа читал плавбатарейцам статью из флотской газеты, в которой рассказывалось о короткой и яркой жизни Якова Иванова. Отважному соколу было всего девятнадцать лет…

Всем был памятен последний бой Якова Иванова.

Свой подвиг летчик совершил на глазах плавбатарейцев.

Мошенский с Середой в тот же день провели митинг личного состава. Решение мстить за Якова Иванова, быть достойными его памяти приняли единогласно. Возможность расквитаться с гитлеровскими летчиками выдалась буквально на следующий день. С береговых постов наблюдения – теперь у плавбатареи имелась с ними телефонная связь – сообщили, что морем, курсом на Херсонес, идет группа фашистских самолетов.

Батарея открыла огонь и с первых же залпов сбила крайний «юнкерс». Группа круто развернулась, ушла в сторону моря. Но зенитчиков не проведешь! Полгода боев, полгода смертельного риска сделали бдительность качеством каждого, до предела обострили интуицию… Впрочем, это была не просто интуиция, а чутье, основанное на опыте, на боевых знаниях!

Фашистские летчики хитрили. Перестроившись, восьмерка Ю-88 ринулась на батарею. Огневая стена зенитных разрывов и пулеметных трасс стала на их пути, и они, сбросив бомбы, предназначавшиеся Херсонесскому аэродрому, ушли восвояси.

Как памятны все эти дни, все бои…

Мошенский заклеил конверт. Он был в каюте один. Комиссар находился в боевой рубке вместе с лейтенантом Даньшиным и дежурной сменой. (Последнее время они с Середой делили ночь надвое. До четырех ночи кто-то из них находился в боевой рубке вместе с дежурным по плавбатарее.)

Мошенский поднес руки к печке. Уголь в ней хорошо разгорелся, и тепло от «чугунки» разливалось приятной волной вокруг рук, горячило, румянило лицо…

Печки только недавно удалось выбить у береговиков, и в кубриках стало теплее. С потолка ^[11], коротко шипя, падали на раскалившийся чугун капли – конденсат… Ничего не поделаешь. Кругом холодное железо.

Поначалу было оно обклеено теплоизоляцией – пробковой крошкой, но от постоянного грохота пушек, от вибрации пробка поотлетала, и теперь в углах каюты поселился белоснежный, искрящийся иней.

Мошенский надел реглан. Чтобы выйти в коридор и подняться на верхнюю палубу, надо было пройти через кают-компанию, где жил остальной комсостав плавбатареи.

Крепко спали на жестких нарах Хигер и Язвинский. «Чугунка», стоявшая посреди кают-компании, почти погасла. Мошенский открыл дверцу, подбросил из ящика угля: «А то еще замерзнут, сони…»

На верхней палубе шел снег. За бортом шумело невидимое море. Привыкнув к темноте, можно было различить белые гребни волн, а берега не видно, хотя он теперь в двухстах метрах…

Глядя на снег, облепивший грудь реглана, Мошенский вспомнил вроде бы так недавно наступивший Новый год… На полчаса собрались, сомкнулись в тесном кругу Даньшин, Хигер, Середа, Язвинский. Ждали его командирского слова, новогодней речи. «За нашу победу в 1942-м!» – все, что сказал он, и не потребовались другие слова. Даже Середа на обычное: «Может, у вас что есть, комиссар?» – ответил: «Нет. Главное сказано. За победу!»

Теперь – февраль 1942-го. Седьмой месяц службы на плавбатарее. Седьмой месяц без земной тверди. Впрочем, твердь была. Земная и железная одновременно.

«НИ КАМЕНЬ, НИ КРЕСТ…»

Середа, несмотря на бессонную ночь, был внешне бодр и даже весел. Потирая красные, замерзшие руки, сказал:

– Живем, Сергей Яковлевич! Живем! Сегодня-завтра обещают нам кинокартину «Разгром немцев под Москвой»! До чего здорово! Бойцы своими глазами увидят битых немцев, провал зимнего наступления. Одно дело – когда мы говорим, агитируем словом, и совсем другое – когда агитация наша подкрепляется таким замечательным документом, как кинохроника!

Мошенский, одетый по-зимнему, стоял в дверях каюты. Новость, сообщенная Середой, обрадовала и его.

– Действительно, живем, Нестор Степанович! Еще как живем!

Мошенский чувствовал необыкновенный подъем, прилив сил. Хотелось свернуть горы. Вчера он получил от Веры сразу три письма. Теперь он спокоен. Вера в безопасности, здорова. И дочка здорова. Жена назвала ее Азой. Имя поначалу Сергею показалось странным, но прочел второе письмо (как знать, какое читать первым, если их три), и все стало понятно. Вера родила девочку в вагоне-теплушке. Роды принимала женщина-цыганка по имени Аза. Если б не она, страшно подумать, что было бы… В ее честь и нарекла Вера дочь Азой.

Сергей все еще никак не мог представить себя отцом. У него дочь! Маленький, тепленький, родной человечек. Дочь! На душе было светло. Остаток ночи, который предстояло ему коротать в боевой рубке, и сам день, обычно проходивший в постоянном напряжении и круговерти дел, сейчас не порождали томительного чувства неясности и тревоги. Все казалось простым и понятным. Спросил укладывавшегося спать Середу:

– Последние известия слушали? Как под Москвой?

Середа, поджав пальцы босых ног, сидел на койке: от палубы-пола тянуло холодом…

– Под Москвой все твердо. О новых освобожденных населенных пунктах пока не сообщалось, но враг отброшен на сто пятьдесят километров.

– Спасибо, Нестор Степанович.

Мошенский вышел в кают-компанию. Печь жарко горела, возле нее сидел в расстегнутом кителе Даньшин.

– Как вахта прошла, Николай Михайлович?

Даньшин встал. Мошенскому обычно не свойственно называть подчиненных по имени-отчеству, а если называл, значит, находился в хорошем настроении.

Лейтенант почувствовал это.

– Нормально, товарищ командир. Спокойно.

– Сидите, сидите, – сказал Мошенский и только сейчас заметил в руке Даньшина дымящуюся трубку, почувствовал запах табачного дыма. Видя, что командир не уходит, Даньшин садиться не стал. – Из дому письма получаете?

– Да. От матери, от брата старшего, Ивана, получил. Он командир артиллерийской батареи. Воюет.

Николай умолчал о личном. Только что, у огня, читал он (уже в который раз!) письмо со штемпелем отправления «Севастополь» и рассматривал фотокарточку черненькой симпатичной девушки с чуть раскосыми пронзительными глазами. Звали девушку Оля. Познакомился с нею Николай, еще будучи курсантом. Только раньше встречались часто, а война вон как закрутила, на час не выберешься. А Оля рядом, в Севастополе. Дважды, раз с почтальоном, другой – с баталером Пузько, посылал ей флотский гостинец – сэкономленную воблу, несколько плиток шоколада – да короткие, в десять строк, записки: жив, здоров, пиши, не забывай.

– Хорошо. А у меня, Николай Михайлович, событие – дочка родилась. Отцом стал.

– Что вы говорите?! – оживился Даньшин. Мимолетный ночной разговор командира был не просто данью вежливости, не просто командирской заботой о подчиненном. – Поздравляю! – Даньшин перехватил курительную трубку, с силой затряс руку Мошенского. – Дочь! Будущая невеста. Надо же… Вы хотя и не пьете, но с вас, товарищ командир, причитается!

– Отметим, – улыбаясь, не очень уверенно пообещал Мошенский и, довольный, растроганный, вышел в коридор.

Дохнуло холодом. Но Мошенский не застегивал реглан. Стоял на верхней палубе, смотрел на черный берег. Откуда-то издали донесся орудийный выстрел, затем еще… Все стихло.

Мошенский услышал негромкий говор возле кормового зенитного автомата. Узнал прокуренный голос Бегасинского:

– Все случилось в октябре тысяча девятьсот шестнадцатого… Не я один видел. На глазах у всех в Северной бухте линкор взорвался и затонул. Разное говорили, но скорее всего германские шпионы диверсию устроили…

Разговор шел о линкоре «Императрица Мария». Моряки сидели тесной группкой, и Бегасинский неторопливо рассказывал:

– «Мария» была для немцев что кость поперек горла. Самый мощный корабль на Черном море. Как выйдет в поход, как начнет греметь главным калибром – немецкие корабли, как шавки, по закоулкам разбегаются.

– Много на нем орудий крупных было?

– Двенадцать штук двенадцатидюймовых. Да почти полсотни средних и мелких. Сила!

– А водоизмещения какого?

– Тысяч двадцать тонн.

– Ничего себе… И такая громадина лежит на дне Северной бухты?!

– Чудак ты, Рицкий. Право, чудак. Историю знать надо и смекать… Слышал про первую Крымскую кампанию? Павел Степанович Нахимов отдал тогда приказ затопить военные корабли, перегородить бухту… Так ведь что те корабли в сравнении с «Марией»! «Мария» – громадина! Да и не мог такой корабль лежать на дне в столице Черноморского флота. Совесть моряков не позволила бы… Подняли, только почему-то кверху днищем. Все говорили, будут в строй вводить, но не ввели. Революция началась. Не до постройки, не до ремонта кораблей было. А уже в девятнадцатом поставили дредноут в док, но опять же вверх килем. Что-то у инженеров не получалось с переворотом корабля в нормальное положение. Простоял он так в доке несколько лет, потом в бухте у берега и уже году в двадцать шестом был наконец перевернут и разрезан на металл.