Текст книги "Наследники (Путь в архипелаге)"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Порог

С утра болела голова и скребло в горле. Егор сначала не хотел даже идти в школу. Но потом подумал, как мать пристанет к нему с градусником и таблетками: «Глотай, Горик, не капризничай, это от головы, а это от жара…» Хотя знает, что его от любых таблеток с души воротит.

Сонно и тупо, ни о чем связно не думая, отсидел Егор на уроке истории. И продолжал сидеть после звонка. Все с гвалтом и толкотней спешили из кабинета, а Егору лень было вставать. Наконец встал, поволок за ремень к двери грузную сумку…

И в дверях – лицом к лицу – сошелся с Ямщиковым.

Был Редактор бледный, и глаза у него пылали. Именно это книжное сравнение пришло в гудящую голову Егора, когда наткнулся на Венькин взгляд. Редактор (подумать только!) загородил Кошаку дорогу и тихо, с придыханием выдал:

– Ох, и подонок, ты, Петров…

Егор даже забыл про хворь. Замигал. И хотел спросить ехидно, а получилось глупо:

– А… чему обязан?

Часто дыша от ненависти, Редактор объяснил:

– Раньше я думал, что ты просто сволочь. А ты еще и трусливая сволочь…

Врезать Редактору – это было проще всего. Кажется, Венька того и ждал. Сам нарывался. А Егор опять ощутил вялость и тупую боль в голове. Он отвел глаза от Венькиных зрачков, посмотрел ему в лоб и сказал пренебрежительно:

– Люблю узнавать про себя что-то новое. Подробности будут? Насчет трусости.

– Думаешь, я не знаю, что это ты Копчика с его шестерками на меня вчера натравил? А сам – в укрытие? Чтобы характеристику не испортить!

– Я?! – изумился Егор. Помолчал, соображая. И себе уже, а не Веньке сказал: – А… Заметил, значит…

– Да, Кошак. Ты увлекся зрелищем и неосторожно высунул свою трусливую морду.

– Было бы на что смотреть… – хмыкнул Егор, и вдруг стало неловко. Сам этому удивился. И чтобы задавить глупую стыдливость, обстоятельно разъяснил: – Да, сделалось интересно, как ты начал махаться на Копчика. Просто цирк.

– Трое на одного – всегда цирк, – сипло сказал Венька.

И Егор ощутил его ненависть, как ощущают кожей холод или жар. «А ведь есть от чего…» – вдруг подумал он. Без сочувствия Редактору, конечно, без смущения уже, а так, аналитически. Себя и Веньку переставил в уме, как шахматные фигуры. Будто его, Кошака, трое прижимают к березе, а Редактор, ухмыляясь, глядит из развалин. Тут, пожалуй, заведешься…

– Ну, и чего ты хочешь? – спросил Егор.

– Хочу выяснить. Ты стопроцентная падаль, или что-то от человека осталось?

– Любопытно… – Егору в самом деле стало любопытно. – А как?

– Если ты меня за что-то не терпишь, можешь один на один? Или вы там привыкли только сворой, по-шакальи?

– Стыкнуться, что ли? – удивился Егор.

– Хоть прямо здесь, хоть за гаражами на дворе! Боишься? Конечно, ни Копчика рядом не будет, никого другого…

Кошаку не нужен был Копчик, если такое дело. Кошак, даже кислый и вареный, как сейчас, мог срезать Редактора одним приемом, раскатать в блин, сложить вдвое и вчетверо и законопатить им любую щель. Но… а потом-то что? Венька утрет кровь, залечит ссадины и останется в своей прежней непобедимой ненависти. И все равно будет думать, что Егор – наводчик.

– Измордую я тебя, а какой смысл-то? – спросил Егор.

– Боишься, – искренне сказал Венька. В гневном своем запале он, видимо, ощущал силу совладать с Кошаком.

– Ну, давай… – вздохнул Егор и отступил в кабинет. – Давай уж здесь, пока никого нет. Это быстро… А на дворе холодрыга… – Его передернул озноб.

Венька сжал губы и шагнул следом. Абсолютно бесстрашный, он был сейчас даже симпатичен. Егор сделал еще шаг назад и сел за ближний стол. Подпер щеку.

– Подожди, Редактор. Одно слово… Ты сейчас, возможно, мне даже и навешаешь по ушам. Я сегодня полудохлый, а ты в таком… яростном вдохновении. Как Спартак, который с двумя мечами на римлян… – Он заметил, как у Веньки удивленно обмякли и разомкнулись губы, приподнялись брови. – Я только хочу, чтобы ты знал… Это я честно говорю: Копчика с ребятами я не наводил. Я его сам там подкарауливал, чтобы выпрыгнуть и шмон устроить. А тут тебя черт принес…

– Заврался, Кошачок… – презрительно сказал Венька.

– Да нет же! – Егор сам удивился, как ему хочется, чтобы Редактор поверил. А зачем? Не все ли равно… – А впрочем, твое дело, не верь… – Он вытолкнул себя из-за стола. – Айда к доске, там просторнее… Только потом бочку на меня не кати, не я начал.

– Не бойся, скажу, что я…

Начать они, конечно, не успели. Ворвалась в кабинет орава из восьмого «Б».

– Ну вот… – сказал Егор Веньке.

– Выкрутился, – бросил ему Редактор. Брезгливо, но, кажется, и с тайным облегчением. Оба вышли в коридор. Венька на прощание смерил Егора взглядом – будто плюнул.

– Можно ведь и за гаражами, – сказал Егор. – Только уж на другой перемене, сейчас звонок будет…

– Ага! А ты сбеги с урока и позови свою кодлу!

– Не позову, обойдусь и так… Хотя дурак ты, Редактор. В двадцатом веке живешь, а все в рыцарей играешь…

– А ты в кого?

– А я – в себя… – отозвался Егор. Потер лоб и удивленно сказал: – Вот черт… Мне почему-то хочется тебе доказать, что не звал я вчера Копчика. Глупо, конечно…

– Не глупо, а бесполезно, – глядя в сторону, ответил Венька. Без прежней злости, утомленно. – Ну ладно, я поверю. А что с того? Все равно ты подонок и я тебя терпеть не могу.

– Закономерно, – усмехнулся Егор. – За что тебе меня любить?

Им бы разойтись, а они шли по коридору как приятели. Со стороны казалось – одноклассники беседуют о привычных делах.

– Я не про «любить», – глядя под ноги, разъяснил Венька. – Я ненавижу… таких, как ты.

– Каких?

– Таких вот… которые не живут, а приспосабливаются.

– Я? Приспосабливаюсь? – по-настоящему удивился Егор.

– А разве нет? Везде. На улице тебя бандюги из «таверны» берегут. А в других случаях важный товарищ Петров за сыночка заступится. Один звонок по телефону – и все в порядке…

– Много ты знаешь, – тяжело сказал Егор.

– А что, не так?

– Ну… пускай так. А тебе завидно?

– Вот еще. Без дружков да без папаши ты чего стоишь-то?

– А ты? – огрызнулся Егор. Без злости, автоматически.

– А при чем тут я? Мне и не надо, чтобы кто-то мне завидовал. И другим я жизнь не отравляю…

– Как знать…

– А вот так и знай! Если я с кем спорю, то честно. На глухих дорожках, да еще с помощниками, никого не караулил.

Егор кивнул:

– Да, в спорах ты сильней, чем в драках…

– Ну, ты со мной еще не дрался! – опять взвинтился Венька. – Ты все чужими руками.

– Опять ты прав, Ямщиков, – согласился Егор. Даже с каким-то удовольствием. И добавил неожиданно: – В одном только не прав. Но ты не знаешь…

– Чего такого не знаю? – сказал Венька агрессивно.

– Про отца… Не отец он мне.

Венька сбил шаг и удивленно глянул сбоку на Егора.

– Ага, – кивнул Егор. – Он отчим, я недавно узнал. Отец был инженер-подводник, его убили бандиты. Давно…

Венька шевельнул плечом – и удивленно, и смущенно, и непримиримо. И слова его были такие же:

– Ну а… какая разница, в конце концов? Что это меняет?

– Сам пока не пойму…

– Ну а… мне-то что? Зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю… – медленно сказал Егор, потому что не знал. – Правда не знаю… Может, потому, что больше некому?

И быстро пошел вперед, оставил Веньку.

«Может быть, потому, что больше некому»… Зачем он это сказал?

«Не знаю…»

Или правда хотелось рассказать об отце и не знал кому? Не в «таверне» же говорить об этом.

«А почему не в „таверне“?»

Он же столько раз там рассказывал о своих делах. Даже тайнами делился… Видать, не те были тайны. Услыхав историю погибшего отца, обитатели «таверны», скорее всего, полезли бы в детали: «А откуда знаешь?.. А ты че, брата-мента заимел? Ну даешь, Кошак!.. А тех хануриков взяли? И чего? Вышку дали?.. Конечно, вышку, это ж заранее обдуманная мокруха…»

Нет, не для «таверны» разговор… Ну, а Веньке-то все-таки зачем сказал? Что за язык-то дернуло?

Он думал об этом на уроках, а потом – дома, когда бесцельно валялся на тахте или бродил по комнатам (под периодические просьбы надеть тапочки). И фраза эта – «Не знаю… Может быть, больше некому» – повторялась в мыслях и что-то очень напоминала, обретала знакомую интонацию.

И наконец Егор вспомнил: тем же тоном, со спокойным удивлением и холодной честностью, пытаясь понять самого себя, он в вагоне, после стычки с Фатером и Федюней, сказал Михаилу: «Не знаю… Может быть, потому, что ты все-таки брат?»

Ну, а сейчас-то что? Редактор-то здесь при чем? И случай совсем не тот… Но от разговора с Венькой мысли уже перешли к Михаилу. Егор подумал, что прошло три недели, а тот о себе не напоминал. А ведь обещал позвонить!

И Егор признался себе, что все это время помнил про обещание Михаила. Со смесью любопытства и тревоги ждал звонка.

«А зачем тебе это надо?» – одернул он себя.

«А мне и не надо! Просто… трепло такое. Говорил „позвоню“, а сам…»

И ответом на эту мысль громко запел птичьими трелями новый кнопочный телефон. Длинные, междугородные сигналы!

Отец еще не пришел, мать ушла к знакомым («Горик, салат в холодильнике, котлеты на плите, я буду к девяти. И не ходи босиком…»). Егор выскочил в переднюю и взял трубку.

Звонил, конечно, не Михаил. Спрашивали отца. Кажется, из Москвы. Воинственный женский голос. Егор сумрачно разъяснил, что Виктор Романович Петров так рано с работы не приходит, надо звонить на завод.

– Там его тоже нет на месте!

– Естественно. Он не сидит в кресле, а мотается по объекту. А карманных телефонов еще не придумали.

– Меньше бы мотался, больше было бы проку, – отчетливо сказали на том конце провода.

И Егор представил раздраженную округлую даму.

– Так и передать? – ехидно спросил он.

– Так и передайте.

– Ему захочется узнать: от кого именно?

– А вы не пугайте! Времена не те! – И гудки.

Егор присел на замшевый пуф у телефонного столика. Забыл про скандальную даму и несколько минут думал о своем. Потом, усмехаясь от неловкости перед собой, вызвал 006 – справочное междугородки.

– Код Среднекамска скажите, пожалуйста…

Посидел еще с полминуты. И механически, словно кто-то другой двигает его пальцами, набрал вызов Среднекамска и домашний телефон Михаила – номер он помнил наизусть.

Почему-то бестолково затюкало внутри. Глупо. Во-первых, вообще глупо, а во-вторых, старший сержант Гаймуратов наверняка на дежурстве или в командировке…

– Да, – сказал женский голос. – Я вас слушаю… Алло!

– Это квартира Гаймуратовых? Здравствуйте… А можно Михаила… Юрьевича?

– Миша, тебя… – сказали в далеком незнакомом доме. – Иди скорее, кажется, опять междугородная…

– Слушаю, – глуховато сказал Михаил. – Кто говорит?.. Это Севастополь? Алло!..

– Привет, – выдохнул Егор. – Это не Севастополь. Это я, Егор… Петров.

– А-а… – прозвучало без радости, даже с досадой. И вдруг по-новому: – Кто? Егор?! Ой, ну здравствуй! Молодчина, что позвонил! Ты извини, я сразу не понял. Я тут с Севастополем недавно говорил, и вдруг опять такой же звонок!.. Как дела?

– Дела… Да по-всякому.

– А почему звонишь? Что-то произошло?.. Или так просто?

– Так просто… А что может произойти? – Егор за усмешкой спрятал растерянность. В самом деле, зачем он позвонил? Хотя бы причину заранее придумал, идиот. – Я так… Бумажка с твоим номером под руку попалась… а я дома один сижу, делать нечего. С простудой к тому же…

– Сильно простыл?

– Да нет, маленько горло скребет… – «И вообще что-то скребет, – добавил он про себя. – На душе, как говорится…» И вдруг сказал: – Миша… А у тебя фотография есть?

– Чья? Моя?

– Отца… Ну… Нечаева.

– Есть, конечно, Егор! Много!

– Как-то, понимаешь, по-дурацки тогда вышло… Ничего не успел спросить толком. Может, правда надо было зайти к вам.

Егор понимал, что «сдает позиции», но не было в нем обиды на себя и смущения. Только грустно немного было.

Михаил помолчал и сказал с осторожной ласковостью:

– Все поправимо, Егор. Я завтра же вышлю снимок.

Эта ласковость и готовность разом оживили в Егоре прежнюю неприязнь. Он хотел насупленно ответить, что у него не горит, но Михаил заговорил опять:

– А если надо скорее, то позвони Ревскому! У него снимков Толика тоже много. В том числе и детские…

– Это режиссер, что ли? – ощетинился Егор.

– Да. А что?

– А ты не знаешь «что»? Я, по-моему, рассказывал. Как говорят деловые люди, «у нас не сложились отношения».

– Плюнь Он же не знал, кто ты такой! А когда узнает…

– И что? Изменит мнение о моем моральном облике?

– Егор… Брось ты этот тон, а? Ну, в самом деле…

– Да не в тоне дело… Значит, пришлешь карточку?

– Я же сказал… А про Ревского я вот почему вспомнил. Он бы мог получше, чем фотографии, показать. Я тебе не успел рассказать тогда…

– Кинопленку, что ли? – догадался Егор.

– Когда мы с Толиком были в Севастополе, Ревский нас заманил участвовать в съемках, в массовке. Толик там в одном эпизоде… Сейчас этот фильм редко идет, но в кинохранилище-то он есть, Ревский мог бы…

– А как называется кино?

– «Корабли в Лиссе».

– Может, пойдет на повторных экранах. Тогда и посмотрю.

– Как хочешь… Егор…

– Что?

– А ты никому не говорил… про нашу встречу? И что знаешь про отца?

– Зачем? – сказал Егор прежним тоном, как в Среднекамске.

– Да нет, я так… Может, и к лучшему.

Егора вдруг опять толкнуло:

– Я говорил… одному человеку. Сегодня…

– Кому?

– Да… ты не поверишь. – Егор стесненно хмыкнул. – Веньке Редактору.

– Ко-му?

– Ну, тому самому… с которым мы… Не помнишь что ли?

– Нет, я помню! Но почему ему-то?.. Или вы что? Вдруг помирились?

– Наоборот… – Егор поймал себя, что криво улыбается. – Он меня, понимаешь ли, на поединок вызвал. Пылая благородной ненавистью. А вместо драки вышла беседа… Глупая, правда…

– А из-за чего поединок?

– Да так… мелочи жизни.

– Замахнулся – стукай, – сказал Михаил. – Начал – говори.

– Ну, если интересно тебе…

И Егор, все так же улыбаясь, поведал о своей засаде на Копчика и о стычке Редактора с Копчиком, Чижом и Хныком.

– Д-да… – помолчав, сказал Михаил.

– Что «да»? – напружинив нервы, спросил Егор.

– Так… – голос Михаила стал вялым. – А ты, значит, был в роли «американского наблюдателя»?

Егор монотонно поинтересовался:

– А в какой роли ты хотел бы меня видеть?

– Честно говоря, в роли этого Редактора…

– Ну, меня так легко не возьмешь, если даже трое…

– Я не о том. Я подумал, что будь Редактор на твоем месте, а ты на его, он не наблюдал бы спокойно.

– А что бы сделал?

– Ну, если он такой, как мне кажется…

– А он такой и есть, – жестко вставил Егор.

– …тогда он кинулся бы на помощь.

– Что?! Ради меня?

– О господи ты, Боже мой… – страдальчески отозвался за много километров двоюродный брат. – Ну, как тебе объяснить элементарные истины… Человек не бывает порядочным ради кого-то… Он если честный, то сам по себе. И ради себя, в конце концов. Чтобы совесть не грызла. А иначе…

– Если «ради себя», то это уже эгоизм, против которого ты активно борешься, – ядовито заметил Егор.

– Ну и прекрасно, если человек такой эгоист! Он на месте сидеть не станет, если видит, как трое бьют одного…

– Даже если его врага?

– Трое нормальных людей не будут бить даже врага. Обезвредить могут, если он правда враг, скрутить… А издеваться – это лишь подонки могут… Кстати, с чего ты вбил себе в башку, что Редактор твой враг?

– Жизнь вбила, – с философской усмешкой ответствовал Егор. – Развела нас по разные стороны баррикад.

– Ну и дурак, – вздохнул Михаил.

– Ну и сам дурак, – с непонятным облегчением сообщил Егор.

– А ты можешь честно ответить на один вопрос?

Егор подумал и сказал с оттенком печальной гордости:

– Ты мог бы заметить, что я всегда говорю с тобой честно.

– Тогда скажи: там, в развалинах, тебе ни на секунду не хотелось выскочить и вмешаться?

«Нет, конечно!.. Я не знаю…» Он вспомнил мгновение, когда представил, что может сделать такое. Представил или какой-то миг хотел?

Егор опять поежился от неловкости перед собой. Сказал дурашливо и сумрачно:

– Товарищ старший сержант, можно, я не буду отвечать на этот вопрос?

– Можно, – быстро согласился Михаил. – Это уже хорошо.

Тогда Егор почти заорал в трубку:

– Что за подлая привычка у тебя копаться в людях! Тошно даже!

Михаил неприятно заржал. Потом сказал:

– А Копчик твой, судя по всему, законченный мерзавец.

– Такой же, как и я, – мстительно сообщил Егор. – Как говорят в свете, «мы люди одного круга».

– Будем надеяться, что не совсем одного…

– Не надейся, – искренне сказал Егор. – Я друзей не продаю…

– Верю. Смотри только, чтобы «друзья» тебя не продали…

– Иди ты знаешь куда!

– Лучше пойду искать фотографию. Завтра пошлю… Ты еще не раздумал? Нужна ли она тебе?

– Ты сам-то не раздумал? Или жалко стало?

– Завтра же… А телефон Ревского дать?

– Обойдусь, – буркнул Егор. – Пока… – И положил трубку.

Весь вечер Егор злился на Михаила и на себя. И вообще на жизнь. Но утром почувствовал, что вчерашний разговор не оставил злого осадка. Вспомиался он даже с каким-то интересом. Будто Егор кого-то переспорил или решил сложную задачку.

Хотя никого не переспорил и ничего не решил.

Венька на Егора не глядел, о драке не напоминал. Видно, запал его угас. Или что-то переменилось. Скоро Егор перестал думать и о Михаиле, и о Веньке и думал только об одном: что ни в коем случае не будет разыскивать Ревского. Этого еще не хватало! Больно нужен ему этот кинодеятель!

И к тому же что Егор скажет, если позвонит?

…Хотя сказать можно. Например, так: «Я не стал бы отрывать вас от творческого процесса, но есть обстоятельства…» Или так: «Это Егор Петров, который не угодил вашим вкусам при кинопробах. Вы тогда уверяли, что я никогда не смогу быть братом. Оказалось, что я все-таки смог…» – Егор не без удовольствия вспоминал случай в электричке. Ведь в самом деле смог…

А может так: «Не хотел вас тревожить, но мой двоюродный брат, Михаил Гаймуратов… вы ведь его знаете, не так ли? Так вот, он посоветовал…»

Вечером он отыскал в ящике стола старую записную книжку с телефоном киностудии. Там сообщили, что теперь у заместителя главного режиссера Ревского другой номер. По другому номеру Ревского тоже не оказалось, сказали – он дома.

– А домашний телефон можно?.. Да я и не хочу надоедать, он сам просил звонить домой, но я потерял номер! – вдохновенно соврал Егор. – Как?.. Спасибо.

Медленно давя на кнопки, Егор набрал нужные шесть цифр… «Александр Яковлевич? Прошу простить, возможно, мой звонок будет вам неприятен, но…»

– Слушаю! – весело отозвался Ревский. – Алло? Ну, что молчите, кто это? – Помолчал сам и вдруг спросил уже иначе: – Это… Егор?

– Да… – растерянно выдохнул Егор.

– Ну вот и хорошо. Гай мне еще вчера позвонил, что ты меня, наверно, разыщешь…

– Кто позвонил?

– Гай. Миша.

– А-а… – сказал Егор.

– Слушай, Егор! Нам надо обязательно встретиться, слышишь? – Ревский опять заговорил с веселой торопливостью. – Это подумать только, как случается в жизни, а? Слышишь? Только сейчас я никак не могу, тут такое дело, сыновья из армии возвращаются, близнецы. Звон и переполох, на вокзал мчимся с женой… А завтра… давай прямо на студию, а? К шестнадцати ноль-ноль! Устроит тебя? Я встречу у проходной. Придешь?

– Да… – сказал Егор, словно шагая за порог.

Счет

Паруса надвигались. В них была спокойная упругая радость и в то же время – неотвратимость.

Сначала исполинское четырехмачтовое судно медленно разворачивалось на синем, растянутом от стены до стены экране, обращало на зрителя увенчанный треугольными кливерами бушприт, потом начинало двигаться, неумолимо наращивая скорость. Многоэтажные марсели и брамсели вырастали – громадные, как снежные горы, закрывали небо и море. Приближались вплотную, и пространство заполнялось гудением натянутого полотна и струнных тросов, шумом обгоняющего парусник ветра и плеском взрезанной воды…

Это было главным впечатлением от фильма…

Егор смотрел «Корабли в Лиссе» вдвоем с Ревским, в маленьком зале киностудии. Ревский «выцарапал» фильм в кинопрокате и «выбил» на полтора часа зал для просмотра.

Экран был небольшой, но Егор сидел от него очень близко, море как бы обнимало Егора с трех сторон.

В целом от кинокартины впечатление осталось скомканное. Может, потому, что Егор нервно ждал кадров с Анатолием Нечаевым и за пестрым действием, за главным героем почти не следил. Шестнадцатилетний парнишка, будущий писатель, то превращался в героев своих еще не написанных книг, то попадал во всякие переделки в реальной жизни, но все это Егор воспринимал как вступление к главному. Пока не появился парусник «Фелицата»…

– Вот, сейчас… – прошептал рядом Ревский.

Тяжелые аккорды сотрясали зал и экран. Под глухую печальную песню (слов которой он не разобрал) Егор увидел скорбное шествие. Матросы несли носилки с зашитым в парусину телом капитана. Вдоль притихшего строя морских волков.

– Вот он, Толик, в безрукавке. Видишь?

Егор кивнул. Но не испытал ничего. Не смог он представить, что вот этот худой русый парень в опереточном костюме контрабандиста, с пистолетом за алым кушаком – его отец. Нереально все было. Не увязывалось… С другой стороны, нереальным казалось и то, что этого человека нет на свете. Как же нет? Вот он! Каждый волосок виден, капелька блестит на щеке…

Но разве это отец? Молодой, совершенно незнакомый человек в каком-то чужом, полусказочном мире…

Сумятицу мыслей перебило будто неслышным вскриком – загорелый длинноногий мальчишка в похожей на полосатый мешок фуфайке стоял рядом с этим… с Толиком и вдруг уткнулся ему в грудь лицом. От плача затряслось вылезшее из прорехи плечо.

Потом показали мальчишку очень крупно. На миг оторвал он лицо от рубашки Толика, глянул исподлобья с экрана. Глаза были мокрые, капли оставили на коричневых щеках сырые дорожки.

– Гай… – сказал Ревский.

– Что?

– Гай, говорю… Мишка.

– А-а…

Ничего похожего на Михаила в этом пиратском юнге не было. Разве что в глазах, залитых слезами, такая же резкая синева. Но Гай снова прижался лицом к Толику.

И странно – не было никакой печали у Егора, никакого ощущения тоски или несчастья, но вдруг засел в горле угловатый комок. Егор закашлял и сумрачно спросил:

– Он что это? По правде?

– Что?

– Ну… слезы…

– Дорогой мой, в кино все по правде, по-иному ельзя…

В этих словах почудился Егору отголосок другого разговора: когда Ревский говорил на давней репетиции, что Егор все делает ненатурально. И Егор сразу нервно подтянулся. А Ревский вдруг сказал в торчащий над спинкой стула микрофон:

– Стоп! – И экран погас, и зажегся желтый свет.

– Что? – спросил Егор, пряча глаза. – Конец сеанса?

– А ты хочешь смотреть до конца? Толика больше не будет…

– Ну и что? – взвинченно сказал Егор.

– Да ничего… Я подумал: вдруг тебе неинтересно…

– Интересно, – буркнул Егор. – А… Гай? Будет еще?

– Он – да… Но я хочу еще раз эпизод с Толиком показать, чтобы ты получше запомнил… Коля! Отмотай, голубчик, три минуты и пусти снова!..

И опять была сумрачная песня, носилки, строй моряков. Снова плакал Гай, а молодой моряк с пистолетом так и не увязался в душе Егора со словом «отец»… И с этим недоумением, с досадой и даже виноватостью смотрел Егор «Корабли в Лиссе» дальше. До той минуты, когда синее пространство быстро и неотвратимо заполнили непостижимо громадные паруса.

Это было как глубокий вздох. Или будто в глухой комнате бесшумно высадили окна, и вошел влажный летний воздух…

Потом среди парусов показался тот мальчишка – Гай. Уже не в драной фуфайке, а в трепещущей на ветру алой блузе. Он стоял высоко на вантах, тонкий, с разлетающимися волосами, и даже не стоял, а будто летел вместе с парусами и ветром. И кричал встревоженно, отчаянно и радостно:

– Остров! Вижу остров!..

И Егор ощутил, что он сам – этот мальчишка. И высоту почувствовал, и ветер, и счастье открытия. Но это была секунда. А впечатление от надвигающихся парусов осталось надолго.

Когда зажегся свет, они с полминуты сидели молча. Наконец Егор спросил, чтобы разбить неловкость:

– А почему этот фильм сейчас не показывают?

– Изредка идет на всяких заштатных экранах. И по телевидению как-то пускали…

– Я не видел.

Ревский вздохнул и сказал:

– Ну, что там говорить, это не шедевр. Дали вторую категорию, в некоторых газетах обругали. Много, мол, всякой дешевой символики, ненужной экзотики. Непонятно широкому зрителю…

– Все там понятно. А некоторые места просто здорово сняты, – честно сказал Егор. – Только…

– Что? – насторожился Ревский.

– Да нет, это уже не про кино… Просто как-то не верится, что тот пацан… Гай… это Михаил.

– И про отца не верится. Да? – тихо сказал Ревский. – Это естественно. Трудно так сразу… Но посмотреть, наверно, было надо. Ты сам просил.

– Да. Спасибо. – Егор встал. – Может, потом еще где-нибудь посмотрю, если будет случай.

– Думаю, что будет… – Ревский как-то несолидно поморщился, на носу и подбородке ясно выступили мальчишечьи веснушки. – Ты как-нибудь заходи ко мне домой, а? Поговорим спокойно про все… Я понимаю, наше прежнее знакомство было неудачное. Да черт с ним, а? Сейчас-то все по-другому…

«А что по-другому?» – подумал Егор, но стесненно сказал:

– Ладно…

– И фотографии покажу, у меня много. Я когда-то этим делом очень увлекался… А пока вот. Это тебе. – Он протянул конверт от фотобумаги. Егор взял, вынул снимки.

Это были кадры из фильма и моменты съемок. Гай на вантах, портрет смеющегося Толика в пиратской безрукавке. Егор начал всматриваться в его лицо, но вдруг застеснялся и спрятал фотографию под другие. И увидел снимок, непохожий на остальные: бледноватый, маленький, с какими-то пацанами.

Ревский сказал – тоже с непонятным смущением:

– А это… Здесь, конечно, еще труднее представить Толика отцом. Наша детская карточка, я «Фотокором» снимал, самодельным автоспуском… Давай, покажу кто где…

Дома Егор закрылся в своей комнате и разложил снимки на столе. Вот Анатолий Нечаев и Гай в шеренге пиратов (опять колыхнулась в памяти сумрачная мелодия песни). Вот Гай целится из старинных пистолетов, а Толик на заднем плане беседует с Ревским. Снова строй пиратов, а перед строем Ревский и какой-то дядька у кинокамеры… Толик, Гай и… это кто же? Мама такая была тогда? Молодая совсем, в белой шляпе. Они втроем стоят на набережной (похоже, что в Ялте), и Гай устало прислонился к Толику. Прижался даже… И Егор вдруг дернул плечами от досады. От мгновенного укола ревности и от злости на этого растрепанного тощего пацана, который липнет к Толику…

Он тут же сердито засмеялся над собой: «Ты что, сдурел? Какое тебе дело? И что тебе этот Гай?»

А Гаю было наплевать на мысли Егора! Гай на фоне вздутых парусов, выгнутый как лук, тонкий, охваченный ветром, выбрасывал вперед руку и кричал, кричал о своем острове…

А инженер Нечаев, беззаботно смеясь, все смотрел и смотрел с большой глянцевой карточки на Егора, почти в глаза. Но именно почти. Словно в последнюю секунду неуловимо отвел взгляд, не хотел ответить на какой-то вопрос. Решай, мол, сам.

А что решать-то? Егор сжал губы, сложил снимки в пачку. Оставил один – старый, «детский».

Эта фотография притягивала его особо. Потому что, не будь вон того мальчишки в коротких вельветовых штанах и мятой, вылезшей из-под командирского ремня рубашке, не было бы и Егора. Тут уж ничего не поделаешь.

Егор не искал сходства. Не похож он ни на взрослого Анатолия, ни на Толика-мальчишку. Давно известно, что он – «вылитая копия» дяди Сережи, погибшего маминого брата. Да… И не сам по себе одиннадцатилетний Толька Нечаев интересовал Егора, а все, что было вместе с ним. Весь тот летний день, который был на фотокарточке размером девять на двенадцать.

Он, этот день, хорошо отпечатался со стеклянной пластинки старинного «Фотокора». Контактный способ – отличная штука! Пускай снимок бледный, зато виден каждый стебелек травы, каждый «глазок» от сучка на досках садовой эстрады. И звездочка на командирской, старой (сейчас таких уже не носят) пряжке Толика. А на звездочке видны даже… Егор быстро отыскал в ящике лупу… Видны даже крошечные серп и молот с искоркой солнца.

Егор повел выпуклым стеклом по снимку. С напряженным, почти болезненным интересом вглядывался в каждую деталь. В те мелочи, которые были тогда.

В лица ребят, которые тоже были тогда. Изумительная четкость предметов сделала мир на фотографии реальным. Вот царапина на подбородке у девчонки. Вот репейная головка, приставшая к рубчатой ткани мятых штанов. За ремешком у мальчишки деревянный пистолет с ручкой, обмотанной изолентой, и кончик изоленты отклеился…

Толща из трех с половиной десятков лет растаяла, и Егор вплотную придвинулся к тому давнему новотуринскому лету сорок восьмого года. Словно даже запах травы ощутил. Но ведь это было тогда.

А сейчас? Где все это?

И впервые коснулась Егора вечная загадка. Словно темным крылом на него махнули. Как это – было, а теперь нет? Куда девается уходящая жизнь? Как это может быть, чтобы вот такого настоящего дня – с травой, солнцем, встрепанными живыми ребятами – не стало?

Что такое время?

А может, убежавшие дни все-таки исчезают не совсем? Может, где-то они есть, сохранились? Может, люди когда-нибудь научатся их возвращать?

А зачем? Наверно, чтобы не делалось так обидно: было, и вдруг – нет…

Семеро мальчишек и длинная девчонка стояли перед полуразрушенной эстрадой в запущенном саду. Веселые, разгоряченные после сыгранной самодельной пьесы про шпионов (Ревский о ней рассказал). Но пьеса эта, игра эта тоже была тогда. Сейчас ее нет. И ребят этих нет. Дело даже не в том, что вот этот пацан, Толик, потом погиб. Живые – они тоже не те…

Мальчик с деловито прикушенной губой (дергает нитку автоспуска), с тюбетейкой на пружинистых кудряшках, в старомодном матросском костюме с галстучком и длинных чулках – теперь заместитель главного режиссера, автор нескольких фильмов. Он-то, замглавреж, есть, а где вот этот мальчик?

А вот Рафик, Рафаэль. Тоже теперь в кино. Мультики делает. Говорят, хорошие, лауреатом стал. Ладно. А большеглазый пацаненок в пилотке и ковбойке сохранился в лауреате? Остался?

«А может быть, это неважно? – подумал Егор с новой тревогой. – Может, важно то, что останется после?»

После – это когда? Когда в длинной киноленте дней мелькнет черный кадр и дальше кадры пойдут пустые? Без тебя?

«Это для меня пустые и черные. А для других?..»

«А что тебе до других? Ты про это не узнаешь…»

«Обидно… А если ничего не останется, еще обиднее…»

«А что ты хотел оставить? И для кого?»

Это уже походило на разговор с Михаилом в поезде. Но Егор прогнал воспоминание об электричке. Он хотел разобраться сам, без Михаила. Разобраться и с загадкой времени, и с мыслью, что его, Егора, тоже когда-нибудь не станет на свете. И с вопросом: где, что и для кого останется от него в бесконечном и необратимом времени?

От Шурика Ревского и от Рафика останутся фильмы. От мальчика Толика остались людям подводные аппараты для изучения морских глубин. А еще… еще он, Егор, остался… Ну и что? Вот подарок человечеству! А что Егор сам оставит после себя?