Текст книги "Белый шарик Матроса Вильсона"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

2

Дома опять не горело электричество. Пламя в керосиновой лампе мигало, потому что сырой ветер сотрясал ставни и стекла. Стасик готовил домашние задания, а думал все о том же: о своей жизни, о Чиче, о Белом шарике. О том, как хорошо было бы найти друга (такого, как Левушка на портрете у Полины Платоновны). И о том, что никогда он, конечно, никого не найдет и что завтрашний день будет серый и унылый.

Потом Стасик пошел на кухню. Там уже все собрались, даже мама пришла с Катюшкой на руках. Ругали погоду. Андрей Игнатьевич решил всех успокоить:

– Да ладно вам про климат причитать, бабы. Войну пережили, а уж слякоть нашу… Все одно скоро Новый год…

– Молчи ты, – цыкнула на него тетя Глаша. – До Нового года ишшо дожить надо. Ишшо реформа денежна будет, не знам, как обернется. А у тебя Новый год на уме, потому что лишняя рюмка перепадет.

«Одно и то же…» – думал Стасик. Он сидел у печки на охапке дров. Не интересно теперь было ни пламя в печи, ни экранчики керосинок. А ветер изматывал душу…

– А и правда скоро Новый год! – неизвестно чему обрадовалась Зяма. – Я сейчас!..

– Куда, оглашенная! – крикнула на нее мать. Но Зяма убежала и скоро вернулась с картонной коробкой.

– Буду игрушки перебирать. Через три недели елка… – И приглашающе посмотрела на Стасика.

Но Стасик не пошел смотреть елочные игрушки Зямы. Три недели до Нового года – это еще вечность. А если праздник и каникулы наконец придут, потом что? Снова бесконечная зима, за ней слякотная холодная весна и лишь в мае, почти через полгода, появятся листья… Стасик содрогнулся от тоски: как давно он не видел лета!

Прошлое лето было погибшим – сперва лагерь с Чичей, потом больница, а за ней дождливый, с непролазной грязью август. В начале сентября только и выдалось два теплых денька, да и то все испортил случай с поездом и потерянным Шариком…

Мама, которая весь вечер с беспокойством поглядывала на Стасика, сказала просительно:

– Может быть, и ты игрушки принесешь? Вместе с Зямой посмотрите.

– Не хочется.

Так он и сидел, скорчившись, на твердых поленьях. Но остальные жильцы дома вдруг заинтересовались новогодними украшениями. Видно, все соскучились по празднику. Даже Полина Платоновна сказала, что на этот раз тоже поставит у себя елочку.

– А то, как Левушка в училище уехал, ни разу не ставила… У меня ведь тоже игрушки есть, некоторые совсем старинные, сейчас таких не делают.

Она – маленькая, кривобоко-сутулая – принесла из своей комнаты ящик с бисерными картинками на стенках – тот, что всегда стоял на комоде. Видимо, был этот ларец совсем не тяжелый. Поставила на пол. Все подошли, подсели ближе. У Стасика шевельнулось любопытство. Но не настолько, чтобы вставать с поленьев. Он подвинулся и замер опять.

Однако через минуту мама оглянулась и позвала:

– Стасик, тут такие чудеса… Посмотри, какой мальчик.

Какой там еще мальчик? Не могут оставить человека в покое… Но все же он подошел. Мама отдала Катюшку Зяминой бабушке и держала за петельку елочный шарик. Белый, будто из фарфора. На шарике нарисован был рыжий веселый мальчик в синей матроске, он бежал и палкой гнал перед собой обруч… Но не в мальчике дело! Главное – сам белый шарик!

Страшно или не страшно, к беде или к радости – не имело теперь значения. Это была судьба. Не уйти, не отвернуть. И, шагая навстречу судьбе, Стасик протянул к шарику ладони:

– Я подержу, можно?

– Возьми, возьми, Стасенька, – почему-то обрадовалась Полина Платоновна. Стасик взял. Шарик был легонький, как яичная скорлупа. И случилось то, что должно было случиться.

– Стасик! Это ты?

– А кто же еще? – мысленно отозвался он. – Сам знаешь, что я… – Отошел и опять сел на поленья. Шарик держал перед собой.

– Стасик… – Слова, как горячий шепот, щекотали кожу рук и в то же время звенели в голове. – Ты почему так долго не отвечал? Куда подевался?

– Я не подевался… Ты сам тогда потерялся в траве.

– Надо было взять любой шарик.

– Не до того мне было… Тут такое… всякое…

– Да знаю я… – Шарик отозвался вполне человеческим вздохом. – Я ведь давно за тобой наблюдал. Только поговорить не мог. Все ждал, что какой-нибудь шарик возьмешь, без него я не умею. А ты никак…

– А я боялся, – сказал Стасик напрямик. И даже с вызовом.

– Чего боялся?

– Тебя… Ты всегда появляешься перед какой-нибудь бедой.

– Ну и чушь ты молотишь! – возмутился Белый шарик совершенно по-мальчишечьи. А Стасик неуверенно огрызнулся:

– Ага, «чушь»! То Чича, то больница, то поезд…

– Балда. Я, что ли, Чичу на тебя насылал? Или я заставлял тебя микробов глотать? Или, может, я тебя в вагон заталкивал?

– Я в вагон залез, потому что тебя спасал… И чуть не уехал неизвестно куда! Хорошо, что поезд остановился…

– Дурак! А кто, по-твоему, остановил поезд?

– Ты?!

– А может, ты сам? Или дяденька машинист?.. Я такой запас энергии на это высадил! Чуть пуп не сорвал, выражаясь по-человечески…

Да уж, выражался он по-человечески, дальше некуда. Все страхи Стасика улетучились. Он спросил с растущим ощущением счастья:

– Ты в любой шарик можешь вселиться, если я его возьму?

– Только в тот, который тебе нравится. Тогда импульс идет, и я… вот…

– Но ведь… тот снежок, вчера, он мне вовсе не нравился.

– Нравился. Ты просто сам не заметил. Ты его так ласково гладил и примерялся, как вляпаешься в спину тому… шпиону…

Стасик рассмеялся – громко, как во время игры на летнем дворе. Все оглянулись на него, а Зяма захихикала:

– Стась, ты чего? – И шагнула, оглобля, к нему! Зацепилась за табурет, полетела на пол, а головой – трах Стасика в колени. Он дернулся, сжал пальцы, чтобы не выронить шарик. А тот – хрусть, и посыпалась белая скорлупа.

Стасик закричал, будто на него кипяток вылили. Треснул Зяму по тощей спине двумя кулаками, раскровянил об осколки ладони, убежал к себе. И долго рыдал, укрывшись с головой полушубком. Дергал ногами, когда мама сперва ругала его за скверное поведение, а потом ругать перестала и успокаивала, говорила, что Полина Платоновна покажет ему все свои игрушки и подарит любой шарик на выбор.

Стасик продолжал плакать в косматой душной темноте. Потому что какой бы шарик ни подарили, все равно он разобьется или потеряется, или отберут его, или случится еще что-нибудь злое и подлое. Потому что вся жизнь такая. Куда ни пойди – везде только и стараются отобрать последнюю радость. Везде чичи и слякоть. Даже Банный лог превратился в раскисшую улицу, где голые деревья и серые развалюхи…

Стасик дернулся, сжал кулаки, с ненавистью всадил их в подушку… Что-то затвердело в левом кулаке. Как орешек. Потом орешек вырос, растолкал стиснутые пальцы, и они… они обняли, ощутили гладкий шарик.

– Стасик…

Он сбросил полушубок, сел. В руке у него был белый целлулоидный мячик для пинг-понга. Обыкновенный, склеенный из двух половинок, с красным треугольничком-клеймом. Он знакомо теплел, щекотал словами:

– Стасик, не плачь. Теперь я никуда не денусь, всегда с тобой буду… потому что вот я, сам себя сделал…

Катюшка спала, мама за дверью о чем-то тихо говорила с Полиной Платоновной. Стасик заплакал опять, уже без горечи, облегченно.

– Не плачь, – снова попросил Белый шарик. – Что тебе сделать, чтобы не плакал? А? Скажи…

– А что ты можешь? – улыбнулся сквозь слезы Стасик.

– Я пока не знаю… Но, наверно, что-то могу. Поезд вот остановил же…

«Ох, верно!» – вспомнил Стасик. И даже слегка испугался. Но тут же улыбнулся грустно и снисходительно:

– Нет, все равно то, что я хочу, не сможешь.

– А что хочешь?

Стасик сказал без надежды, без насмешки. Просто грустно поделился с Белым шариком:

– Вот если бы сейчас было лето…

…Стасик сидел в кресле перед широким зеркалом, по шею закутанный в простыню. Над головой чиркали блестящие, с солнечными искрами ножницы. Стасик видел в пятнистом зеркале себя, веселую молодую парикмахершу Маню, а за спиной у Мани открытое окно, в котором качал клейкими, молодыми еще листьями тополь.

Май

Простыня была куцая, Стаськины коленки торчали из-под нее, как два дерзких кукиша. Волосы разлетались из-под ножниц, сыпались мимо полотняного края и щекотали незагорелую кожу, будто паучьи лапки. Стасик шевелил ногами и хихикал.

– Не дергайся, уши отрежу.

– Ну и отрезай! На кой они мне!

Маня была хорошая. Знакомая. Она жила в том же переулке, где Стасик, и не раз приходила в гости, на кухонные вечерние «посиделки» и чтобы обсудить с Зяминой матерью выкройки. И Стасик ничуть не расстроился, когда Эмма Сергеевна погнала его из школы в парикмахерскую, сказав:

– Ты что, собираешься на утреннике выступать таким заросшим чучелом? У нас будет инспектор гороно! Марш стричься немедленно! А то я быстренько твою хилую тройку по арифметике переправлю на то, что заслужил, и будешь все лето ходить на занятия.

Ничего бы она, конечно, не переправила. Просто нервничала, потому что ее третий «Б» к выпускному утреннику готовил спектакль-монтаж «Кем быть?». Стасик должен был изображать моряка: «Я б в матросы пошел! Пусть меня научат!»

– У тебя космы из-под бескозырки торчат, как у беспризорника. Вот тебе три рубля и марш!

Стасик деньги не взял, гордо сказал: «Спасибо, обойдусь». Потому что Маня и в долг подстрижет.

…Маня отложила ножницы, взяла машинку. Зубчики защекотали затылок. Стасик в зеркале превращался в примерного лопоухого третьеклассника. Впрочем, уже четвероклассника! Отметки за год выставлены, после утренника выдадут табель.

– Ну, всё. Смотри, какой красивый! – Маня сдернула простынку, обмахнула Стасика прохладной салфеткой, под локти высадила из кресла, повернула к старинному трюмо. Зеркало это, высотой под потолок, в раме с завитками, было украшением крошечной парикмахерской. Маня говорила: «От купца Чупрунова еще, венецианское стекло».

Стасик увидел себя в венецианском стекле – от новеньких желтых сандалий до остриженной макушки. И остался доволен. Галстук глаженый, из блестящего сатина (в пионеры приняли к Дню Победы). Белая рубашечка, тоже глаженая, новая. И легонькие летние штаны с широкой резинкой в поясе надеты первый раз, мама сшила их из остатков коверкотового отреза, который пошел ей на костюм. Этот материал она купила себе после уговоров соседок: «Хватит тебе, Галина, только над ребятишками трястись, надо и про себя думать, а то, глядишь, и жизнь пройдет. Пользуйся счастьем, раз уж повезло с облигацией…» И Стасик сказал: «Покупай, не раздумывай. Ты должна быть красивая и важная, как директор школы, на тебя в библиотеке люди смотрят». И мама купила темно-синий коверкот и заказала костюм. И правда, стала еще красивее. И на штаны Стасику осталось, даже с накладными карманами. «Только руки в карманы не суй, некрасиво»…

Из парикмахерских запахов одеколона и пудры Стасик выпрыгнул на улицу. В солнечный воздух, в запах свежих тополиных листьев. Ох и тепло! Будто уже полное лето! Стасик засунул кулаки в карманы, зашагал широко и независимо и от радостных чувств засвистел неумело, но громко:

 
Артиллеристы, Сталин дал приказ…
 

Молоденький милиционер у входа в магазин «Когиз» сказал (видимо, от нечего делать):

– Чего свистишь? А еще пионер! Хулиганство…

– А я не хулиганскую песню свистю, а про Сталина, – бесстрашно и с капелькой злорадства заявил Стасик. Потому что попробуй теперь прицепись к нему. – Нельзя, что ли?

Милиционер отвернулся, а Стасик зашагал дальше. И стал твердить про себя свою роль: «Я б в матросы пошел! Пусть меня научат…»

Утренник прошел как надо, зрители участникам спектакля старательно похлопали. Потом всем раздали табели и отпустили по домам. И Стасик опять зашагал по майской улице. Свистел песню про «Варяга» и махал табелем с тройками по арифметике и физкультуре, четверками по русскому, по пению и прилежанию, пятерками по чтению, рисованию и поведению. Странное у него было ощущение – легкости и праздничного полусна: будто каникулы, теплый май, вся эта радость свалились на голову нежданно-негаданно. Будто не было зимы и весны, а только сказал он Шарику: «Вот если бы сейчас было лето» – и сразу…

Нет, конечно, были и зимние месяцы, и весенние, но они почти не запомнились, урывки какие-то. Может, и правда все это Белый шарик устроил? Надо сейчас прийти, взять его из горшка с геранью и весело потребовать: «Ну-ка, признавайся!»

Хотя нет, Шарик сейчас уже не в горшке с цветком, а под подушкой. Герань мама отдала Полине Платоновне: кто-то сказал, что цветочный запах вредит Катюшке, ей трудно дышать…

А почему трудно?

Первый холодный лучик тревоги скользнул в Стаськино счастье. Стасик остановился, рукой с табелем потер лоб. Уже без прежнего удовольствия глянул на свое отражение в витрине. Это было широкое стекло с белыми буквами: АПТЕКА…

Мама же говорила утром: «Не задерживайся в школе, надо будет в аптеку сходить».

За лекарством для Катюшки! Еще одним лекарством… От прежних не было прока – целыми сутками кашель вперемежку со слезами. Уже целый месяц…

Как быстро тускнеет радость… Стасик бросился к дому бегом. А что, если он прибежит сейчас, а там уже…

Мама в апреле вернулась из поликлиники с Катюшкой на руках вся какая-то придавленная, с серым лицом, как осенью, в дни похорон. И не выдержала, сказала Стасику:

– Говорят, что нет смысла в больницу брать. Врач так и объяснила: «Что поделаешь, хорошо, если до мая дотянет…»

– Да врет она! – перепуганно крикнул Стасик. – Не слушай ты, поправится Катька! Я тебе точно говорю!

Мама приободрилась:

– Конечно, поправится…

Но Стасик видел, что не очень-то она верит. И сам, глядя на нее, почти не верил… Но, с другой стороны, невозможно было поверить и в страшное.

Нельзя же так! За что ее, Катюшку-то? Она же крошечная! И славная такая, родная! Тянется к Стасику, когда увидит, улыбается, пузыри пускает ртом. Сидеть научилась, даже подниматься пробовала, пока не заболела. Неужели же…

И что будет с мамой! У нее и так вон сколько седых волос…

Мама стояла во дворе у крыльца. Увидев Стасика, улыбнулась чуть-чуть:

– Ну, отмаялся в третьем классе, школьный труженик?

Стасик неловко протянул ей табель. Мама глянула, сунула табель в карман фартука, а фартук сняла, отдала Стасику.

– Я в аптеку сама схожу. Катя спит, ты посиди с ней. Если закашляет, приподними головку. Ну, ты знаешь. Да и бабушка Лиза скоро придет… А я – быстро…

Стасик видел, что маме страшно оставлять Катюшку, но хочется и оторваться хоть на несколько минут от горьких забот. Пройтись по теплу и солнцу, вздохнуть. Измучилась…

– Иди, не бойся, – сказал он.

Мама ушла. Стасик остался на крыльце, у которого уже буйно разрослись лопухи и горели солнышки одуванчиков. Ох как не хотелось в комнату, в запах лекарств, пеленок и кислого ребеночьего пота, в запах болезни и страха. Но ведь Катюшка может проснуться в любой миг.

Когда-то он злился на ее надоедливый ночной рев, шептал даже: «Заткнулась бы ты, дура горластая». А сейчас отдал бы себя на любое растерзание – только бы она выздоровела!

Стасик вошел…

Дальше было опять похоже на сон.

У Катюшкиной кровати топтался мальчишка. Темноволосый, кудлатый, в пыльной белой майке, мятых зеленых трусиках, босой. С веселыми черными глазами. Откуда он тут?.. Но это удивление было не главным. Главное – Катюшка! Она стояла. Розовощекая, без всякого кашля и слез, держалась она за перильца кроватки и смотрела на Стасика, пускала пузыри. Потом старательно, как на зарядке, присела несколько раз.

– Э, да она сырость напустила, – деловито сказал мальчишка.

– Она… почему так… не болеет? – выдохнул Стасик.

– Потому что поправилась.

– Когда?

– Только что…

– А ты… кто?

– Я-то? – Кудлатый пацаненок удивился, но не по-настоящему, а с дурашливым весельем. – Не узнал, что ли? Яшка я!

Стасик мигал.

– Ну, Яшка я! Ты же сам хотел, чтобы я превратился!

Что было зимой

1

В какой-то книжке про корабли Стасик прочитал, что в старину придумали прибор для измерения скорости судна. Дощечка-поплавок, тонкий тросик с узелками и катушка. Называется все это «лаг». Дощечку бросают в воду, судно плывет, катушка вертится, узелки на тросе проскакивают сквозь кулак матроса. Сколько узлов проскочит за полминуты, столько, значит, миль корабль проходит в час…

И вот теперь Стаськина память рванулась и начала разматываться, как тросик лага при фантастической скорости. Каждый узелок – толчок воспоминания. Ведь было же, было столько всего этой зимой и весной сорок восьмого года!

…Прежде всего была радость, что Белый шарик – вот он и никуда больше не денется. Он сам это твердо пообещал. Теперь они всегда были вместе. Днем Стасик держал Шарик в кармане, а ночью под подушкой. Всегда можно было разговаривать – даже на уроке, если не надо ничего решать или писать. А уж ночью тем более! Руку под подушку, одеяло на голову – и нет уже комнаты с прикрученным огоньком керосиновой лампы, со скрипучей кроваткой, в которой мама укачивает хнычущую Катюшку…

– Белый шарик!

– Вильсон!

Они договорились, что Стасик будет Вильсоном. Назло Бледному Чиче и всем врагам. Потому что крикнешь: «Вильсон!» – и эхо летит звонко, далеко, будто под звездным небом над океаном.

Они разговаривали про все на свете. Стасик рассказывал и печальное, и хорошее. Про свою жизнь, про кино «Золотой ключик» и «Мы из Кронштадта», про книжку «Ночь перед Рождеством» (теперь было не страшно). Про школу, про войну – то, что он о ней знал, про сказочность улицы Банный лог, про обрывы и станцию «Ръка» на берегу… Шарик о многом знал больше Стасика, но знание это было для него как-то… ну, будто написанное черными буквами на белом листе. А когда говорил Стасик, получалось как цветное кино – Шарик сам признался в этом другу Вильсону.

Иногда Стасик просил:

– А сейчас рассказывай ты.

– Про что?

– Ну, про Кристалл. И вообще… как там у вас.

Белый шарик добросовестно пытался объяснить, «как там у нас». Узнал Стасик о больших шарах-наставниках, о Всеобщей Сети, об импульсах, которые надо излучать и принимать. Об идее Всеобщего Резонанса, при котором наступит во всем Великом Кристалле полная радость и постоянное счастье.

– Если постоянное, это ведь может надоесть, – осторожно заметил Стасик.

– Ох, не знаю… Все равно до этого еще очень далеко. Даже бесконечно далеко. Всеобщая Сеть – она ведь хрупкая. Строишь, строишь, а черные покрывала рвут ее то там, то тут. И самому надо глядеть, чтобы под такое покрывало не угодить…

– А что за покрывало? Какое оно? – Стасика щекотал под одеялом жутковатый озноб.

– Да, в общем-то, ничего особенного… – В ответе Шарика скользнуло небрежное хвастовство. – Большие шары всё пугали: «Черное покрывало, черное покрывало! Не будешь слушаться, оно тебя…» А что оно такое, объяснить не могли. И сами дрожали, будто это нечистая сила какая-то… Ну, мне надоело, я начал собирать рассеянные импульсы информации, начал шарить по граням. По нашей и по соседней…

– Ты можешь понятнее-то рассказывать?

– Ага, ладно… В общем, я узнал. Есть в Кристалле черные шары. Про них мало кто знает, потому что они мертвые, ничего не излучают, а только все притягивают к себе, сильно-сильно. Создают вокруг себя гравитационное суперполе…

– Что?

– Силу притяжения такую, страшно громадную… Иногда ее накапливается столько, что уже просто некуда деваться. И вот при каком-нибудь сотрясении грани это поле отрывается от черного шара и начинает жить само по себе. Плавает внутри Кристалла… Но оно не привыкло к такой жизни, хочет, чтобы внутри него был какой-нибудь шар. И вот, если кто окажется на пути, оно его хвать – и окутало! И тогда этот шар превращается в черный, в мертвый…

Стасику стало неуютно. Ожил страх замкнутого помещения. Но Белый шарик сказал с новой порцией ребячьего самодовольства:

– Ни фига, я теперь знаю, как с ними расправляться. Недавно такой лоскут начал подъезжать к нашей пирамиде. Желтые близнецы причитают, как перепуганные тетушки. Красный шар говорит: «Все, друзья, кому-то из нас крышка. Отвлекайте его от малыша». От меня то есть… А я разозлился, собрал энергию аж из самого нутра да как шарахну по этому покрывалу рассекающим импульсом! Раз-два! Крест-накрест! Оно и расползлось на четыре части. И каждая часть вдруг начала таять, съеживаться… Ну, я тогда и понял! Если покрывало делается слишком маленьким, в нем не хватает внутреннего напряжения и оно распадается…

– Это было, когда ты два дня не отзывался?

– Ага… Потому что на рассекающие импульсы столько энергии уходит, что потом… Ну, как воздушный шарик, из которого воздух выпустили… Если я опять не буду отзываться, ты не беспокойся. Значит, просто силы восстанавливаю.

– А откуда ты их берешь?

– Силы-то? Из пространства. Только это долго…

– Но ведь оно пустое…

– Пространство? Кто тебе сказал!

И Белый шарик начал объяснять Вильсону, что такое разные пространства-грани, как они соединяются и пересекаются внутри Кристалла и сколько в них разных энергетических полей и всякого другого… Он это не раз объяснял. И лучше всего получалось по вечерам, на кухне, когда Стасик смотрел на светящееся окошечко керосинки. Шарик теплел в руке, оранжевый прямоугольник приближался, делался как экран в кинотеатре, желто-красные полотна и объемы переплетались в нем, выстраивались в сложные лестницы и пирамиды. Их прошивали нити разноцветных импульсов. А шепоток Белого шарика щекотал взмокшую от волнения Стаськину ладонь. И в эти минуты все хитрости многомерных пространств становились понятными Стасику… Потом, когда он отрывался от экрана, почти все забывалось. Но Стасик не огорчался. Главное, что Белый шарик есть на свете и почти всегда рядом. Такой вот маленький неунывающий сказочный друг.

И все-таки порой Стасика беспокойно царапало желание разгадки. Кто же он, Белый шарик? Что это за страна такая – Великий Кристалл? Где она? Шарик вроде бы и не скрывал ничего, но ответы были непонятные:

– Великий Кристалл? Ну, как объяснить-то? Везде он, все мы в Кристалле. Только грани разные… Я бы с формулами тебе легко мог растолковать, но вы же в школе еще не проходили такую математику…

И все-таки он хитрил, обходил что-то главное, этот Белый шарик. Недаром так смутился, когда все открылось.

Это случилось неожиданно, во время одной такой беседы на кухне. Как всегда, придвинулось, выросло перед глазами слюдяное окошечко керосинки. И вдруг среди оранжевых плоскостей и закрученных желтых лент мелькнула темно-синяя щель, разрослась в пространство, пересыпанное колючими искрами и светящимися горошинами, опоясанное лентой серебристой пыли. Только на миг! Словно сознание Белого шарика неосторожно приоткрыло дверь в комнату, где пряталась разгадка.

– Стой! – мысленно крикнул Стасик. – Подожди… Значит… Выходит, Великий Кристалл – это все Мировое пространство?

Белый шарик аж завертелся в ладони. Но ответил ворчливо, как про самое обыкновенное:

– Я же тебе тыщу раз это объяснял.

– Ты не так объяснял. – Значит, Шарик – это… Стасика тряхнуло дрожью, обдало дыханием громадной межзвездной пустоты. – Значит, ты… звезда?

Белый шарик пульсировал и будто наливался горячим соком в стиснутом Стаськином кулаке. Молчал с полминуты. Потом ответил с капризно-скандальной ноткой:

– Ну и что? Ну, звезда… Что такого? Нельзя, что ли? – За этой ершистостью он явно старался спрятать неловкость и даже какой-то страх.

– Как… наше Солнце? – растворяясь в обморочном восторге, прошептал Стасик.

– И вовсе не «как». Солнце – желтый шарик, а я белый. И оно у вас уже взрослое, а я…

– А ты… ты с ним пробовал разговаривать?

– Ну зачем? – В ответе Шарика зазвенела досада. – Зачем оно мне? У меня и в своей грани много знакомых шаров… Я понимаю, этот Желтый шарик – хороший, раз он твое солнце. Но мне-то нужен не он, а ты! У меня с тобой резонанс…

– Но ты же… такой громадный, а я… как пылинка перед тобой…

– Вот этого я и боялся, таких вот разговоров… Ты станешь теперь измерять, сравнивать… и не захочешь дружить…

– Нет… я все равно хочу, – неуверенно отозвался Стасик.

– Ты пойми! – В Шарике чуть ли не слезинки зазвенели. – Я вовсе даже не большой… Посмотри на небо – разве звезды громадные, когда ты на них глядишь? И я, когда с тобой…

– Ну чего ты расстроился-то… – неловко сказал Стасик.

– Потому что ты не понимаешь! Разве дело в массе и в размерах? Главное, что мы… похожие…

У Стасика неожиданно сильно защекотало в горле.

–«Один и один – не один…» Да?

– Ага… – Белый шарик шмыгнул носом, если такое выражение применимо к звезде.

– Послушай… А тебя можно увидеть на нашем небе?

– Не… Я же из другой грани Кристалла.

– Ну ладно, – сказал Стасик. – Все равно это здорово…

Несколько дней Стасик ходил с горделивой радостью оттого, что он дружит со звездой. Но и… сомнение скребло. Вдруг Белый шарик все это выдумал? Не нарочно, а поверил, как и Стасик, в свою сказку. А на самом деле он просто маленький волшебный шарик… Да, но ведь поезд-то он остановил по правде! Под силу ли такое небольшому шарику, даже волшебному?

Как бы то ни было, а скоро Стасик притерпелся к пониманию, что Шарик – звезда. Если это и правда, то звезда он там, далеко, у себя. А настоящий Шарик был вот он – всегда под рукой. Маленький, верный и откровенный друг.

А Белому шарику, судя по всему, того и было надо…