Текст книги "Дырчатая луна (сборник) "

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ох, Ромушка, гляди, узнает мама, попадет нам обоим...

Сережка появлялся каждый день, а иногда и оставался ночевать. До сих пор это время у меня в памяти как солнечная и лунная карусель. Днем – путешествия по окраинам, ночью – полеты...

Иногда мы забегали к Сойке. В дом к ней было нельзя, карантин. Мы передавали ей в форточку книжки и пакетики с карамелью, она улыбалась, нерешительно махала ладошкой. Бабка ее, стоя на крыльце, величественно говорила:

– Какие преданные кавалеры. Шарман...

По-моему, она была немного сумасшедшая.

Гуляли мы с Сережкой до пяти часов (в этот час обязательно звонила мама: тут уж будь дома как штык). Маму я уверял, что живу дисциплинированно и по распорядку. Да, гуляю с Сережкой, но в меру. Что ты, мама, никаких приключений!

А Сережка между тем за два приема научил меня плавать. За городом, на Платовском озере, был малолюдный пляж, и там Сережка затаскивал меня в прогретую жарким солнцем воду:

– Не бойся, работай руками. Ноги при плавании не обязательны, главное – не выдыхай до конца воздух...

Я тихонько вопил от восторга. И... плыл.

Несколько раз я был у Сережки дома. Видел отца и тетку. Тетка – деловитая, молчаливая, но, по-моему, не сердитая. А отец – тоже неразговорчивый, тихий и как будто виноватый – все время возился с какой-нибудь домашней работой. Со мной ни о чем не говорил, только неловко улыбался...

По ночам улетали мы на Туманные луга или на поле, где стояли каменные идолы и чудовища. Это была древняя степь какого-то исчезнувшего народа. Самое настоящее Безлюдное Пространство. Я любил подолгу ходить среди травы и камней. Просто ходить. Это была такая радость...

А через неделю наша с Сережкой счастливая жизнь нарушилась. Ночью у тети Нади схватило живот, она промаялась до утра, а когда я поднялся, не выдержала:

– Ох, Ромушка, беда-то какая... «Скорую» надо, а то помру. Наверно, аппендицит.

Делать нечего, я набрал на телефоне ноль-три. Там, конечно, сперва: «Мальчик, не хулигань, знаем мы эти шуточки». Потом все-таки спросили наш номер, перезвонили и через час приехали. Тетя Надя еле шевелила губами:

– Ромушка, скажи маме, чтобы приезжала, а то как ты тут один-то...

Но я к тому времени был не один, уже появился Сережка. Часа через два он умело дозвонился до больницы, узнал, что у Надежды Михайловны Соминой не аппендицит, а воспаление кишечника и что сейчас ей лучше, опасности нет, но полежать придется недели две.

– Полетел мамин отпуск, – вздохнул я.

– Ромка, а почему полетел? Разве мы одни не проживем? Я могу совсем перебраться к тебе.

Это была мысль! Но...

– Ох, а мама потом все равно узнает...

– Но это же потом! Она увидит, что все в порядке, и не рассердится. Разве что для вида...

«В самом деле, – подумал я. – Даже обрадуется, что я такой самостоятельный!»

Но самостоятельный был, конечно, не я, а Сережка. Я только и делал, что слушался его. Мы ездили на рынок и в магазин, готовили завтраки и обеды, мыли посуду, каждый день вытирали пыль в комнатах. И успевали побывать в больнице – отвезти для тети Нади передачу с фруктовым соком (остальное было запрещено). Заглядывали и к Сойке.

Сережка оказался гораздо строже тети Нади, все время находил какое-нибудь домашнее дело, и времени для приключений у нас почти не оставалось. Это днем. А к вечеру мы так выматывались, что летать уже не хотелось. Ляжем в моей комнате (я – на тахте, Сережка – на раскладушке), поболтаем немного – и в сон...

Маме я голосом примерного мальчика сообщал каждый раз, что все у нас «в самом замечательном порядке, отдыхай спокойно».

– А где Надежда Михайловна?

– Ушла сдавать молочную посуду.

– Почему она обязательно уходит, когда я звоню? То в магазин, то к себе домой, то еще куда-то...

– Ну... у нее такой распорядок. Тоже режим дня.

На четвертый день мама не выдержала:

– Вот что, голубчик! Ты, наверно, что-то натворил, и Надежда Михайловна уходит нарочно, чтобы не выдавать тебя. Я ее знаю: и врать не хочет, и тебя жалеет.

– Да ничего я не натворил! Честное слово!

– Попроси ее завтра в пять часов бьггь дома обязательно.

Вот и все! Куда денешься? Можно протянуть еще сутки, но это будет сплошная маета, ожидание маминого негодования.

– Что ты там сопишь в трубку? А?.. Ро-ман...

– Мам... я уж лучше сразу признаюсь....

И признался.

Ох что было! И какой я бессовестный обманщик, и от интерната мне теперь не отвертеться никаким способом, и не будет мне прощения до конца жизни, и...

– Ну, мама! Ну, я же хотел, чтобы ты отдыхала спокойно!

– Я совершенно спокойна! Потому что сию минуту иду на станцию и утром буду дома!

– Господи, да зачем? Мы с Сережкой тут управляемся совершенно отлично! И еду готовим, и деньги экономим, и...

– Передай своему Сережке, что вздрючка вам будет одинаковая! По первому разряду!

Я передал тут же: Сережка стоял рядом.

– Подумаешь, – вздохнул он. – Мамина вздрючка не страшная...

Он словно забыл, что мама-то не его. Или не забыл, но все равно... Вспомнил, как был когда-то Лопушком?

– Мама, не надо приезжать!.. Ну, позвони тете Эле, пусть она с Ванюшкой у нас поживет!

– Тетя Эля на даче! У нее-то есть полная возможность отдыхать по-человечески!

Мама велела нам запереться, никому не открывать, не высовываться из квартиры и ждать ее возвращения. «И уж тогда я поговорю с тобой как полагается!» Запищали короткие гудки.

– Вот так... – Я поник, будто приговоренный преступник.

– Обойдется, – отозвался Сережка. Не очень, правда, уверенно. – Я вызову огонь на себя...

– У мамы хватит огня на двоих.

– Лишь бы не сказала, чтобы я больше здесь не появлялся...

– За что?! – взвился я. – За то, что ты со мной нянчился?!

Он ответил еле слышно:

– Не нянчился, а дружил.

– Если она что-нибудь... я тогда... куда-нибудь... Вместе с тобой! В самое дальнее пространство, навсегда!

– От мамы-то? – грустно усмехнулся Сережка.

Мы с полчаса сидели молчаливые и подавленные. И вдруг опять затрезвонил телефон.

– Здравствуйте, Рома! Это вас беспокоит Евгений Львович. Мне только что звонила ваша мама и обрисовала, так сказать, ситуацию... Она в большом расстройстве...

– Ну и зря, – буркнул я.

– Совершенно с вами согласен! Понимаю, что вы вполне могли бы вести самостоятельный образ жизни. Но мы должны учитывать свойства женского характера. Поэтому возник такой вариант: что, если мне поквартировать у вас, пока Ирина Григорьевна отдыхает? Разумеется, если вы не возражаете...

Конечно, я не возражал! Вариант был не самый приятный, но все же лучше, чем завтрашнее возвращение мамы.

И Сережа вроде бы обрадовался:

– Вот и ладно. А то тетя Настя уже ворчит, что я от дома отбился.

– Но приходить-то будешь? – всполошился я.

– Каждый день!

Евгений Львович перебрался к нам в тот же вечер. С «командировочным» чемоданчиком: Вел себя очень скромно. Опять сказал, что верит в мою самостоятельность, но мужчины должны уступать женщинам в их слабостях. Заявил, что ни в коем случае не ляжет на мамину кровать, будет спать на раскладушке.

– Я ведь, Рома, человек неприхотливый...

Сережка торопливо попрощался и убежал.

А я в тот же вечер убедился, какой замечательный человек Евгений Львович.

Раньше я относился к нему прохладно. Поведение его казалось мне наигранным. А теперь я понял: просто у него такое воспитание, такие манеры. И, что ни говорите, а он спас меня сегодня.

Перед ужином он сходил на вечерний рынок, принес помидоры и научил меня делать с ними вкуснейшую яичницу. «По-испански!» Потом заварил очень душистый чай. «Учитесь, Рома, чай – это совершенно мужское дело». А после ужина сели мы за шахматы.

Сережка в шахматах был слабоват, и я соскучился по настоящей игре. А сейчас отвел душу. Правда, не выиграл ни разу, но зато Евгений Львович показал мне два интересных дебюта...

Перед сном он зашел ко мне, присел в бабушкино кресло, мы слово за слово разговорились о всяких делах. Евгений Львович вспомнил, как был мальчишкой, как они с ребятами из просмоленного картона смастерили индейскую пирогу и потерпели на ней кораблекрушение во время грозы и ливня.

– Но все обошлось без драматических последствий, все умели плавать... Кстати, Рома, вы не пробовали учиться плаванию? Я понимаю, что... известные обстоятельства... они затрудняют дело, но тем не менее.

– А я умею! Меня Сережка научил недавно!.. Ой, вы только не проговоритесь маме...

– Ни в коем случае... А что за Сережка?

– Но вы же его видели! Сегодня!

– А! Выходит, вы хорошие приятели? А я, признаться, думал, это случайный мальчик, сосед со двора...

– Почему вы так решили?!

– Ну... по правде говоря, мне показалось...

– Что?! – насторожился я.

– Да ничего. Я, видимо, ошибся... Показалось, что у него с вами мало общего. Почудится, так сказать, недостаток интеллигентности в облике этого молодого человека....

А какой у Сережки облик? Самый для меня хороший – Сережкин!

Я сказал очень твердо:

– Евгений Львович, внешний вид тут ни при чем. Сережка – мой лучший друг. Вернее – он единственный.

– Понимаю вас, Рома. Извините... Но вы не правы в одном: Сережа, возможно, ваш лучший друг, но не единственный. Вам не следует сбрасывать со счетов меня... Спокойной ночи, Рома.

– Спокойной ночи...

Утром Сережка появился рано. Евгений Львович только еще приготовил завтрак (я бессовестно проспал).

– Ромка, привет! – И Евгению Львовичу: – Здрасте...

– Здравствуйте, молодой человек. Позавтракаете с нами?

Сережка не отказался. Охотно умял свою порцию салата и пшенную кашу с тушенкой. Но завтрак прошел в молчании.

Потом я и Сережка отправились на озеро.

Я крутил колеса, Сережка топал рядом. И вдруг сказал:

– Как-то странно он ко мне приглядывался...

– Кто?

– Этот... Евгений Львович.

– Он тебе не нравится, да?

– Ну, почему не нравится? Не знаю... Мы же совсем не знакомы.

– По-моему, он хороший дядька.

– Тебе виднее... – Это у Сережки прозвучало примирительно. И все же я почуял: что-то здесь не то.

Но потом было озеро, брызги, горячий песок. Счастье...

А вечером, за ужином, Евгений Львович обронил:

– Гуляли с вашим другом?

– Естественно...

– Кстати... кто его родители?

– Не все ли равно? – Я малость ощетинился.

– Да нет, я без всякого умысла. Просто из любопытства...

– Мамы у него нет. А папа... он, по-моему, плотник. Ну и что?

– Абсолютно ничего, почтенная и древняя профессия, сам Иисус Христос был плотником... Только посоветуйте Сереже – чисто по-дружески – не втягивать воздух, когда он ест помидорные ломтики. Из-за этого летят брызги, и... ну, вы понимаете.

Я сказал напрямик:

– Евгений Львович! Почему вы его невзлюбили? Так сразу!

– Я? Бог с вами, Рома! Я готов согласиться, что у вашего друга масса достоинств. Но меня тревожит вот что...

– Что «вот что»?

– Мне кажется, вы слишком подчинены его влиянию. Это при вашем-то развитии! Ваш интеллект не должен быть закрепощен.

– Я нисколько не подчинен! Наоборот! Сережка – что я скажу, то и делает! Даже не знаю почему!..

– Это внешне, Рома. А по сути дела...

– И по сути! И по-всякому!.. Вы же его совсем не знаете!

В самом деле! Знал бы он, что умеет Сережка!..

– Ну, хорошо, хорошо. Простите ради Бога! Я не коснусь больше этой темы, раз она вам неприятна.

Я промолчал: в самом деле, мол, неприятна, учтите это.

Он, однако, не учел:

– Впрочем, несмотря на внешнее отсутствие просвещенности, внутри у этого мальчика чувствуется нечто...

– Что именно?

– Трудно сказать... например, какие у него глаза! Он просвечивал меня как рентгеном.

По-моему, нормальные были у Сережки глаза. Зеленовато-серые, добрые. Меня он никогда ими не просвечивал. Я так и сказал. Евгений Львович добродушно засмеялся:

– Ну и ладно. Ваша преданность дружбе делает вам честь. И ваше доверие... Вы, кажется, дали ему ключ от квартиры?

– Вовсе нет! Почему вы решили?

– Но утром Сережа появился без звонка.

Тогда засмеялся и я:

– А у него свой ключ! Волшебный! Подходит ко всякому замку! – И это была правда.

Больше мы о Сережке не говорили и вечер провели как добрые знакомые, за шахматами. И я выиграл одну партию из четырех.

В общем, все было не так уж плохо. И мы с Сережкой жалели только, что нельзя теперь летать по ночам. Евгений Львович – не тетя Надя, спал чутко, вставал ночью по несколько раз. И Сережка говорил, что «сонное» заклинание вряд ли на него подействует.

Но случилось так, что выпала нам свободная ночь!

Как-то вечером Евгений Львович предложил:

– Рома, не могли бы вы пригласить Сережу переночевать у вас? Дело в том, что у меня нынче дежурство в институте, и оставлять вас одного... сами понимаете...

Ишь ты! Когда приспичило, забыл и о Сережкиной «неинтеллигентной» внешности, и о «влиянии» на меня.

– Хорошо, – отозвался я сухо. – Возможно, он согласится.

А в душе возликовал!

И вот, как раньше, помчались мы к школьному стадиону – нашей взлетной площадке. Все было чудесно!

Случилась одна только маленькая неприятность: на полпути слетела с педальной шестерни цепь.

Сережка посадил меня в траву, перевернул велосипед и стал натягивать цепь на зубчики. Тихонько чертыхался.

А мне было хорошо. Я сидел, привалившись к штакетнику, и слушал ночных кузнечиков. За спиной у меня, через дорогу, был сквер, там громко журчал фонтан – его забыли выключить на ночь. Я завозился, чтобы оглянуться: видно ли струю над кустами? Если она высокая, то должна искриться под фонарем.

Сережка вдруг быстро сказал:

– Ромка, смотри! Двойная звезда, летучая!

– Где?

– Да вот же, правее антенны... Не видишь?.. Ну, все, улетела... два таких огонька были. Может, НЛО?

Он как-то чересчур громко и возбужденно говорил. А я пожал плечами. Подумаешь, НЛО! Мало мы разве видели всяких чудес?

– Готова цепь-то?

– Поехали, Ромка!

Полеты в эту ночь были хорошие, но от прежних ничем особенно не отличались. Поэтому не очень запомнились. Зато запомнился разговор, когда мы уже вернулись и легли.

– Сережка! Безлюдные Пространства – они сказочные?

– Это как посмотреть... – Сережка зевнул.

– Я вот о чем! Наверно, их кто-то придумал! Вместе со сказками. На каждом – своя. Так здорово придумал, что они появились на самом деле... А потом сказка кончилась, и Пространства остались...

Сережка хмыкнул:

– А заводская территория? Там тоже, что ли, сказка была? Танки делали, чтобы людей утюжить...

Я сник. Лопнула моя теория. Сережка сказал задумчиво:

– Хотя, конечно, бывают и придуманные Пространства.

– Вот видишь!

– Да... Есть люди... выстраиватели таких Пространств.

Он так и сказал – не «строители», а «выстраиватели».

И мне почему-то неуютно сделалось. А Сережка – дальше:

– Ромка, они ведь всякие, эти люди. И придумывают всякое...

– Какое «всякое»?

– Вранье, например... Притворится человек хорошим, а сам все время врет. И вокруг него целое пространство... обманное.

– Ты... это про Евгения Львовича, что ли?

Сережка сел на скрипучей раскладушке.

– Ромка... это не мое дело, я понимаю. Но вот он женится на твоей маме...

– Ну и что?

– Если не хочешь слушать, скажи.

– Нет, говори! – Я тоже сел.

– Он женится, а потом разведется... И сразу: «Размениваем квартиру! На две части!» Ему ваша жилплощадь нужна, вот и все!

Я даже задохнулся! Конечно, Евгений Львович и Сережка не терпят друг друга, но додуматься до такого!..

– Ты... что, из провала свалился, да? Он любит маму!

– А если любит...

– Что? Говори!

– Я не знаю, Ромка... Получается, будто я шпион и доносчик. А если не скажу – тогда будто тебя предал...

– Что случилось-то?! Не тяни резину!

– Наверно, не надо было мозги тебе пудрить с этой двойной звездой. Надо было, чтобы ты сам увидел. А я испугался...

– Чего испугался?

– Что ты заметишь... Ромка, если человек на ночном дежурстве, почему тогда гуляет с какой-то теткой?

Я сдержал всякие вскрики и расспросы. Помолчал. Подумал.

– Ну и что?.. Сережка, может, он просто сотрудницу с кафедры домой провожал. Потому что поздно и она боится...

– Ага, провожал... – У Сережки прорезались какие-то злые, «уличные» нотки. – А на фига тогда лапать и целовать?.. А как услышал меня – сразу за угол... Может, думаешь, что я его не узнал, перепутал? Или вру?

Я понимал, что он не врет. И не знал, что сказать.

– Сережка, да ну его к черту. Давай спать.

ЗОЛОТЫЕ СЕРЕЖКИ

Мне и в самом деле стало наплевать на этого человека. На Евгения Львовича. Но я ни разу не подал вида, хватило ума. Только в шахматы с ним играл реже и разговаривал меньше. Он поглядывал виновато, но с вопросами не лез. Наверно, думал, что я обижен за Сережку.

И жизнь шла по-прежнему. И дождались мы приезда мамы.

Вот тут, в этот день, стало мне скверно. Когда я увидел, как он ходит вокруг нее – этакий влюбленный джентльмен.

Притворяется ведь гад, что влюбленный.

Но маме ничего сказать я не мог. Не решался.

Мама сперва расцеловала меня, потом отругала, но шутя.

– А где твой сообщник? Боится нос показать? Ладно уж, не буду я его за уши драть...

– Он обещал вечером зайти...

А вечером, около шести, когда я ждал Сережку, опять появился Евгений Львович. И мама – сразу ко мне:

– Ромочка! В Доме культуры текстильщиков открылась выставка молодых художников. Поставангард. Ты не против, если мы сходим туда на часок? Вдруг что-то интересное! Тогда мы потом и с тобой! А сейчас к тебе все равно придет Сережа...

«Он-то придет, – подумал я. – А вот тебе-то никуда не надо бы ходить с этим». Но только молча кивнул.

Из своей комнаты я слышал, как о чем-то они весело спорят. Смеются. А потом:

– Рома! Ты случайно не знаешь, где мои золотые сережки? Хочу надеть.

Я знал, конечно. С собой их мама не брала, оставила в ящике с документами.

– Там, где всегда.

– В том-то и дело, что нет. Я все обшарила...

Я на своих колесах протиснулся в мамину комнату.

– Недавно их видел, когда деньги брал... Пусти-ка... – Я сам перетряхнул все бумаги. И чувствовал, как мама и Евгений Львович смотрят мне в спину.

– Рома... – Голос у мамы стал какой-то ненастоящий. – А как ты думаешь... никто посторонний не мог их взять?

– Кто?! Тетя Надя, что ли?

– Ну уж, разумеется, не тетя Надя.

Тут мне – как горячая оплеуха, аж в ушах зазвенело. Все понял! Рывком я развернул кресло. К Евгению Львовичу.

– Вы что же! Думаете на Сережу?!

– Рома, я ничего не хочу сказать... Но есть моменты, когда выводы напрашиваются сами собой. Логика событий...

– Мама! Да Сережка даже^не смотрел никогда, как я деньги достаю! Он даже не знает, где ключ от ящика лежит!

«Фу ты, как беспомощно! Стыдно!» «Ключ от квартиры, где деньги лежат!» Будто поганый анекдот! Такое – про Сережку!

Евгений Львович – лысоватый, но прямой, в белой рубашке – стоял у стула с висящим на спинке пиджаком. Повязывал галстук (мама его только что выгладила). Смотрел сочувственно:

– Рома, но вы же утверждали, что у вашего друга есть отмычка на все случаи жизни.

Вот он как повернул мою глупую откровенность!

– А вы... вы зато знали, где ключ от ящика! Я сам показал!

– Роман! Получишь затрещину!

– Хоть сто! Пожалуйста!.. Сережка правильно сказал: вокруг него... вот этого... пространство вранья!

– Извинись сию же минуту! – Мама побелела.

– Ира... Ирина Григорьевна, подождите. Будем объективны. Рома вправе защищать своего друга, а я... что же, здесь тоже есть логика: я действительно знал, где ключ от ящика.

– Евгений Львович! Ну хоть вы-то не ведите себя как мальчишка!

– Почему же, Ирина Григорьевна! Есть смысл общаться на равных. Что я должен делать? Вот мои карманы! – Он хлопнул по пиджаку на стуле. – Если я присвоил драгоценность, то наверняка не успел еще спрятать ее в тайнике!

Он уже издевался! Да!

– Вы Сережке просто мстите! Потому что он вас раскусил!

– Роман! Чтобы этот твой Сережка к нам больше ни ногой! Но сначала...

– Ни ногой? Тогда и я! Пожалуйста! С ним!.. А ты живи тут с этим... Думаешь, ему ты нужна? Ему жилплощадь... – Меня уже несло, как в кресле без тормозов. Как тогда по наклонной мостовой в Заоблачном городе!

Мама замахнулась, но вдруг уронила руку. Будто перебитую. А Евгений Львович покачал головой – ласково так и трагически:

– Рома, Рома... Какой вы еще глупенький мальчик...

– Да! Глупенький! Сережка тоже так считает! Иначе не заставил бы отворачиваться! Там! Ночью! Когда вы обнимались... с какой-то...

– Рома, вы бредите? Вы... Ира...

Вот тут-то и появился Сережка.

Он толкнул дверь, не постучав. Наверно, издалека услышал мой крик. Встал на пороге – взъерошенный, встревоженный:

– Ромка! Что с тобой?

У меня рыдания были уже у горла, но я еще держался.

– Сережка, они... вот он! Говорит, что ты взял мамины сережки...

И с этого момента все в моем сознании как-то замедлилось. Наверно, от перегрузки нервов. Только в мозгах глупо стучало: «Сережка – сережки, Сережка – сережки...»

Мама что-то неслышно говорила. Евгений Львович убедительно воздел руки... Сережка смотрел не на них, на меня. Может, и не сразу он все понял, но быстро. Сперва сморщился, будто заплакать хотел, потом закусил губу. Сощурился. И вдруг я услышал, что он спрашивает спокойно и деловито:

– Какие сережки-то? Металлические? Шарики?

– Да, золотые! – Время опять сорвалось, помчалось. А Сережка повел перед собой развернутой ладонью.

...Однажды на заброшенной территории уронил я в траву значок: булавка отстегнулась. Хороший такой значок, со старинным автомобилем. Подарок дяди Юры. И Сережка успокоил: «Не волнуйся, он же металлический. Сейчас... – Повел над травой рукой, нагнулся. – Вот он!» – «Ты и такое можешь!» – «Да это легко! Хоть кто сможет, если потренируется...»

...И вот он – с ладонью, направленной вперед, – шагнул к стулу. Все молчали, будто под гипнозом. Сережка запустил руку во внутренний карман пиджака. Выдернул кожаный бумажник.

– Ромка, держи! Вытряхни сам...

Я дернулся, поймал бумажник в воздухе. Мама рванулась ко мне.

Но я успел! Распахнул бумажник, тряхнул! Потому что уже знал!

Посыпались квитанции, визитные карточки, деньги. А сверху, на них – два желтых шарика с солнечными искрами...

Сережка спиной вперед отошел к двери. Тихо закрыл ее за собой...

– ...Да, Ира, да! – со стоном выкрикивал Евгений Львович. – Это глупый, ребяческий поступок! Да, я решил дискредитировать этого мальчишку в ваших глазах! Потому что не видел другого выхода! Он подавляет Ромину психику, подчиняет ее своему люмпенскому сознанию. Он... энергетический вампир, потому что высасывает из Романа... все хорошее! Его доброту, его способности!.. А Рома не безразличен, как и вы!.. Как мне было избавить вас от этого... юного Распутина?.. Господи, неужели вы думаете, что мне нужны были эти грошовые сережки?

– Не думаю, – тихо согласилась мама.

– А тот ночной случай!.. Это же... Неужели вы думаете...

– Евгений Львович, извините. Мы хотим остаться одни. Я и сын...

– Да-да, я понимаю. Я понимаю...

Когда он ушел (пятясь, в развязанном галстуке, с пиджаком под мышкой), мама очень спокойно сказал:

– Вот и все. Не бойся, больше он не придет.

Тогда-то и рванулось из меня рыдание:

– Все, да? Не придет, да?! А Сережка?! Он-то ведь тоже теперь не придет! Ты это понимаешь?!

– Рома, перестань!.. Ну, перестань же!.. Я сейчас пойду к нему и все объясню. Извинюсь...

– Да! Пожалуйста! Скорее...

САМОЛЕТИК

Мама не нашла Сережку. Ни в тот день, ни назавтра. Она встретила только его отца, и тот сообщил, что «Се-рега скорее всего укатил к бабке в Демидово, дело обычное, он парень самостоятельный; глядишь, дня через два появится».

Но я-то понимал, что все не так просто! Не на отдых же он укатил, не ради развлечения, а от обиды!

Конечно, он понимает, что я ни при чем, но думает, что мама теперь не допустит его ко мне и на сто шагов. А «с мамой разве спорят...».

А может, он решил, что я тоже в чем-то виноват?

Конечно! Ведь я заступался за этого проходимца, за Евгения Львовича! Сережка-то сразу увидел, какой он, а я...

...Если рассуждать спокойно, то можно было бы себя утешить: все, мол, наладится, вернется Сережка, мы встретимся, объяснимся, обида сгладится...

Но я не мог быть спокойным в своем отчаянном страхе, в своей тоске. Каждый нерв, каждая жилка были у меня натянуты натуго, я ждал все время: вот-вот он появится! Не выдержит!..

Или ему все равно?

А в самом деле, на кой ему нужен инвалид, с которым столько возни? Ну, сперва было забавно, а потом... подружили, поиграли, и хватит...

«Как ты можешь думать такое про Сережку!» – кричал я себе. Но... почему же он тогда не приходит?

Я ждал его круглые сутки. Днем дергался от каждого звонка, от любого шевеления двери. Ночью если и засыпал, то вздрагивал и садился от малейшего дуновения ветра за окном...

Мама видела, что творится со мной, и сходила к Сережке домой еще раз, через два дня. И опять его не было, не вернулся. При этом известии я не выдержал, разревелся. Лицом в подушку.

Мама села рядом. Я думал: начнет успокаивать, а она сказала сухо, отстраненно:

– Нельзя же так распускаться. Если ты мальчик, то веди себя как подобает мальчику, а не слезливой девчонке.

Но мне было наплевать. И я сказал (выдал от души), что я не мальчик, а калека и что была у меня одна радость в жизни, а теперь ничего не осталось.

– Из-за твоего Верховцева! Чтоб он подох!

– А ты в самом деле эгоист. Утонул в своих страданиях и ни разу не подумал, каково мне.

Меня тут же резануло по сердцу. Но я ощетинился:

– А тебе-то что!

– То же, что тебе. Ты потерял друга, а я любимого человека. Но у тебя-то есть надежда, что друг вернется...

– А у тебя?! Да он вот-вот прибежит! «Вы не так меня поняли, я хотел как лучше...»

– Ну и что? – горько сказала мама. – Разве дело в словах?

Конечно, я эгоист. Но не такой уж законченный! Мне маму было жаль до боли. Но как ее утешить? И пока я сопел, думал, мама встала и ушла.

Я полежал, приподнялся на локтях, дотянулся до кнопки телевизора: чтобы хоть чем-то разбить тоску и тишину.

Телевизор взорвался музыкой и криком. Знакомый лохматый тип в цветастых штанах скакал по сцене и вопил:

 
   Рома, Рома!
  Ты остался дома!
 

Это что же? Судьба решила добить меня новым издевательством?.. Да, я остался дома! Один! И останусь один навсегда! Сережка больше не придет, это уже ясно...

Громко – гораздо громче обычного! – затренькал в прихожей дверной сигнал. Я рывком сел на тахте.

Вошла мама.

– Там к тебе какая-то девочка... Ты умылся бы, все лицо зареванное...

Но мне было наплевать!

Появилась фантастическая мысль: это та девочка, что угощала меня мороженым! Сережка оказался в Заоблачном городе, не может почему-то прийти и послал девочку ко мне!

Но вошла Сойка...

Бледная, тоненькая, сразу видно, что после болезни.

– Здравствуй, Рома. Вот... я книжку принесла. Давно уж прочитала... – Она подошла ближе. Тихая, с тревожными глазами...

Да, она заметно вытянулась. Платьице с белыми листьями стало совсем коротеньким. Волосы были теперь не заплетены, а распущены по щекам и шее. Сойка взяла себя за прядку над плечом и шепотом спросила:

– Ты почему плакал?

Мне было ни капельки не стыдно. Сойка – она словно лучик в моем беспросветном горе. Я подвинулся на тахте.

– Садись сюда...

И стал рассказывать ей все.

Ну, прорвало меня. Я говорил ей про Безлюдные Пространства, и как Сережка превращался в самолет, и про Старика, и про Евгения Львовича... Всхлипывал и опять говорил. Сойка слушала и молчала. Понятливо так молчала и почти не шевелилась. Только белобрысый локон над плечом тихонько дергала иногда...

Я перестал говорить наконец, излил душу. И тогда испугался: Сойка может решить, что я морочу ей голову выдумками.

– Это все правда! Не хочешь – не верь....

– Я верю, Рома... – Она встала, оправила платьице и... пальцами тронула мою щеку. Видимо, с полосками слез. – Рома, ты больше не плачь. Я сейчас пойду... Я постараюсь что-нибудь узнать про Сережу. И как узнаю – сразу к тебе...

– Да, Сойка, да! Пожалуйста!..

Сойка ушла, а я лежал и думал: почему я такой дурак? Вспомнил девчонку из Заоблачного города, когда мама сказала про гостью, а о Сойке и мысли не появилось! А она... Ведь с ней, как и с Сережкой, связана сказка нынешнего лета!

Конечно, Сойка – тихая, незаметная. Но бывает, что негромкая песенка в тыщу раз лучше нарядной и шумной музыки.

Песенка...

 
  Сказка стала сильнее слез,
  И теперь ничего не страшно мне:
  Где-то взмыл над водой самолет,
  Где-то грохнула цепь на брашпиле...
 

Входит в оранжевую от заката бухту длинный, с широкой палубой теплоход. Падает в гладкую воду якорь, тянет из клюза цепь (она гремит), и с палубы круто взлетает бело-голубой (а от зари еще и золотистый) самолет «L-5»...

Я все так отчетливо представил, что даже не удивился, когда увидел этот самолет в небе над тополями!

Вот здесь я хочу рассказать о самом большом чуде в этой истории. О самом важном.

Знакомый (до замирания сердца знакомый!) «L-5» шел невысоко, и полет его казался очень медленным. Возможно, что просто время затормозилось в моем сознании.

Далеко ли было до самолета? Не знаю. Он казался мне размером с голубя. Я видел его сквозь распахнутое окно. Решетка на балконе тоже была раскрыта. Между мной и самолетом – ничего! Никакого препятствия.

Самолет лег на крыло и в момент поворота представился мне совсем неподвижным.

Я рванулся к нему всей душой! Протянул руки! Примагнитил его к себе! Взглядом! Как когда-то, в полетах, притягивал к себе Луну, и она, сделавшись маленькой – по законам линейного зрения – оказывалась у меня в руках!

И по тем же законам (или по сказке? или по исступленному моему желанию?) летящий вдали самолет стал как игрушка, очутился у меня в ладонях...

Секунды три еще пропеллер его вертелся, потом замер.

И я замер. Только сердце ухало тяжело и с болью.

Я держал в руках модельку величиной с уличного сизаря (а может быть, с лесную птицу сойку?). Легонькую, сделанную из дюралевой фольги и тончайшей серебристой ткани. Лишь в передней части угадывалась тяжесть крошечного металлического двигателя.

Но я же знал, что это не модель! Это он! Настоящий!

Что же я наделал! Надо отпустить, пусть летит! Пусть опять станет большим и превратится в Сережку...

Но как завести мотор? И улетит ли? И если улетит – вернется ли? Вдруг это расставание – уже навсегда?

«Сережка, прости меня... Сережка, что делать?»

И в этот момент вошла мама.

– Рома! Откуда эта модель? Какая чудесная... Девочка подарила, да?

– Да... девочка... – пробормотал я. Это была почти правда.

– Дай посмотреть...

– Нет! Не надо, она такая... очень хрупкая!

– Не бойся, я осторожно... А ты можешь уронить, у тебя руки дрожат...

Я не успел заспорить, мама взяла самолет себе на ладонь.

– Удивительная работа... Ой, Рома! Такое ощущение, что он живой! Будто сердечко бьется внутри...

Конечно, он живой! Самолет Сережка!..

– Мама, тише! Поставь его... Ну, пожалуйста...

– Хорошо, хорошо... – Мама аккуратно опустила самолетик на лакированный стол. Тот, за которым я обычно рисовал и готовил уроки. Сейчас на столе было пусто, самолетик отразился в лаковом дереве, как в коричневом льду... – А ты давай-ка умойся, и будем обедать... И все постепенно наладится, верно ведь?