Текст книги "Граната (Остров капитана Гая)"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

КАК ХОРОНЯТ КАПИТАНОВ

Хотя Станислав Янович Ауниньш и утверждал, что кино и порядок несовместимы, в одиннадцать все было готово для съемки.

Часть палубы между первой и второй грот-мачтами покрасили водным раствором охры, чтобы не бликовала (как Гаев нос!). Расставили матовые зеркала. Гай изумился: неужели без них мало света? Оказалось, что для цветной пленки – и с зеркалами мало. Включили еще и кинопрожекторы.

Курсанты приспустили с нижних реев оба грота, и парусина повисла красивыми фестонами, как на старинных фрегатах.

Карбенев и темный, как мулат, оператор в полосатых плавках и белой кепочке устроились на высокой площадке у камеры. На мостик взбежал тонкий паренек в белой рубашке с распахнутым воротом, встал у поручней, на которых висел круг с надписью “FELIZATA”. Сейчас “Крузенштерн” изображал пиратскую “Фелицату”, а паренек был главный герой – юный Александр Грин.

У мачты, взявшись за толстенный канат, остановился старик в берете с помпоном и в полосатой, как у Гая, фуфайке. Ревский на ходу шепнул Гаю и Толику, что это знаменитый Симонов, который еще до войны играл Петра Первого в известном фильме. А здесь он играет старого боцмана. У знаменитого артиста было хмурое складчатое лицо. Может, он “вживался в образ”?

А Гай в грустную роль вжиться не мог. Прежней радостной прыгучести в нем не было, но ощущение праздника вернулось. И с веселым любопытством он вертел головой.

Ревский выстроил экипаж “Фелицаты” между мачтами, лицом к борту. Пираты были всякие – молодые и старые, бритые и бородатые, франтоватые и в лохмотьях. В треуголках, беретах, косынках. С пистолетами за широкими поясами. В тельняшках и безрукавках. Но больше всего – в атласных широких голландках с большими воротниками и галстуками, как у детских матросок.

Толик оказался рядом с лысым чернобородым дядькой в драном камзоле. На глазу у дядьки чернела повязка.

– Я вместе с Толиком, – быстро сказал Гай. Ревский кивнул. И торопливо предупредил:

– В камеру только не зыркай, смотри на процессию…

Он вскочил на помост к Карбеневу и оператору. И сразу откуда-то сверху громкий голос динамика властно произнес:

– Эпизод “Похороны капитана”. Все готовы? Внимание… Дубль первый. Мотор!

Упруго и очень громко ударили из динамика печальные аккорды. Толик положил Гаю руку на плечо. Гай быстро сделал грустное лицо и задеревенел. Но музыка тут же выключилась.

– Сто-оп! – сердито завопил динамик. – Какого черта? Локатор в кадре торчит! Замотайте его хотя бы!

Девица-фотограф полезла по скобам к площадке судового локатора, начала обвешивать поручни золотистой фольгой.

Одноглазый пират сказал:

– Так и будем маяться. Не могли с деревянной баркентиной договориться, вроде “Альфы”. Здесь не парусник, а “Титаник”.

Гай понимал, что локатор на пиратском судне – штука лишняя. Но все равно было досадно, что на “Крузенштерне” кому-то что-то не нравится. Он даже подумал: не сказать ли что-нибудь одноглазому? Но опять прозвучала команда: “Мотор!”

И снова – музыка.

Нет, это был не похоронный марш. Это было вступление к песне, и вот сама песня тяжело растеклась над палубой, над бухтой. Все пространство заполнили сумрачные мужские голоса:

 
Опускается ночь – все чернее и злей, -
Но звезду в тучах выбрал секстан.
После жизни на твердой и грешной земле
Нас не может пугать океан.
 

Гай опять застыл, помня, что надо быть печальным. Песня неожиданно надавила на нервы, сердце толкнулось невпопад.

 
Не ворчи, океан, ты не так уж суров,
Для вражды нам причин не найти.
Милосердный Владыка морей и ветров
Да хранит нас на зыбком пути…
 

Шестеро матросов “Фелицаты” – в одинаковых алых блузах и с непокрытыми головами – вышли из-за кормовой рубки. На плечах они держали носилки из шлюпочных весел. Длинный серый тюк на них вызвал у Гая толчок суеверной тревоги. Особенно торчащие, туго обтянутые парусиной ступни. Гай понимал, что там чучело, но легче от этого не было.

Моряки шли медленно и мерно, лишь один споткнулся о протянутый на палубных досках трос – и носилки косо качнулись.

…Тот светло-коричневый, как мебель, длинный гроб совсем не похож был на эти носилки с парусиновым коконом. Но качнулся он в точности так же, когда солдаты споткнулись в воротах. Мертво и беспомощно качнулся… Это было год назад, когда хоронили отставного летчика, жившего в соседнем доме. Сосед был старый, летать кончил еще в тридцатых годах, во время войны служил в каком-то штабе, а потом вернулся в родной Среднекамск. Он был дедушкин товарищ.

У дедушки в те дни тяжко разболелась нога, и он с трудом стоял на тротуаре, опираясь на палку и на плечо Гая. Когда отрыдал оркестр и печальная вереница автобусов скрылась за углом, дедушка тихо выдохнул над Гаем:

– Все… Отвоевался наш капитан.

Рука деда больно давила плечо. Гай хмуро спросил:

– Почему капитан? Он же полковник.

– Он для нас был капитан. Когда мы мальчишками морские бои на пруду устраивали. И потом… Капитан, Мишенька, это такое звание… Иногда главнее полковника и генерала…

Гай плохо знал соседа и не чувствовал большой печали. Он тревожился за деда.

– Дедушка, пойдем, тебе вредно стоять…

Потом ногу деду вылечили. Сейчас он ходит бодро, хотя ему семьдесят пять… “Но ведь уже семьдесят пять, – вдруг подумалось Гаю. – И если…”

(А матросы все шли, шли – почему-то очень долго, и Гай уже не разбирал слов песни.)

…Если только ничего не случится с ним, с Гаем, тогда… не очень уж много времени пройдет, и ему придется провожать дедушку… как того капитана…

А потом… Гай в семье самый маленький. Все, кого он любит, старше его. Значит, и они… тоже? И папа, и мама?

Но тогда зачем на свете все хорошее? Зачем солнце, море?..

В Гае не было страха за себя. Но печаль будущих расставаний поднялась к его сердцу как холодная вода. Печаль и жалость к людям, которым судьба предназначила уйти с земли раньше него…

 
От тебя, океан, мы не прячем лица,
Подымай хоть какую волну.
Но того, кто тебя не пройдет до конца,
Без упрека прими в глубину…
 

“Ну, что ты! – перепуганно сказал себе Гай, стараясь унять дрожь подбородка. – Перестань, дурак!”

Что же это будет сейчас! Скандал какой, съемка сорвется! Но не было сил сдержаться, и Гай, мотнув головой, уткнул лицо в локоть Толику.

Он всхлипывал, чудовищно стыдясь этих слез и ожидая, что музыку оборвет гневный радиоголос: “Что там случилось с мальчишкой? Уберите его!” Но песня все звучала в своем рокочущем ритме раскатистой волны. А еще Гай слышал тихие слова. Даже не слышал, а будто чувствовал их сквозь прочную и теплую ладонь Толика, которая прижималась к дрожащему плечу: “Гай… Успокойся, Гай. Ну, перестань, малыш. Не горюй, я с тобой…”

Песня стихла, и голос прозвучал, но совсем не сердито:

– Отлично, ребята! Через десять минут повторим, а пока – все как надо!

Пиратская шеренга распалась, все запереговаривались. Гай стыдливо глянул из-под мокрых ресниц. Но никто на него не смотрел. Лишь Толик сказал вполголоса:

– Ты что расстроился? Представилось, что все всерьез?

Гай не знал, как объяснить, и только дернул плечом.

Подошел Ревский.

– Молодчина, Гай. Врубился. Так и держись.

Это было уже чересчур. Гай ощетинился, готовый сказать, что никуда он не “врубался” и кино здесь ни при чем! Надо вырезать эти кадры из ленты!.. Но он увидел зеленовато-желтые глаза Ревского. Понимающие были глаза и говорили совсем не то, что слова. Гай засопел и уперся взглядом в свои башмаки.

Сняли еще два дубля, и больше Гай, конечно, не плакал. Только с боязливой хмуростью следил исподлобья, как шагают матросы с носилками. Толик, тревожась за него, сказал шепотом:

– Ничего, Гай. Все хорошо…

А что хорошего?

Но настоящей печали теперь не было. Уже пришла успокоительная мысль, что дедушка еще крепок, а здоровые люди живут иногда и до ста пятидесяти лет. И вообще, если что-то когда-то будет в жизни грустное, то очень нескоро… А в парусину зашит легкий пустотелый манекен. Кино – это ведь игра. И Гай теперь старательно играл опечаленного пиратского юнгу.

Играл, видимо, неплохо, потому что Ревский в перерыве снова сказал, что Гай молодец. Серьезно так сказал. И Гай наконец нерешительно улыбнулся.

После съемок обедали. Операторы, режиссеры, помрежи, осветители и гримеры вперемешку с актерами расположились группами кто где (лишь бы тень была). Толика и Гая Ревский позвал в компанию, где оказались знакомые: художник-постановщик Игорь Васильевич, оружейник Костя и одноглазый пират, что стоял во время съемок рядом с Толиком.

Гай поглядывал смущенно и виновато. Стыд за неожиданные слезы все еще сидел в нем. Но, впрочем, в стыде этом не было тяжести, потому что в слезах не было вины. Гай хотел только, чтобы никто не вспоминал про это и не расспрашивал.

Никто ничего и не сказал. Многие, наверно, и не заметили того случая. Другие, возможно, решили, что так и полагалось. А если кто-то о чем-то догадался, то, спасибо ему, не подал вида.

Изнемогшая от жары тетя Рая принесла бачок с курсантским рассольником, но на нее замахали руками: никому не хотелось горячего. Появились откуда-то помидоры, булки, вывалянная в укропе вареная картошка, копченая скумбрия, бутерброды и бутылки с минеральной водой (Гай взял одну и вздрогнул от удовольствия: какая холодная; где, интересно, хранили?).

Рыбьего хвоста, картофелины и двух помидоров Гаю хватило, чтобы осоловеть от сытости. Но тут Костя выкатил на брезент арбуз. И показал Гаю нож с зеркальным волнистым лезвием:

– “Человека-амфибию” смотрел? Это нож Ихтиандра.

– Ух, ты-ы… – Гай понял, что чудеса продолжаются и день по-прежнему хорош.

После арбуза Гай в поисках заведения, именуемого флотским термином “гальюн”, заблудился внутри “Крузенштерна” среди коридоров и трапов. Повстречались два курсанта, узнали, что Гай из киногруппы, а не просто так болтается по судну, и со смесью покровительства и уважения показали все, что нужно. Устроили Гаю экскурсию по длинным кубрикам с двухъярусными койками и подвесными столами, заглянули с ним в кают-компанию и на камбуз и даже, испросивши разрешения у механика, стаскали Гая в “машину”. Здесь, среди гладкой блестящей меди, изогнутых труб и запахов смазки, тоже было интересно. Только о парусах уже ничего не напоминало. И Гай наконец с удовольствием выбрался к солнцу, под гигантские мачты.

Перепуганный и злой Толик ухватил его за шиворот.

– Где тебя носило?

Гай, вертя шеей, объяснил. Толик дал ему легкого леща, велел быть рядом и спросил подошедшего Ревского, нельзя ли вставить в фильм сцену, где беспутного юнгу дерут линьками.

Ревский улыбнулся Гаю и сказал, что, к сожалению, нельзя: не позволяет лимит пленки. Юнгу еще придется снимать на вантах, под распущенными парусами, когда он кричит матросам долгожданную весть: “Остров! Вижу остров!” Это будет во какой финал фильма! С Карбеневым уже договорились.

Слово “остров” отозвалось в Гае сладким и тревожным эхом. И он не подскочил, не завопил от радости, а спросил тихо:

– Сегодня?

– Ну, что ты, дорогой, где сегодня? Это надо снимать на ходу, в плавании. Дня через три…

– Шурик, ты спятил? – возмутился Толик. – Я, между прочим, в этом городе на работе!

Но Ревский сказал, что снимать будет не Толика. Его роль уже сыграна и, безусловно, войдет в историю мирового кино. А Гаю на сутки придется выйти с киногруппой в море. Ничего с ним, с Гаем, не случится, смотреть будут в десять глаз. А Толик пускай спокойно сидит в лаборатории и конструирует свои хитрые аппараты во славу отечественной науки…

– Ага, буду я сидеть спокойно, когда он шастает по вантам!

– Разве лучше, когда князь Гаймуратов один шастает по окрестностям? – ехидно спросил Ревский. Толик вздохнул.

При мысли о плавании под парусами радость Гая стала настолько громадной, что даже как-то придавила. Он отошел к фальшборту и сел в узкой тени. И с полчаса был такой – съежившийся и присмиревший. Боялся: не захочет ли судьба уравновесить его счастье каким-нибудь печальным случаем? Потому что в жизни всегда все перемешано, а сегодня что-то слишком много навалилось на Гая одних только счастливых неожиданностей.

Хотя нет, не только. Мысли его о горьких расставаниях и слезы – это, может быть, и есть та черная гирька, чтобы уравнять на весах радость и печаль? А воспоминание о гранате!

“Ну, чего ты? Чего ты опять?” – сказал себе Гай.

Все-таки радостей было не в пример больше. Гай привалился к фальшборту, вытянул на горячее солнце ноги и закрыл глаза. Кричали чайки…

В четыре часа опять началась съемка. Но уже без Гая, без шеренги пиратов. Снимали только тех шестерых. Как они подходят к борту и зашитый в парусину капитан с привязанным к ногам ядром скользит с носилок, чтобы скрыться в пучине.

На самом деле в пучине он не скрывался. Внизу у борта стояла шлюпка с курсантами, они ловили манекен. Сцену снимали трижды, и всякий раз из шлюпки долетали сердитые вопли: чучело было увесистым, ядро, хотя и деревянное, – крепким.

Теперь Гай смотрел на похоронный обряд спокойно. Прежняя печаль еле заметным осадком еще лежала на душе, но грустных мыслей не было. И Гай наконец разобрал последние строки песни:

 
После тысячи миль в ураганах и тьме
На рассвете взойдут острова.
Беззаботен и смел там мальчишечий смех,
Там по плечи густая трава.
 
 
Мы останемся жить навсегда-навсегда
В этой лучшей из найденных стран.
А пока среди туч нам сияет звезда -
Та, которую выбрал секстан.
 

“Опять про острова”, – подумал Гай. В этих совпадениях с его собственной сказкой чудилась счастливая примета…

Пираты сдавали Косте оружие. Гаю довелось подержать две кривые сабли и пощелкать курками трех пистолетов. Девица-фотограф по имени Иза (то есть Изольда) сняла его одним из многочисленных аппаратов, когда он стоял с саблей под мышкой и кольтами навскидку. Обещала карточку.

Подошел одноглазый пират. Оказалось, что это и есть Витя Храпченко, утопивший толедский кинжал. Витя отцепил бороду, сдвинул на лоб повязку и сказал, что кинжал вот он. Витя его не топил, а только сделал вид. По просьбе курсантов. Они надеялись, что начальство разрешит понырять за пропажей, но старпом даже думать об этом запретил: глубина-то больше пятнадцати метров. Костя сказал, что за такие шуточки Вите следует “выставить глаз всерьез”. Витя заржал…

День, словно спохватившись, что был длиннее всяких пределов, поспешно сменился вечером. Солнце светилось красной медью и быстро съезжало к сизой облачной полоске над морем у Константиновского равелина. С топотом выбегали и выстраивались курсанты. Когда солнце совсем утонуло в дымке, на военных кораблях негромко и слегка печально заиграли трубачи – сигнал “спуск флага”. Красный флаг “Крузенштерна”, хотя и без сигнала, тоже пополз с кормового флагштока. Гай торопливо встал прямо. Конечно, он стоял в стороне от курсантского строя, но флаг “Крузенштерна” был теперь немного и его флаг.

Гая окликнула Настя. Велела сдавать казенное имущество: башмаки и фуфайку. Гай с сожалением переоделся. А катер все не приходил. Небо стало совсем ночным. Круглая луна, которая недавно была почти незаметной и розовой от смущенья, засияла, как прожектор. Палуба отливала желтым светом, рубки волшебно белели. От мачт и снастей падали четкие тени.

Гай вдохнул посвежевший воздух с запахом моря и корабля, с лунным светом, и на миг показалось, что все ему снится. Он подошел к Толику и Ревскому, которые беседовали у фальшборта. Толик молча притянул Гая к себе. Ревский сказал:

– Накладок сегодня кошмарное количество. Но с Гаем получилось здорово. Лучшие кадры.

Гай съежил плечи.

– Не надо эти кадры. Выключите их из картины…

– Да ты что! Зачем?

– Ну… – Гай ощутил, как опять царапнулись в горле слезинки. – Потому что это не так…

– Что не так, Гай? – осторожно спросил Ревский.

– Потому что… нечестно. Я не про этого капитана думал…

– Я понял, – мягко проговорил Ревский. – Конечно, ты думал не про эту куклу на носилках. Про что-то свое… Но ведь горе-то не бывает нечестным. Люди будут смотреть этот фильм, и, может, каждый вспомнит какую-то свою печаль. На то, брат ты мой, искусство и существует. Согласен?

– Не знаю, – вздохнул Гай.

Толик сказал:

– У меня, по правде говоря, тогда тоже в горле заскребло.

Гай поднял глаза: правда?

– Вспомнил, как в детстве про лейтенанта Головачева читал, – задумчиво объяснил Толик. – Как его хоронили на острове Святой Елены. А потом про Курганова…

– Ты о чем это? – спросил Шурик.

– А помнишь ту папку, с которой вы меня поймали? Ну, в первый день знакомства… Я тащил рукопись для перепечатки…

Толик стал рассказывать Ревскому то, что Гай уже знал (знал, а все равно интересно слушать). Гай стоял рядом, и ему было хорошо, только слегка покачивало на гудящих от усталости ногах. Вдруг заныл в ступне вчерашний ядовитый укол. Гай сбросил незашнурованный кед и поставил ногу на теплую черную тень на досках палубы. Боль угасла.

– …Такие вот совпадения: и тогда Крузенштерн, и сейчас. И снова встреча… – сказал Толик.

– Это хорошо, что снова, – тихо отозвался Ревский. -

Это даже представить невозможно, как здорово… А то ведь…

– Да… А знаешь, Шурик, эта рукопись была для меня тогда не просто повесть. Она… ну, как бы часть жизни. Я все, что читал в ней, на себя прикидывал. И она помогла мне в те дни… Ну, после той истории, когда я сбежал от вас в походе… Как вспомню этот случай, тошно становится. До сих пор…

Шурик спрятал серьезность под шутливым полувопросом:

– Наверно, сейчас инженер-конструктор Нечаев уже не боится гроз…

Гай почувствовал невидимую в тени улыбку Толика.

– Да и ты, Шурка, не тот. Внешне все такой же, а характер… Посмотрел я, как ты тут командуешь, подумал: “Где тот мальчик в матроске?”

– В нашем деле иначе нельзя, пропадешь… Но мальчик во мне, внутри, – без улыбки сказал Ревский. – Я с ним иногда советуюсь, если трудно.

Подошел Женя Корнилов – тот паренек, что играл Грина.

– Почему это катера до сих пор нет? Потонул?

– Не ворчи, старик, – сказал Ревский. – Я заметил, что ты сегодня вообще не в ударе. Крупные планы придется переснимать. Не оставишь свою меланхолию – разжалуем в юнги. А в новые капитаны выберем вот его, – он хлопнул Гая по спине.

Женя ответил как-то излишне серьезно:

– Не выйдет. Его время еще не пришло. Сперва пришлось бы похоронить меня, а до этого далеко… Вон катер стучит…

До причала ГРЭС было ближе, чем до города, но ведь не станешь просить, чтобы ради двух пассажиров катер делал крюк почти в три мили.

Пришлось ехать с киногруппой до Графской пристани, а оттуда уже рейсовым инкерманским катером домой.

Толик и Гай сидели на корме. Гай почти спал, прислонившись к твердой спинке скамьи. Но когда опять проходили мимо “Крузенштерна”, он подскочил и шагнул к борту.

Парусник, черный на фоне лунного неба, казался безлюдным и таинственным. Луна без остановки прокатилась через его четыре мачты и густой такелаж. Это был как бы еще один кадр в бесконечном фильме сегодняшнего дня. Гай вздохнул устало и благодарно.

Толик встал рядом.

– Все хорошо, Гай, да?

Гай кивнул. Толик сказал неуверенно:

– Немного обидно только, что не повидал я нынче одного человека… Ну, он знает, что сегодня я мог и не прийти.

– А эту… человека как зовут? – сонно пошутил Гай Толик молча взъерошил ему затылок.

– Зато ты с Шуриком своим повстречался, – сказал Гай.

– Это самое главное. Подарок судьбы… Мы и знали-то друг друга с ним недолго, одно лето, а вот осталось это на всю жизнь… А расстались тогда мы по-обидному, чуть до драки дело не дошло.

– Из-за чего?

– Не умели до конца стать друзьями. Третий мешал…

– Не умели, а говоришь “друг детства”…

– Сейчас-то ясно, что друг. И знаешь – будто камень у меня с души…

– По-моему, и у него, – сказал Гай.

– Наверно… Некоторые считают, что в детстве все будто игрушки. Беды, мол, ненастоящие, обиды пустяковые. И вообще будто детство – время несерьезное. Ты этим дуракам не верь.

Гай пожал плечами. Верить дуракам он не собирался. Как он мог считать несерьезной всю свою жизнь?

ПЕСТРЫЕ ДНИ

Следующие сутки показались Гаю длинными, как целое лето.

Утром Толик сказал:

– Мишель! Я сдаю тебя на поруки режиссеру Ревскому. Мы договорились вчера. Днем у меня совещание с моряками, а вечером…

– Личная жизнь.

– Именно. Я иду в театр и вернусь только ночью. Чтобы ты не изводился и не дрожал от страха в одиночестве, переночуешь у Шурика в гостинице.

Ликуя в душе, Гай все же яростно возмутился:

– Кто дрожит от страха в одиночестве? Да я за тебя боюсь, когда ты где-то болтаешься допоздна!

– За меня?! А что может случиться со мной?

– А со мной? Ты за меня все время трясешься, а я за тебя не должен?

– Ну… – сказал Толик потише. – Я уже большой мальчик.

– Думаешь, с большими никогда ничего не случается?

– Со мной ничего не случится, – пообещал Толик. – А ты на судне не болтайся в неположенных местах и старайся не мозолить глаза Станиславу Яновичу.

– Хм… – сказал Гай.

День Гай провел чудесно. Сначала он помогал чистить тонкие трехгранные шпаги оружейнику Косте и между делом щелкал курками мушкетов и пистолетов всех систем. Потом смотрел, как снимается эпизод “Спор о капитане”. Дело в том, что на “Фелицате” после смерти старого капитана команда разделилась на две враждебные группы. Одна – со штурманом Дженнером, другая – с лейтенантом Реджем. Шел отчаянный спор: кого ставить новым капитаном. Казалось, дело вот-вот дойдет до ножей и пистолетов (они уже поблескивали в руках матросов). Но Женька (тот, что юный Грин и он же юнга Аян) бросил свой пистолет на палубу и заговорил – о том, что корабль один, путь в океане длинный, и если люди всерьез хотят бросить неверное и бесчестное пиратское ремесло и отыскать дальний желанный остров, надо не волками смотреть друг на друга, а помнить о морском товариществе. Иначе – лучше уж сразу спуститься в трюм и пробить в днище дыры.

В трюм никто не пошел, а смелого Аяна обе группы выбрали капитаном.

…Потом фотокорреспондент “Ленфильма” Иза попросила Гая помочь ей отпечатать снимки. Печатали в железной кладовке, где у стен лежали спасательные жилеты. Там стояла жара от горячего глянцевателя и от солнца, которое снаружи разогрело стену рубки. Но снимки были интересные – с разными сценами из фильма, с “Крузенштерном” на якоре, с картинками из корабельной жизни. Гай увидел и себя. Сначала – как он развлекается пистолетами, а затем – в шеренге с матросами, рядом с Толиком (слава богу, еще до той минуты со слезами). А потом – на палубе, с громадным ломтем арбуза у рта. Иза сказала, что подберет Гаю на память целую пачку карточек. Благодарный Гай старался вовсю – выхватывал из воды мокрые фотографии и лихо накатывал их на горячую жесть глянцевателя. А Иза мурлыкала:

 
Вне цивилизации,
Вне культурных зон
Без жены, без рации
Жил-был Робинзон.
Не имея сведений
О людских делах,
Проживал безбедно он,
Но однажды – ах!..
 

Напевала Иза только этот куплет. Проявит снимок, со словом “ах” кинет его в фиксаж и начинает песенку снова. Гай наконец собрался спросить: что же случилось с простодушным Робинзоном? Но открылась дверь, и под негодующие Изины вопли о засвеченной бумаге Ревский сказал:

– Мон шер принц! Адмиральская гичка у трапа. Окажите честь своим участием в общем скромном обеде… Изольдушка, ты едешь с нами? Оревуар… – И нагнулся, уклоняясь от пущенного в него резинового валика.

Ну, это было зрелище! Чтобы не тратить время на переодевание, актеры поехали обедать прямо в пиратских костюмах. Бородатые, в косынках, в пестрых фуфайках и блузах. Да и те, кто сегодня в съемках не участвовал, выглядели не менее живописно. Гай шел между братьями Карповыми – Володей и Сашей. Оба еще совсем молодые, как Толик, но для съемок отрастили волосы до плеч и густые бороды – настоящие, не то что у Вити Храпченко. Карповы шли в мятых белых шортах и расписных рубахах, завязанных узлами на животе. Когда шагали от Графской пристани к ресторану-веранде “Волна” на Приморском бульваре, прохожие открывали рты, и Гай мучительно досадовал, что не попросил у Насти свою полосатую фуфайку.

Две седые интеллигентные старушки печально посмотрели на братьев Карповых, и одна внятно сказала:

– До чего дошло. Священнослужители, а одеты как дети малые. Срам…

– Вас приняли за дьяконов, – хихикнул Толик.

– Старая женщина недалека от истины, – солидно сказал Володя. – Мы почти что священнослужители. Жрецы искусства…

Второй “жрец” довольно погладил бороду.

После обеда Гай притерся к группе курсантов, которая на баке занималась с морскими инструментами. Сперва скромно стоял поодаль, но ему подмигнули, и он осмелел. Здесь Гай увидел наяву, что такое секстан, о котором он раньше читал в книжках и слышал во вчерашней песне. Молодой штурман-преподаватель и курсант Алик дали Гаю заглянуть в окуляр секстана, посмотреть на солнце. Сквозь коричневый фильтр солнце казалось вишневым шаром. Вдруг оно раскололось вдоль, и одна половинка поползла вниз: это Гай двинул рычаг с зеркалом – алидаду…

Потом Гай увидел капитана. Первый раз. Коренастый мужчина с седыми висками и коричневым лицом, в кремовой тужурке с орденскими планками, в тяжелой фуражке с золотыми листьями на козырьке прошел вдоль борта и спустился по трапу на катер. Проходя, он задержал взгляд на Гае, и тому захотелось, как вчера перед вахтенным штурманом, встать по стойке смирно.

Затем Гай встретил Станислава Яновича – когда с курсантами Аликом и Федей ходил в учебную рубку, чтобы посмотреть морские карты. Весело поздоровался.

– Осваиваешься? – спросил первый помощник.

– Так точно… Но, куда нельзя, я уже не суюсь, – с насмешливой скромностью сообщил Гай.

– Зато суешься, куда только можно. Так? – усмехнулся Станислав Янович.

…Вечером поужинали в “Волне” и пошли купаться на городской пляж – здесь же, на набережной. Были уже сумерки, стало прохладно, и вода оказалась гораздо теплее воздуха. Когда раздеваешься – зябко, а нырнешь – как в теплое молоко…

В гостинице Гая устроили на выпрошенной у горничных раскладушке, в номере, где жили Ревский и оператор по имени Сергей. Гай уснул стремительно, спал без всяких снов и утром поднялся только после ощутимых толчков Ревского.

К причалу они с Ревским пришли, когда вся группа была уже там. Ждали катер, который, естественно, запаздывал. Карбенев ходил к диспетчеру и ругался. Иза тренькала на гитаре. Гай опять хотел спросить о судьбе Робинзона, но почуял чей-то взгляд. Затылком ощутил. Обернулся.

Шагах в пяти от него, прислонившись к трубчатому поручню пирса, стояла девочка. У Гая затеплели уши – от радости, смущенья и виноватости. Это была Ася.

Гай быстро подошел и потупился.

– Здравствуй…

Она тоже сказала “здравствуй”. Тихонько.

– Ты здесь… чего? – осипнув от неловкости, глупо спросил Гай. – Так просто?

– Так просто. А ты позавчера… не поехал в город?

Гай со всей полнотой ощутил, какая он свинья. Ни позавчера, ни вчера, ни сегодня, закрученный корабельной радостной жизнью, он не вспомнил об Асе. То есть воспоминания мелькали, только без всякой связи с их разговором: “Вы каким катером приезжаете?” – “Обычно в восемь сорок пять…”

А разве это не договоренность о встрече была? Ася, конечно, и позавчера, и вчера приходила на пристань. А он…

– От меня ничего не зависело, – беспомощно пробормотал Гай. – Потому что так получилось. Я на “Крузенштерне”…

– Где?

Она совсем не сердилась. Только радовалась, что встретила его, и немного смущалась. Гай приободрился. Отодрал от облупленного уха лоскут кожи и объяснил, хмуро усмехаясь:

– В артисты записали. Вон к ним…

Он рассказал все, что случилось за эти два дня. И все в рассказе было правдой, только невольно получалось, что он, Гай, и рад был бы оказаться на берегу в нужное время, да не было никакой возможности. Впрочем, сейчас Гай верил в это сам.

– Ты счастливый, – вздохнула Ася. – Я всю жизнь у моря живу, а на паруснике никогда не была.

Гай решительно взял ее за руку и повел к Ревскому.

– Александр Яковлевич, это Ася.

– Вижу, – вздохнул Ревский, – что не Петя и не Гриша. Здравствуйте, мадмуазель…

Ася стояла перед ним тоненькая, прямая и серьезная.

Гай смотрел Ревскому в глаза.

– Я понял, – печально сказал Ревский. – Если я отвечу “нет”, то что? Ты заявишь мне, что в таком случае и ты остаешься на берегу. Так?

– Ага! – весело согласился Гай.

– А я до четырнадцати ноль-ноль отвечаю за тебя головой и, естественно, оставить не могу. Пользуясь этим обстоятельством, ты меня вынуждаешь идти на уступки и зарабатывать себе новые неприятности. Это недостойный прием. Единственно, что тебя оправдывает, это некоторое благородство цели…

– Значит, можно?! – возликовал Гай.

– Но мадмуазель Ася должна иметь в виду, что обратный катер будет лишь в обед.

– Это ничего, – сказала Ася.

Когда шли на катере к барку, Гай успел рассказать Асе про “Летающих “П”, а затем о мореплавателе Крузенштерне, о рукописи Курганова и о капитан-лейтенанте Алабышеве. Наверно, не очень толково он рассказывал, сбивчиво, но Ася не перебивала. Гаю нравилось, как она слушает, и вообще он был счастлив, что случилась такая встреча и что они вместе едут на “Крузенштерн”. С запоздалым испугом он думал, что могли ведь и не встретиться. Но испуг быстро проходил, и оставалось только радостное возбуждение. И он говорил, говорил – бестолково, но весело.

А Ревский, сидевший неподалеку, вдруг сказал:

– Прямо роман.

– Это вы о чем? – подозрительно спросил Гай.

– Это я о пропавшей рукописи. Вчера, когда Толик рассказывал, я как-то не особенно вник. А сейчас…

Полдня промелькнули в пестроте, солнце, суете съемок и путешествии по громадному барку. Гай смело “совался, куда только можно”, и таскал за собой Асю. И везде их встречали по-хорошему. И он почти не выпускал Асину руку…

В половине второго киношно-пиратская компания погрузилась на катер и отправилась обедать. На пирсе Гай увидел Толика.

– Толик, это Ася… Ну, как погулял?

Толик щелкнул его по носу.

Подошел Ревский.

– Толик! Такое дело. Хочешь выступить в роли миротворца крупного масштаба?

– С Гаем поссорились? – испугался Толик.

– Бог с тобой! Дело в другом. Ты заметил, наверно, что наши отношения с моряками несколько шероховаты. А?

– Еще бы…

– Вообще-то моряков понять можно. График, рейсы, курсанты, а тут еще на их головы свалилось кино…

– Шурик, я-то при чем?

– Выступи перед курсантами с лекцией, а? Мы проведем это как мероприятие, организованное киногруппой. Умаслим Ауниньша, отвечающего за воспитательную работу…

– Шурик, ты рехнулся?

– Да нет, ты меня послушай…

– Вы – артисты. Почему вам самим не выступить?

– Да мы уже всем там глаза намозолили. А твоя лекция…

– О, аллах! Какая моя лекция?

– О Крузенштерне, о той рукописи. Понимаешь, это связано с названием судна, с историей. Это для курсантов было бы самое подходящее… Толик! Две студии – “Молдова” и “Ленфильм” – поставят тебе на своей территории гипсовые бюсты.