Текст книги "Бабочка на штанге (сборник)"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Пуппельхаус

Она была в перемазанных краской обрезанных джинсах, коротенькой, вроде лифчика, пестрой кофточке, в желтой косынке на волосах и, конечно же, в своих круглых очках (вроде как у встреченной недавно воспитательницы). Стекла искрились. Рина улыбалась.

– Я тебя сразу узнала…

– Как? – пробормотал я.

– Ну, как! По форме!

Я ведь и правда был в «андромедовской» одежке. Только галстук не на шее, а вокруг головы, как бандана.

– Ты совсем такой же, – сказала она.

– И ты… Рина, это мои друзья, мы вместе пришли, – торопливо заговорил я, чтобы не поддаваться смущенью. – Это Максим Чибисов, который отзывается только на пароль «Чибис». А это Саньчик и Соня, коллективный позывной «Вермишата»…

– Я вас помню, – сообщила Вермишатам Рина. – Вы прошлым летом приезжали к дяде Мише Лебядкину, рыбачили с ним.

– Мы тебя тоже помним… маленько, – сказал Саньчик. – А это Бумсель…

Бумсель встал на задние лапы, изъявил полую готовность к знакомству и дружбе с девочкой Риной. Рина потрепала пуделя по ушам, и он описал вокруг нее черную косматую орбиту.

Потихоньку подтягивались к нам с разных сторон ребята – в основном «вермишельного» возраста. Смотрели с вежливым интересом. Бумсель подскакивал к ним, позволял гладить и лохматить себя …

– Чего мы стоим на солнцепеке? Пошли в наш Пуппельхаус, – предложила Рина.

– Куда? – вместе удивились Саньчик и Соня.

Рина объяснила всем нам сразу:

– Это по-немецки значит «кукольный дом». Один здешний мальчик придумал такое название. Он знает язык, у него бабушка из поволжских немцев…

– А почему «кукольный»? – спросил Чибис.

– Ну… мы хотим там устроить что-то вроде клуба. С кукольным театром…

– Веселое название. Как из сказки, – одобрил Чибис.

Рина быстро взглянула на меня: «Помнишь»?

– Театр, как в «Андромеде»? – сразу сказал я. – «Дедка за репку»?

– Ну… да. Только чтобы все, как в настоящем театре: крыша, сцена…

Я осторожно спросил:

– Рин, ты, значит, по-прежнему умеешь вот так… – Я повел в воздухе ладонями, будто командовал бумажными куклами.

– Ой, да у нас это многие умеют! Некоторые даже большими куклами командуют, из деревяшек и тростника…

Меня потянуло за язык.

– И, наверно, лучше всех тот, кто примагничивает утюги?

Рина не учуяла моей слабенькой ревнивой подначки.

– Нет, он-то вот и не умеет. Он только с железом хорошо обращается. Этот велосипед как раз он и отыскал три года назад. Мы гуляли в поле, а Костик вдруг замер и говорит: «Подождите»… И вытянул руки, будто навстречу кому-то. И мы смотрим: по траве едет к нам трехколесный малыш… Мы тогда сразу же придумали, что будет такой памятник. Пень раньше просто так торчал на площади, а тут пригодился…

– Здорово придумали, – сказал Чибис. – Посмотришь, и что-то… даже внутри щекотится.

«Чибис ужасно боится щекотки», – чуть не выпалил я. Но хватило ума сдержаться. К тому же ведь и у меня что-то «щекотало», когда смотрел на велосипедик…

Мы пошли через площадь.

– А зачем здесь везде колёса? – спросил я. Потому что увидел еще одно колесо, оно валялось прямо в одуванчиках.

– Обычай такой, – охотно разъяснила Рина. – В прошлые времена здесь жили мастера, которые строили телеги для обозов. С той поры и осталось много колес. Говорят, что в них добрая сила. Ну, вроде как особая энергия… Но у нас тут не только тележные колеса. Есть такое, что ахнешь! Памятник деревенской старины… Вот перейдем площадь, и увидите.

Но площадь была широкая, мы шли и шли под солнцем (а колокольни Ново-Камышина словно плыли не отставая от нас – неподалеку, но будто в ином пространстве). Здешние ребята шагали с нами, но чуть в сторонке, не мешали разговору. Смирные такие и улыбчивые…

Наконец я решился сказать про главное:

– Рин… я, конечно, свинья. Не позвонил, ни появился ни разу за целый год… Но у меня же не было твоего номера. А как сюда добираться, никто не мог объяснить. Только вот Вермишата сегодня показали дорогу…

– Нет, это я свинья, – решительно заявила Рина. – Я два раза была в городе, хотела отыскать тебя. Даже нашла нашу старшую вожатую, у нее сохранились лагерные списки с адресами. Но в твоей квартире оказались другие люди.

– Да, мы переехали…

– А второй раз хотела зайти в твою школу, но она была закрыта, потому что каникулы…

– Рин, а почему до вас так трудно добираться? Ну, прямо как секретная база какая-то…

– Никакая не секретная. Просто несколько лет назад развелось много охотников скупить здесь участки и понастроить всякие дачи и коттеджи. Богатые бездельники. А у нас тут производство: консервные фабрики, пасеки, молочные фермы… Наши жители заволновались, мэр созвал собрание, и на нем решили: поставить блокаду. Обратились в Эс Эс Гэ…

– Это что такое?

– Союз свободных городов, есть такие. Инск, Реттерберг, Малые Репейники, Ново-Туринск, Овражки… Это те, где самоуправление. Правда, у нас не город, а поселок, но они все же помогли…

– Как помогли? – спросил я и почему-то вспомнив про Яна и лабораторию «Прорва». – Колдовство, что ли, какое-то или особая энергетика?

– Энергетика… И колдовство, наверно, тоже… Но я в этом ничего не понимаю. Понимает только мэр, Валентин Валентиныч, да Совет городов…

Мы с Риной шли рядышком, а Вермишата и Чибис – чуть в сторонке. Говорили о чем-то своем. Видно, не хотели мешать нам…

– Сворачиваем, ребята! – сказала Рина.

Мы оказались в широком переулке с бревенчатыми домами, с деревянными петухами на крышах. Здесь, на потемневших от преклонного возраста воротах, тоже виднелись колеса – большие и маленькие. Но самое главное колесо не поместилось бы ни на каких воротных створках! Если его прислонить к дому, оно оказалось бы ростом от завалинки до трубы!

Черное от старости колесо вертикально держалось на врытых в землю столбах. Его окованная ось уходила под маленькую двускатную крышу. Я догадался, что это навес над колодцем. Сруб колодца был сверху закрыт деревянным щитом, на нем красовался могучий замок (вроде того, что был на будке, где мы прихватили тачку). Вместо спиц в колесе перекрещивались двойные балки. На них виднелась узорчатая резьба. А в обод снаружи были врезаны поперечные рукояти – чтобы вертеть колесо. Видимо, когда-то к оси прикреплялась цепь с бадьей…

– Ух ты… – сказал я (и Чибис, кажется, тоже).

– Памятник старины, – объяснила Рина. – Ему двести лет. Раньше в колодце брали воду, но потом он обмелел, оттого что рядом проложили водопровод. И мэр велел запереть крышку, чтобы никто туда не совался. А то здешний народ такой – сперва лезут на колесо, а потом свешивают головы в колодец… – И она глянула на ребятишек, что шагали сбоку от нас.

«Народ» будто ждал команды. С индейскими криками десяток пацанят и девчонок бросились к ободу, заподскакивали, повисли на рукоятках. А некоторые запрыгнули внутрь обода, закувыркались на спицах-балках. Колесо скрипуче завертелось. А я подошел к срубу, лег животом на теплую дощатую крышку. Рядом с замком чернело квадратное отверстие – размером с почтовую открытку.

Я глянул в эту дыру. В ней было темно, несло из нее холодом и влагой.

Чибис и Рина по бокам от меня стукнули о крышку коленками. Рина сказала:

– Раньше самые отчаянные мальчишки лазали по колодцу вниз, там внутри, в стенках, скобы. Спустятся до воды, черпнут ладошками и пьют. Считалось, что вода прибавляет сил и заживляет ссадины. В общем, живая вода…

– Разве нельзя просто зачерпнуть кружкой и поднять через отдушину? – спросил Чибис.

– Можно. Только считается, что, если спустишься там, волшебство сильнее…

Я сел на доски, раскинув ноги. Мне вниз не хотелось. Здесь, у колодца, было солнечно и весело. Лихой «народ» на колесе шумел все громче, колесо вертелось все быстрее. Подошли Соня и Саньчик. Соня спросила голосом «воспитательши»:

– Рина, ты не боишься, что дети свихнут себе шеи?

– Не свихнут, – успокоила Рина. – колесо не позволит. Оно за двести лет ни разу не обидело ребят… А вертеть его время от времени очень даже полезно. Потому что оно – гироскоп…

– Что? – быстро перепросил Чибис.

– Гироскоп – такое устройство, которое помогает поддерживать во всем мире устойчивость. Их много на Земле, хотя не все люди про них знают. Папа говорит, что и это колесо из их семьи…

Ребятишки галдели, как воробьята. Мне вспомнился перевернутый плуг на обочине – там тяжелое колесо тоже вертелось от скачущих воробьев… Может, и правда гироскопы?

Стасик Барченко в «Артемиде» однажды рассказал мне, что в городе Уральске, в подвале сгоревшей табачной фабрики, есть большущее стеклянное колесо, внутри которого скачут шахматные лошадки и рыжий кот, и оно вертится постоянно. И тоже сказал слово «гироскоп». Он будто бы сам бывал в этом подвале и знаком со сторожем колеса, инвалидом по имени Лихо Тихонович… Я тогда решил, что это фантазия. А теперь вспомнил уже по-другому…

А Чибис почему вздрогнул? Тоже слышал про такие гироскопы?

Соня рассудительно сказала:

– Поскольку нет опасности, мы с Саньчиком тоже покатаемся на колесе. Да, Саньчик?

Тот нетерпеливо запританцовывал

– Катайтесь, – разрешила Рина. – А потом приходите вон туда, где башня.

Неподалеку стояло невысокое строение – вроде сарая с широкими окнами. К торцу сарая примыкала обшитая досками квадратная башня под острой крышей. Высотой, наверно, с четырехэтажный дом. В ней было несколько мелких окошек, а под самой крышей белели круглые часы. Снизу они казались маленькими. Однако я прикинул, что диаметр не меньше, чем полметра…

– Рин, это и есть Пуппельхаус? – весело спросил я. Мне нравилось название.

– Да. Идем…

Мы пошли, шеренгой. Рина посередке, я слева, Чибис справа.

– Раньше там была столярная мастерская, – объясняла Рина. – А в башне водокачка. А потом все это мы выпросили у начальства для нас, для ребят. Для театра и для всяких дел…

– Доброе у вас начальство, – заметил я.

– Да… – сдержанно согласилась Рина. – Хотя иногда упрямится…

– А часы откуда? – поинтересовался Чибис. – Они всегда были на водокачке?

– Нет! Часы много лет висели на дворе у бабушки Таракановой. А к ней попали со старой усадьбы, от которой уже и следа нет. Бабушка нам их подарила, когда узнала про театр…

– И они исправно тикают? – удивился Чибис.

– Да! Все долгие годы! Только музыкальный механизм не работает…

– А как вы их затащили на верхотуру? – спросил я.

– Ох, это была работа! Специально приезжала машина с лестницей. Из Ново-Камышина. Монастырская. У них там всегда много работ на колокольнях…

– Точно идут? – спросил Чибис.

– Немножко спешат. На пять минут за четыре недели… Раз в месяц наш пожарник, дядя Игорь, забирается по скобам и отводит стрелки… Вон видите, скобы в доски вколочены. Ребятам по ним лазать не велят, строго-настрого…

– Ну и правильно, – сказал Чибис.

И я подумал, что правильно, потому что всегда боялся высоты.

Мы подошли к широкому входу с распахнутыми, как у гаража, створками. У входа лежала вверх днищем обшарпанная шлюпка с пробоиной.

– Мальчишки ее починят, и будет у нас парусный корабль, – объяснила Рина. – Здесь рядом Ново-Камышинское озеро…

Внутри Пуппельхауса было светло от квадратных солнечных лучей. Пахло краской и стружками. Между окон, конечно же, были прибиты колеса. Некоторые – с оплетенными золотой соломой спицами. Лежали вдоль стен доски. Там и тут стояли (и валялись) старые стулья, скамейки и табуреты разной величины и формы. Несколько бочек с крепкими днищами возвышались посреди сарая – видимо, служили столами.

Над окнами тянулись антресоли. Такие узкие балкончики на подпорках и с точеными столбиками перил.

А в дальнем конце Пуппельхауса колотили молотками по доскам трое мальчишек.

– Эй, работники! – окликнула их Рина. – У нас гости!

Мальчишки выпрямились, уронили молотки и пошли нам навстречу.

Я внутренне напружинился. Незнакомые ребята – это всегда неизвестность. Какие они, как отнесутся к тебе? Другие люди умеют знакомиться без опаски, а я всегда поначалу настораживался.

Но ребята улыбались по-хорошему.

– Привет, – сказал самый маленький и щуплый. Протянул руку с ободранной на пальцах кожей. И два других сказали «привет», и каждый тоже протянул руку…

Они были непохожи друг на друга. Щуплый – он словно в гости собрался: в отглаженных светлых брюках, белой рубашечке. Но весь этот костюм был в опилках, стружках и каплях краски. А в синих глазах прыгали искры (тоже синие). Другой мальчишка – плотный, круглощекий, с деловитым выражением на лице (у меня даже мелькнуло в голове прозвище – «Прораб»). Его камуфляжный наряд тоже был в мусоре. Третий – худой, вроде меня, высокий и курчавый, как Пушкин в лицее. В разноцветных трусах до колен и обвисшей джинсовой безрукавке. Глянешь со стороны – пугало с грядки. А глянешь в глаза – и обязательно улыбнешься в ответ.

Щуплый сказал, что он – Костик. А Рина добавила:

– Это он умеет примагничивать утюги. И нашел в поле велосипедик…

Надо же! Мне казалось, что живой магнит должен быть крупным парнем с грудью, как у молотобойца, а этот… ну, кузнечик, да и только. Костик стеснительно опустил ресницы.

«Прораба» звали Яковом, и оказалось, что именно он придумал название «Пуппельхаус». Яков скромно объяснил:

– Бабушка говорит, что правильнее было бы «Пуппенхаус». Но, по-моему, «пуппель…» звучит лучше.

– Да. По-театральному, – добавил «Пушкин» в разноцветных трусах. Звали его «Серый». В смысле Сергей.

Рина сказала, что Серый у них главный сценарист. Иначе говоря «придумыватель сказок», которые будут показывать в Пуппельхаусе. Сейчас он сочиняет пьесу под названием «Шумный бал со всех сторон». Пьеса – очень подходящая для открытия театра. Потому что в ней могут участвовать любые куклы – персонажи из всяких других пьес. Они будут плясать, петь, устраивать друг другу шуточки и читать стихи.

Я недоверчиво спросил:

– Рин… и всех этих кукол будешь водить ты?

– Нет, конечно! У нас это многие умеют! Я же тебе говорила…

– А я не умею, – забавно вздохнул Костик. – То есть умею, но не бумажных и тряпичных, а только жестяных…

– Да, у Железкина есть собственный персонаж, подтвердил Серый. – Петух Ерофей из консервных крышек. Пришлось придумывать для него специальную роль…

– А можно посмотреть кукол? – спросил Чибис.

Ребята вытащили из-под недостроенной сцены картонный ящик. В нем обитало многочисленное кукольное население. Кудлатые мальчишки и девчонки с ногами и руками из тростинок, с волосами из пакли. Картонные бабки и дедки в одежке из ситцевых тряпиц. Встрепанные курицы из лучинок и пуха. Тощий рыже-полосатый кот из обрывков шерсти. Бумажные поросята и волк, петрушки, баба-яга и колдун в звездном колпаке и еще много всяких персонажей.

Костик повел над ящиком ладонью, и, растолкав бумажно-тряпичное собрание, наверх выбрался золотистый жестяной петух задиристого вида. Ростом с воробья. Он вскочил на кромку ящика, растопырил звякнувшие крылья и разразился пронзительным металлическим кукареканьем.

То есть это Костик закукарекал! Но так неожиданно, что показалось, будто кричит дребезжащий задира.

Все расхохотались.

Потом Рина объяснила:

– Куклы будут выступать внизу, прямо среди зрителей. А кукловоды будут командовать ими сверху, вон с тех балконов. Когда куклы и зрители вместе, получится, что все участвуют в представлении. Так ведь веселее, верно?

Я подумал, что и правда – так веселее. Но спросил:

– А тогда зачем сцена?

– Ну… она тоже может пригодиться, – отозвался Серый. – Хотя бы для того, чтобы писать в афишах: «Сегодня на сцене Пуппельхауса премьера…»

Все опять посмеялись, а Рина вдруг слегка огорчилась:

– Но у этого «пуппельного хауса» непонятный характер. Он не терпит, когда в нем начинаешь наводить порядок. Ему надо, чтобы все вот так было раскидано, расставлено по-бестолковому, и чтобы доски валялись у стен.

– Да, в такой обстановке он создает настроение, – подтвердил «прораб» Яков. – А без настроения куклы слушаются плохо,

– Ну и пусть будет беспорядок, – рассудил Чибис. – В нем, наверно, этот… творческий антураж. Для театрального вдохновения.

– Мы так и решили: пусть, – сказал Костик по прозвищу Железкин. – Вот доколотим сцену, а остальное пусть будет… как на чердаке у бабы-яги. Меньше работы…

– А зрители пусть сидят на кривых табуретках и чурбаках, – добавил Серый. – Скоро все привыкнут и решат, что в этом особый кайф…

– Главное, чтобы куклы не спотыкались, – заметил Костик.

Я спросил:

– А когда первый спектакль?

Рина затуманилась:

– Не раньше августа. Надо музыку сочинить и записать на диски. Роли выучить, репетиции провести… А еще ведь куча других дел. Шлюпку нужно починить, чтобы спустить в этом году…

– Дядя Миша парус раздобыл у каких-то знакомых, – сообщил Яков. – Почти целый, только с одной дырой…

– Надо сходить, посмотреть, – решил Серый и поддернул трусы (похоже на Шарнирчика). – Пошли все вместе!

– Идите втроем, – сказала Рина. – Зачем такой толпой…

Чибис понятливо посмотрел на меня. Попросил:

– Можно, я тоже схожу? Никогда не видел настоящего паруса…

Конечно, все сказали, что можно.

Все, кроме Рины и меня, ушли из Пуппельхауса. Мы сели на лавку недалеко от распахнутых дверей.

– Ну вот… – сказала Рина, будто мы встретились только сию минуту. Положила поцарапанные пальцы себе на колени и стала смотреть перед собой. Волосы ее золотились на виске. На оправе очков горела искра.

– Да… – сказал я.

– Что «да»? – спросила она.

– Что «ну вот», – сказал я. – То есть что все-таки встретились. И…

– Что?

– Ну… будто «Андромеда» была только вчера… А на самом деле прошел год.

– Десять месяцев, – сказала она.

– Какая разница, – сказал я. Потому что надо ведь было что-то сказать. Потом я добавил:

– Конечно, я дурак и лентяй. Нужно было искать изо всех сил, а я так… через пень-колоду. Потому что…

– Почему?

– Ну… я думал… может, ты уже и не помнишь про меня. Может, думаешь…

– Что?

– Ну… – бормотнул я. – «Может, мальчика-то и не было»…

– Дурень… – сказала она.

– Ага, – согласился я.

– А ты…

– Что?

– Наверно, думал: «Может, никакой девочки не было…»

– Нет… я так не думал. Я…

– Ну, чего «я»? Говори, раз начал…

– Я… даже стихи про тебя однажды сочинил…

– Правда?!

Я не решался взглянуть на Рину, но почувствовал, что он заулыбалась.

– Прочитай…

– Да ну… Они неуклюжие.

Я бессовестно врал. Стихи я сочинил не «однажды», а только что. То есть они сложились сами собой, и я удивился, потому что сроду не занимался стихотворчеством (только вот так же появились однажды строчки для вальса).

– Все равно прочитай.

– Ты разозлишься…

– Ни капельки!

– Но они же… ни складу, ни ладу…

– Клим! – строго сказала она, будто малышу в песочнице. – Раз начал, говори до конца…

– Ну… только отодвинься.

Она сначала чуточку отодвинулась, потом спросила:

– А зачем?

– Чтобы не вспыхнуть от меня… Я сейчас буду сгорать от стыда… – Это я говорил с дурашливостью, а под ней прятал настоящий великий стыд. Но сильнее стыда было желание – прочитать. И пусть потом обхихикает или поколотит… Я зажмурился и предупредил:

– Это вроде считалки…

– Говори.

Я зажмурился сильнее и выговорил:

 
Ринка, кринка, мандаринка,
Будто ты в глазу соринка.
Очень грустная слеза
Набегает на глаза.
Я искал тебя по свету,
Я боялся ждать ответа.
Потому что вдруг ответ:
«А меня на свете нет…»
 

Я замолчал, уши раскалились, и я собрался провалиться куда-нибудь совсем глубоко. Глубже колодца под большим колесом. Но она придвинулась опять и шепотом сказала у моей щеки:

– Эх ты… Клим Самгин…

Пришлось задержать падение.

– Почему… Самгин?

– Потому что я иногда тоже думала: «А был ли мальчик?»

Она вдруг коснулась сухими губами мочки моего горячего уха. Запустила пальцы в космы у меня на затылке, потрепала мою голову (ну, совсем как мама) и быстро вышла из Пуппельхауса.

Я посидел, тая и обмирая. Вот, значит, как… Потом я напружинил мышцы, расправил плечи и, щурясь от солнца, шагнул на улицу.

«Хорошо, что она не обиделась на «Ринку». Теперь всегда буду звать ее так…»

Поодаль резвилась малышня, звенела смехом и голосами. Некоторые опять висели на колесе. Среди них – конечно же! – наши ненаглядные Саньки-Соньки. Под ними прыгал Бумсель, повизгивая от беспокойства и азарта.

Ринки нигде не было.

Сзади, неслышно, подошел Чибис. Проложил мне на плечи ладони, спросил вполголоса:

– Ну, что? Объяснились?

Нахал! Идиот! Какое ему дело?! Я напряг плечи, чтобы сбросить его ладони. И… не сбросил. Пробормотал:

– Кажется, да…

– Вот и хорошо. Значит, ты нашел, что искал…

Я все же ощетинился:

– А чего такого я искал?..

Он ласково сказал:

– Втяни колючки… тебе хорошо. А я вот не знаю, найду ли…

Я сделал вид, что продолжаю дуться:

– А чего ты ищешь-то?..

Он удивился, сказал сзади, через мое плечо:

– Будто ты не знаешь! Конечно, маску… Дурацкое слово! Не маску, а портрет Агейки. Его Улыбку…

У меня хватило ума не сказать: «Зачем?» Я снял его ладони с плеч, протянул его руки себе под мышки и соединил пальцы Чибиса у себя на груди. И все же спросил:

– Найдешь… и что будет дальше? В ней же энергия…

– Ну да… Есть идея… Надо только с Ринкой посоветоваться… – (Меня слегка царапнуло, что он сказал «с Ринкой», а не «с Риной», однако я не подал вида. И ладонью накрыл его пальцы.)

– О чем посоветоваться, Чибис?

Он не ответил. Ну и ладно. Потом все равно скажет…

Я расцепил на груди пальцы Чибиса, ухватил его за кисти рук. Подбросил его спиной, и он повис на мне. Я потащил его от Пуппельхауса к колесу.

– Битый небитого везет, – сообщил он, царапая кроссовками подорожники.

– Почему это я битый?

– А разве Ринка не надавала тебе плюх за то, что не звонил, не писал?

– Всё! – решил я. – Сейчас открою ключиком крышку колодца, и один языкастый тип отправится к центру Земли.

– Ключик не сработает! У тебя зловредная идея!

– Тогда приземлю тебя в крапиву!

– Ай! – Чибис задергался, но я крепко держал его щуплые запястья. И потащил к кусачим зарослям у изгороди. Пусть побоится немного. За свою вредность…

– Рик, это и есть твои гости? – послышалось откуда-то сбоку. Я стряхнул Чибиса и оглянулся.

На дощатом мостике через канаву стояли Ринка и толстый, заросший светлой курчавой бородкой дядька с удивительно синими глазами. Это он веселым голосом спрашивал про нас Ринку и называл ее именем «Рик».

– Да, это они, – официальным тоном подтвердила Ринка. – А еще двое болтаются на колесе. Вон те, в желтых футболках. – Затем она взяла дядьку за руку и повернулась к нам:

– А это Валентин Валентиныч, мэр нашего поселка Колёса. И заодно мой папа…

– О-о… – сказали мы с Чибисом. Не ожидали, что Ринкин папа – главное здешнее начальство. Потом мы спохватились, встали прямо и наклонили головы: – Здрасте…

Валентин Валентиныч тоже наклонил голову – так же, как мы. И глянул на дочь.

– Душа моя, ты, конечно, развлекала гостей «пуппельными» делами и не подумала, что их надо покормить обедом.

Ринка сказала, что как раз об этом она думает. И что, пожалуй, гостей лучше рассовать по одному к разным ребятам.

– У нас в доме, господин мэр, шаром покати, а мама привезет продукты лишь через два часа, потому что она встретила тетю Зину и они вместе отправились на Ново-Калошинский рынок.

Ринкин папа поскреб бородку.

– Там где возникает тетя Зина, ждать скорого обеда бессмысленно… Однако у нас были где-то брикеты яичной вермишели. Называется «Александра и Софья».

– Фи… – картинно сморщилась Рина. – Кормить гостей этим продуктом для бомжей…

Мы с Чибисом радостно закричали, что этот продукт – наша любимая еда.

– А особенно вон у тех, кто на колесе, – добавил я. – и у Бумселя… Сейчас позову Вермишат!

Семейство Ромашкиных жило на втором этаже двухэтажного кирпичного дома – красивого такого, с узорчатым балконом и полукруглыми окнами. Пообедали мы весело. Кроме вермишели нашлись в холодильнике остатки капустного пирога, две банки с рыбными фрикадельками и кусок сыра. И бутылка молока, и кофе в пакетиках.

– Будьте как дома, – сказала Ринка и мы «стали быть как дома». Хохотали, слушая рассказы Ринкиного папы, как он беседовал недавно с комиссией какого-то Управления. Комиссия пыталась доказать мэру Ромашкину, что левая окраина Колес является территорией, отдельной от поселка. И что некий бизнесмен Лисьеноров имеет полное право построить там особняк, тем более, что он уже сделал первый взнос в бюджет муниципальной Строительной компании. Валентин Валентиныч подробно объяснил комиссии, как он уважает этого торговца импортной мебелью и в какие места должен ехать господин Лисьеноров, чтобы именно там строить особняк без всяких препятствий…

– Не понимаю, как они сумели проникнуть сюда на своем «Джипе»? – недоумевал мэр. – Видимо, придется думать о дополнительном заслоне…

– Колесо у колодца не вертелось, пока они не уехали, – сердито вспомнила Ринка.

Где-то в соседней комнате пробили часы – четыре раза.

– Ох, нам пора топать домой, – спохватился Чибис. – Шагать-то больше двух часов…

– Папа, а может, сегодня есть автобусный рейс до города? А? – Ринка требовательно уперлась в отца круглыми очками.

– Сегодня нет… Но что-нибудь придумаем. – Он взял лежавший среди тарелок мобильник. – Еремей… Еремей! Ты что, опять отключился и загораешь, да?.. Что значит «выходной»? Кто тебе вчера дал сверх лимита банку японской смазки?.. Ну, ладно, выходной, только сделай маленькое доброе дело, это для тебя десять минут. Доставь на станцию Пристань моих гостей… Ладно, дам нержавейку. Почему, скажи на милость, все личности вашей породы такие взяточники?..

Железкин, Яков, Серый и несколько ребят помладше – новых приятелей Вермишат – проводили нас вдоль улицы. Потом Валентин Валентиныч открыл незаметную калитку среди кустов сирени, и мы проникли в огород с помидорной рассадой. Гуськом прошли между грядок. Через другую калитку вышли к низкому кирпичному строению. Здесь на кривой дощатой двери поблескивал электронный замок современной конструкции. Валентин Валентиныч нажал несколько кнопок, дверь уехала внутрь. Из-за нее дохнуло запахом столичного метро. Мы шагнули в сумрак, и сразу же загорелись несколько плафонов.

Было похоже на маленькую станцию подземки. К бетонному перрону прижимался почти игрушечный поезд из трех желтых вагончиков. Валентин Валентиныч провел нас мимо головного вагончика и зачем-то погрозил пальцем лобовому стеклу. Зашипела дверца второго вагона, мы встали перед ней.

– Приедете на станцию, вас встретит дежурный, – сказал Ринкин папа. – Я ему сейчас позвоню… И вот что братцы. Эта линия – для спецрейсов. Не то чтобы секретная, но лишним людям знать про нее ни к чему. Так что… ну, вы понимаете.

– Ни одной живой душе, – пообещал Чибис.

– Никому на свете, – сказал я. – И вы, Вермишата, тоже…

– Мы что, глупее других? – сказал Саньчик.

Дверь зашипела опять, мы оказались внутри вагончика, Ринка с отцом – за дверью с выпуклым стеклом. Помахали нам…

Поезд взял с места мягко, но скорость набрал решительно. За окошками сначала понеслась темнота, а потом куски зелени и неба. Толком не разобрать.

Чибис вдруг сказал:

– Кажется, в первом вагоне, на водительском месте, сидит кто-то вроде Шарнирчика…