Текст книги "Шепот стрекоз (сборник) (СИ)"

Автор книги: Владимир Янсюкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Вдоволь наглядевшись на последыша, утки вспомнили, что в их желудках пусто.

– А ужинать! – загундосила толстушка Крякунья.

– Уже поздно! – резко ответил Папаша-Кряк. – Всем спать!

– А караси?

– Караси – на завтрак!

Последнее событие вывело Папашу-Кряка из равновесия. Он был не в духе.

– Ну вот, из-за этого последыша остались без ужина, – ворчал Крякун.

Стало совсем темно. Подул прохладный ветерок. Белый утёнок дрожал. Мамаша-Кряква прижала его к себе и приласкала.

– А как мы его назовём? – спросила она.

Все молчали в недоумении.

– Белун! – воскликнула Бабушка-Крякушка.

На том и порешили.

3

Первые два месяца Белуна не отпускали далеко от дома. Для его же безопасности. Маленький утёнок – лакомый кусочек для любого хищника. Утром Белун помогал Мамаше-Крякве по хозяйству. Днём Папаша-Кряк поручал ему приводить в порядок сетки-авоськи для рыбы и прочей снеди. А по вечерам Бабушка-Крякушка учила любимого внука плести коврики из камыша.

Как-то Мамаше-Крякве срочно понадобилась травка для салата. И поскольку рядом в это время, кроме Белуна, никого не оказалась, она послала за зелёной приправой последыша.

– Пойдёшь по правому берегу, – наставляла Мамаша-Кряква, – дойдёшь до запруды, увидишь большую трубу. Из неё наша речка вытекает. В двух шагах от трубы и растёт нужная мне травка для салата, который ты так любишь. Узнаешь её по вкусу. И смотри, не задерживайся! Я буду волноваться!

Гордый тем, что ему доверили важное задание, Белун радостно бросился к трубе. Дойдя по берегу до того места, где труба врезалась в землю, Белун остановился и прислушался.

Река выливалась из широкой тёмной горловины, тут же, разбиваясь о камни, пенилась, шумно ворчала. Но вскоре успокаивалась и с тихим плеском терялась в камышах, где жило утиное семейство.

Белун сразу нашёл нужную травку, нащипал пучок и хотел возвращаться, как вдруг услышал странную возню в трубе. Он потоптался в нерешительности на месте, огляделся по сторонам, затем подошёл к самому краю берега, вытянул шею, наклонился над водой и заглянул в трубу.

Из трубы пахнуло мокрым холодом. Постояв так некоторое время, Белун набрал в лёгкие воздуха и громко крякнул. Звонкое эхо мячиком проскакало куда-то в чёрную глубину. И не успело оно затихнуть, как из трубы, обдав утёнка холодными брызгами, вылетело что-то большое и чёрное.

От неожиданности Белун потерял равновесие и плюхнулся в журчащий поток. Но в то же мгновение это большое и чёрное подхватило его и бросило на берег.

Белун пришёл в себя, отряхнулся, поднял голову. Большое и чёрное, так напугавшее его, было и не такое чёрное, как ему показалось вначале. А скорей даже серое. И называлось оно обыкновенной вороной.

Ворона вскинула голову, с важностью поводила толстым клювом, словно показывая себя с разных сторон, и каркнула насмешливо:

– Хорррош! Испугался?

– Немножко. А что вы там делали?

– Так тебе всё и расскажи! – усмехнулась Ворона. – Давай лучше знакомиться. Ты кто? Что-то я тебя раньше не видела.

– Я родился недавно. Всего два месяца…

– Двухмесячных много видела. А тебя вижу впервые. Проворрронила!

– А меня не отпускали далеко. Думали, со мной что-нибудь случится.

– Как тебя зовут?

– Белун. А мою маму зовут Кряква. А моего папу – Кряк. А мою бабушку – Крякушка. А моего брата…

– Очень хорррошо! – перебила Ворона. – Я их прекрррасно знаю! Я живу вон на той высокой рябине. А почему ты белый?

– Не знаю… – вздохнул Белун. – Бабушка говорит, я пошёл в нашего далёкого предка… Он был Вожаком!

– Поррразительно! А меня зовут Каркалия-Орлан!

– Здравствуйте Крякалия… Ролан! – выпалил Белун, обрадованный новым знакомством.

– Фу, какой бестолковый! – фыркнула Ворона. – Не Крякалия, а Кар-ка-ли-я! И не Ролан, а Орлан! Каркалия-Орлан! У меня двойное имя!

– А что такое… Орлан?

– Не что такое, а кто такое! Орлан – это хищная птица с большим крючковатым носом и большими острыми когтями. Мой прапрапрадедушка принадлежал к роду гималайских орланов. Есть такие горы в Азии, Гималаи. Там водятся орланы – птицы высокого полёта. Гордые птицы! Храбрые птицы! Так вот, мы, вороны, из их породы!

– Ага, понимаю, Орлан, – крякнул Белун и поинтересовался: – А потом он захотел и стал вороной?

– Кто?

– Ваш прапрапрадедушка, Орлан гималайский.

– Что ты мелешь, глупышка! Как это – захотел и стал! Это не так просто. Он эволюционировал! Он был бесстрашный эволюционэр! – прокаркала Ворона по складам и горделиво задрала клюв.

Белун подошёл к Вороне поближе.

– Простите, а ваши родители… они были орланами, как ваш прапрапрадедушка? Или воронами, как вы?

Ворона начинала сердиться. Вопросы Белуна ставили её в тупик.

– Это как посмотреть. С точки зрения моего прапрапрадедушки, они, разумеется, были уже воронами. А с моей точки зрения, в них ещё клокотала кровь орланов. Поэтому можно сказать, они наполовину были воронами, а на большую половину орланами! – выкрутилась Ворона.

– А клюв у них был крючком?

– У кого?

– У ваших родителей.

Ворона заходила взад-вперёд, потом вскинула правое крыло и его кончиком несколько раз постучала себе по голове.

– Какой бестолковый! Какой бестолковый! Вы только послушайте, что он крякает!

Белун любил ясность во всём. И ему не терпелось понять, каким образом орлан, судя по рассказу Вороны, не очень похожий на ворону, мог превратиться в ворону.

– Как же они стали воронами, если они были орланами? – недоумевал он.

Ворона уже не ходила, а бегала кругами, схватившись за голову.

– Каррр! Потому что они прилетели с Гималаев и стали жить здесь! А здесь все – вороны!

– И я… ворона?

– Ты пока утёнок!

– Зачем же они прилетели? – не унимался Белун. – Чтобы стать воронами?

– Ой-ой-ой! Он уморит меня! Всё, кончаюсь! Разрыв сердца! Тащи носилки! – причитала Ворона в отчаянии. – Не путай меня! Какая глупость! Поррразительно! Они прилетели на экскурсию, в гости. А воррронами стали по-сте-пен-но! Там они были орланами, а здесь, среди ворон, обворрронились!

Последние слова Ворона прокаркала так громко и так сердито, что Белун больше не посмел беспокоить её.

– Понятно, – сказал он миролюбиво. Хотя на самом деле ничего не понял.

Вороне тоже надоело спорить с несмышлёнышем. И она снова напустила на себя важный вид.

– Мы, воррроны, помним своих предков! Среди нас есть даже белая ворона! Каррр! Она сейчас проживает в Австррралии! Гостит у моего двоюродного страуса.

Белун хотел спросить, кто такой страус, но в это время над рекой пронёсся истошный крик Мамаши-Кряквы. Не дождавшись Белуна, она подумала, с ним случилось что-то ужасное. Она кричала так громко и так пронзительно, что переполошила всю стаю. Десятки обеспокоенных уток поднялись в воздух и закрякали, как сумасшедшие.

Белун вспомнил, что его послали за травкой для салата, крякнул Вороне «Извините, мне пора!» и побежал домой.

4

Вскоре Папаша-Кряк вновь собрал всё семейство на камышиной площадке для прослушивания Утиной легенды. Бабушка-Крякушка отдохнула на славу. Это было видно по всей её фигуре. Она оживленно подымала крылья и блаженно улыбалась.

– Так, на чём я остановилась?

– Вы остановились, дорогая матушка, на том, что собратья смотрели на Белого, как на птицу второго сорта, недостойную быть в рядах Великого Утиного Племени.

– Да, так оно и было. Но они жестоко ошибались…

Утиная легенда (продолжение)

– Как я уже говорила, утиная стая невзлюбила Белого. Утки не хотели с ним играть, гнали от себя, отбирали еду, смеялись над ним, дразнили «снеговиком» и даже лупили бедного утёнка. Родители не одобряли их поведения, но и не вмешивались. Только досадливо морщились: был бы, как все, и не знал бы забот. Угораздило же его уродиться белым!

А между тем время шло, и Белый подрастал. У него уже окрепли крылья, шея, вытянулся и потемнел клюв, огрубели лапки, грудь густо поросла белоснежными перьями. Он стал подвижен и вынослив. Он быстро бегал, отлично нырял и плавал. Он уже мог постоять за себя, и число его обидчиков заметно уменьшилось. Однако отношение к нему не переменилось.

По утрам Белый взлетал высоко в небо и долго планировал под облаками. Он парил над Утиной страной, с грустью наблюдал за шумными и суетливыми сородичами и всё время о чём-то думал…

– А о чём он думал? – вдруг спросил Белун.

На этот раз никто его не оборвал. Все, затаив дыхание, слушали Бабушку-Крякушку, всем было очень интересно, о чём же думал Белый, совершая свои путешествия в полном одиночестве.

– Я могу только догадываться об этом, – ответила Бабушка-Крякушка. – Хорошенько поразмыслив, вы и сами сможете найти ответ на этот вопрос.

– А я знаю, о чём он думал! – снова подал голос Белун.

– Выскочка! – злобно бросил Крякун.

Папаша-Кряк приподнялся и приготовился встряхнуть скандалиста.

– Опять затеваешь ссору, Крякун!

– А чего он… – начал Крякун, но тут же насупился и умолк.

– О чём же он думал, по-твоему, Белун? – спросила Бабушка-Крякушка.

– Извините, я больше не буду перебивать, – сдался Белун, послушно сложив крылья.

Но тут оживилась вся утиная стая, и ветерок шёпота подул в сторону Белуна: «О чём? О чём? О чём?»

Белун поднял голову и крякнул с достоинством: – О чём-то своём! Я знаю, ему было о чём подумать…

Папаша-Кряк чиркнул крылом по своему затылку и сдержанно фыркнул, а Бабушка-Крякушка, пряча улыбку, вернулась к своему повествованию.

– Наступил день, и Белому исполнилось три зимы и три лета. Именно с этого возраста уткам позволялось участвовать в состязаниях на звание Вожака Племени. Год выдался тёплым и урожайным. Ранняя весна ускорила созревание растений. Буйно росла трава. Лесные поляны и луговые займища покрылись пёстрым многоцветьем и источали головокружительный запах. Уже в начале лета на диких яблонях повисли средних размеров плоды. Появились крепкие молодые орешки. Раньше обычного зацвёл шиповник. Близилась пора состязаний…

Старый Вожак сидел на песчаном обрыве и смотрел на реку. Неподалёку от берега, там, где река круто изгибалась, обходя холмистый островок, образовался мощный водоворот. Вода крутилась волчком, образуя глубокую воронку. И всё, что попадало в неё, подчинялось силе круговращения и навсегда исчезало в пучине вод. Вот плывёт по реке высохшее дерево. Обезлиствевшая крона топорщит острые ветки. Тёмный корявый ствол то погружается в воду, то вновь всплывает, облепленный клоками желтоватой пены.

Достигнув водоворота, дерево вдруг останавливается, замирает. Потом медленно разворачивается и, постепенно разгоняясь, начинает своё прощальное кружение. С каждым оборотом нижняя часть ствола движется всё быстрее и стремительно погружается в глубину. На какое-то мгновение дерево неожиданно выпрямляется, как бы врастая в русло реки. Вот уже не видно ствола, только почерневшие ветки ещё тянутся вверх, но скоро и их засасывает мокрая бездна. И дерево исчезает бесследно…

Старый Вожак втянул в себя голову и задумался. Много лет он удерживал первенство. Много лет его сила и мудрость служили Великому Утиному Племени. Он был хорошим Вожаком. Он и сейчас полон сил и нет ему равных в Утиной стране… Нет? Так ли это? Тогда почему печален его взгляд? Какая дума одолевает первую птицу Племени?.. Мудрость постаревшего Вожака была сильнее его желания оставаться во главе стаи. Он думает о том, что время его уходит и, подобно дереву на реке, неумолимо погружается в воронку Вечности… Вот и пришёл его час уступить своё место молодому сопернику. Ведь кто-то обязательно побьёт его и осрамит перед лицом Утиного Племени. Не лучше ли самому, добровольно, уйти в сторону?..

Отчаянный крик на реке отвлёк Вожака от собственных мыслей. Он взглянул на воду и увидел плывущего зайца. Оседлав берёзовый сук, заяц судорожно барахтался в речном потоке. От страха его длинные уши плотно прижались к затылку, а косые глаза расширились от ужаса и стали большими и круглыми, как у совы. Зайца несло к водовороту. Ещё немного и река поглотит его… Заяц был большой и тяжёлый. Старому Вожаку, казалось, теперь не по силам вытащить его из воды.

Вожак привстал, соображая, как помочь косому. Но на раздумье времени не оставалось. Гибельная воронка уже втянула в себя и берёзовый сук, и сидящего на нём беднягу. Заяц устал сопротивляться, поднял уши торчком и, дрожа всем телом, покорно ждал своей страшной участи…

Бабушка-Крякушка сделала небольшую паузу, чтобы перевести дух и выпить глоток воды.

– А как же заяц?! – не выдержал Белун. – Утонул?!

– Нет, зайцу не дали утонуть. Но кто, по-вашему, мог спасти его?

– Конечно, Вожак! – не задумываясь, заявил Крякун.

– А вот и не угадал. В это время под облаками парил известный вам Белый селезень. Он услышал крик и тут же поспешил на помощь. Заяц уже полностью погрузился в воронку, одни уши торчали из воды. Не мешкая, Белый камнем упал с небес, подхватил косого и вынес на берег.

– А как же он его вытащил? – поинтересовался Белун.

– А за уши и вытащил. Выдернул, как морковку из грядки.

Утки весело закрякали и захлопали крыльями от удовольствия.

А Бабушка-Крякушка загадочно улыбнулась и так закончила свой рассказ:

– И всё это произошло на глазах старого Вожака. «Этот Белый не такой уж выродок, как о нём говорят, – подумал Вожак. – Сильный, ловкий, смелый. Кабы не его белизна… А что белизна! Я не вижу в ней ничего предосудительного. Лебедь тоже белый, а птица хоть куда!..»

Собратья оценили поступок Белого, и в тот же день в награду за смелость и находчивость он был избран Вожаком Утиного Племени.

5

Прошло три года. Бабушка-Крякушка как-то пошла за травами и не вернулась. Мамаша-Кряква и Папаша-Кряк постарели и большую часть времени полёживали в камышах, ревниво прислушиваясь к жизни за пределами камышиной площадки. Утята окончательно повзрослели и теперь ухаживали за собой самостоятельно.

Крякун уже открыто продолжал похаживать к Большому Корыту и стал круглым, как мячик. Шея исчезла, ноги ушли в живот. В воздух он почти не поднимался. И скоро совсем разучился летать. Только бегал вразвалочку по земле или бултыхался в речке у самого берега. Толстушка Крякунья не отставала от брата. Её маленькие глазки заплыли жиром, а слабые крылышки превратились в никчёмные придатки, годные только для того, чтобы размахивать ими, болтая с подружками.

Белун вырос, окреп. Утки его больше не обижали. Они просто забыли о нём. Добычей не делились, на совместные прогулки не приглашали, только изредка фыркали на него да посмеивались над его белым опереньем.

И Белун проводил время в полном одиночестве. Иногда ему становилось так грустно, что он, вопреки недружелюбию собратьев, всюду ходил за ними следом, прячась в кустах и стараясь не показываться им на глаза.

Однажды Крякун собрал утиную стаю за камышами и стал увлечённо о чём-то рассказывать. Утки охали, ахали, хлопали крыльями. И наконец, Крякун провозгласил командным голосом: «За мной!», и утки, наступая друг другу на пятки, тесной цепочкой поспешили за своим предводителем. Когда утиная процессия миновала овраг и направилась к дальнему перелеску, Белун всё понял. Крякун вёл стаю на птицеферму, к Большому Корыту.

Немного погодя Белун взмыл в небо и полетел в ту же сторону.

Птицеферма располагалась на склоне холма, который широкими террасами спускался к оврагу. На самом взгорке стоял бревенчатый амбар с кормами, чуть пониже – длинное строение с обшарпанными стенами, птичник. Территория фермы была огорожена невысоким сетчатым заборчиком.

Белун приземлился у амбара и затаился под деревянным крыльцом. Здесь его никто не видел, зато вся птицеферма отсюда просматривалась как на ладони.

В тени птичника, на бревне, сидел бородатый старик с ружьём, в огромных резиновых сапогах, в наброшенной на плечи телогрейке – сторож. У его ног лежала большая рыжая собака с металлическим ошейником. Собака изредка поводила носом и лениво поглядывала на уток. И тогда её ошейник отсвечивал, пуская по амбару ослепительных солнечных зайчиков.

На некотором расстоянии от птичника стояли два длинных деревянных корыта. В одном была вода. В другом – насыпанное кучками и перемешанное с каким-то белым порошком зерно. Это и было Большое Корыто. Сотни уток копошились возле него. Стоял ужасный галдёж. Утки были жирные, неопрятные. Они неуклюже топтались в грязи, отпихивая друг друга перепачканными боками, жадно хватали пищу из корыта и чавкали, как свиньи.

И только одна белая уточка с тёмным пятнышком у самого горла стояла поодаль и мирно щипала траву. Она была такая чистая и такая красивая, что Белун не мог отвести от неё глаз. Вот уточка подошла к корыту с водой, сделала несколько глотков, изящно изгибая шею и сверкая мокрым клювом. Потом долго смотрела на плывущие в небе облака, а, насмотревшись, направилась к амбару. Когда уточка подошла поближе, Белун вышел из своего укрытия. Уточка остановилась в нерешительности.

– Ты кто? – спросила она.

– Я свободная утка, – ответил Белун.

– Дикая? – переспросила белая уточка.

– Свободная!

– А разве дикие… то есть, свободные утки бывают белыми?

– Редко, но бывают, – Белун хотел упомянуть о Белом Вожаке, о котором когда-то поведала Бабушка-Крякушка, но подумал, что сейчас это будет не к месту.

– И ты умеешь летать?

– Обязательно. Утки должны летать.

В это время стая диких уток, возглавляемая Крякуном, наконец, пешком добралась до фермы и остановилась у сетчатого заборчика. Крякун и Крякунья сразу нырнули под сетку в проделанную ими же дыру и, как свои, двинулись к месту кормёжки. Они смело растолкали домашних уток и с головой окунулись в Корыто, словно показывая стае, как следует вести себя в подобных случаях. И стая, недолго думая, тем же путём проникла на птичий двор и присоединилась к общему пиршеству.

– А ты почему не ешь со всеми? – спросил Белун. – Ты же домашняя утка.

– Не хочу. А как тебя зовут?

– Белун. А тебя?

– А меня – никак. Просто утка.

– Тогда я буду называть тебя Уточка.

– Давай дружить! – обрадовалась Уточка.

– Давай!

– А ты научишь меня летать?

– Если ты будешь есть из Большого Корыта, у тебя ничего не получится.

– Я не ем из Большого Корыта! Я не люблю толкаться.

А у Большого Корыта тем временем назревал скандал. Всякий обед, как бы он ни был обилен, всегда заканчивается. Утиные клювы уже давно стучали по деревянному днищу, но прожорливые утки не спешили отойти в сторону. Они шпыняли своих соседей, били их по головам, чтобы ухватить из Большого Корыта остатки пищи. И больше всех усердствовал Крякун.

Рыжая собака почуяла неладное. Она привстала на передние лапы и зарычала, а, увидев чужаков, с истошным лаем побежала к Корыту. Домашние утки не обратили на собаку никакого внимания, а дикая стая в панике бросилась врассыпную и с шумом поднялась в воздух. Старик тоже вскочил и открыл беспорядочную стрельбу. Одна из уток дёрнулась, перевернулась на лету и замертво плюхнулась в корыто с водой. Крякун и Крякунья, тяжело дыша и смешно переваливаясь с лапки на лапку, поспешили к дыре в сетчатом заборчике. Летать они уже не могли. Впереди ковыляла Крякунья, за ней – разъевшийся братец. Собака устремилась за ними. Она быстро настигла Крякуна и сильным ударом лапы сбила его с ног. Крякун мячиком покатился по птичьему двору. Тогда собака метнулась за его сестрой. Крякунья отчаянно кричала и махала своими беспомощными крылышками. В последний момент ей удалось проскочить в дыру, и она, то нелепо подпрыгивая, то приминая грудью траву, лихорадочно улепётывала прочь. Крякун прокатился до противоположной стороны птичьего двора и оказался слишком далеко от спасительной дыры в заборчике. Разъярённая собака кинулась к нему. Крякун в испуге раскрыл клюв и приготовился к худшему.

Белун с горки наблюдал за утиным переполохом и когда увидел, что его брат попал в беду, поспешил на помощь. Он всё правильно рассчитал. И в тот момент, когда собака была готова вцепиться в горло чужака, Белун подхватил Крякуна за крыло и поднял над землёй…

Однако благодарности от братца за своё спасение Белун не дождался. Дома Крякун пришёл в себя, почистил пёрышки, вправил вывихнутое во время вынужденного перелёта крыло и набросился на Белуна с упрёком: – Ты мне чуть крыло не сломал, урод! Я теперь даже почесаться не могу!

Белун почёл за мудрость не вступать с братом в перепалку. Да он, наверное, и не расслышал его злобной реплики. Он сидел в камышах, поджав под себя лапки, и думал о белой Уточке.

6

На следующий день Белун в задумчивости вышел на прогулку. Он побрёл вдоль кочковатого берега реки, вниз по течению, не разбирая дороги. Дошел до песчаной отмели и повернул назад. Потом поплавал немного. Потом посидел на берегу. Потом встал и снова побрёл, куда глаза глядят. Сердце сжимала непонятная тоска. И белая Уточка не выходила из головы. Так он добрался до запруды, откуда начиналась река, и наткнулся на свою старую приятельницу.

Ворона лежала вверх лапами у самой трубы и изнемогала от жары. Глаза её были прикрыты, а крылья ходили, как опахала. Белун подошёл, сел рядом. Ворона приоткрыла один глаз.

– А, это ты… Что ты здесь делаешь в самый зной?

– Гуляю.

– Один?

Белун вздохнул. Ворона открыла оба глаза.

– А я как раз собралась вздремнуть у воды. Здесь всё-таки прохладней, чем на дереве. Да утки ваши не дают. Суетливый вы народ! Целый день всё «кря» да «кря». Нет, чтобы – «каррр!» Никакого спокою!

– Я вам не помешаю?

– Если не будешь крякать по пустякам, сиди. А где твоя бабушка? Что-то давно я её не видела…

– Папаша-Кряк сказал, что она ушла от нас… в другой мир.

– Поня-атно, – протянула Ворона, потом задумалась о чём-то и многозначительно изрекла: – Все, кого никто не любит, постепенно вымирают. Вот, к примеру, мои страшно далёкие предки… птерозавры… хоть и были вот с такими клювами! и вот с такими когтями! – ворона, как могла, широко развела крылья, – всё равно вымерли. Потом они стали драконами. Драконы тоже вымерли. Кого из них рыцари на куски порубили, кого сжёг внутренний огонь…

– Почему?

– Я же тебе каркаю на чистом русском языке: потому что их никто не лю-би-л! И у меня всё горит внутри.

– А я тоже вымру? – вдруг спросил Белун.

Ворона резко отбросила крылья и широко раззявила клюв.

– Какой же ты бестолковый! Живёшь на свете уже три года, а до сих пор задаёшь глупые вопросы! – рассердилась Ворона и махнула крылом: – Ты не вымрешь. Куда тебе!

– Никогда?

– Никогда.

– Почему?

– Потому что ты не птерозавр! Ты даже не дракон! Ты просто утка.

– Я только… обворонюсь слегка, да?

Ворона вскинула голову.

– Этого ещё не хватало!

Белун радостно встрепенулся.

– Значит, меня кто-то любит?

– Возможно, – ответила Ворона лениво и откинулась в изнеможении.

Белун какое-то время сидел молча и неподвижно, потом вдруг вскочил, разбежался, взлетел и скрылся за перелеском.

7

Белая Уточка сидела у амбара и смотрела на плывущие облака.

Она страшно обрадовалась Белуну, вскочила, захлопала крыльями, но тут же смущённо опустила глаза и прошептала:

– Я знала, что ты прилетишь.

Белун оглядел пустой двор.

– А где все ваши?

– Спят после обеда, – ответила Уточка.

– А старик с ружьём?

– Тоже спит. И собака спит. Там, в птичнике. Снаружи сегодня жарко.

– А ты почему… – начал Белун, но Уточка не дала ему договорить.

– Я тебя ждала. Ты обещал научить меня летать. Научишь?

Первые шаги в обучении давались Уточке с большим трудом. «Сначала надо разбежаться», – терпеливо наставлял Белун. А Уточка не любила бегать. Она привыкла к размеренной ходьбе вдоль изгороди. А привычка – вторая натура. Двор небольшой, не очень-то разбежишься. Да и резкие широкие движения были ей не по нраву.

Потом надо было научиться согласованности действий: бежать и махать крыльями одновременно. Что тоже у неё поначалу не получалось. Она то разбегалась, вытянув шею и прижав крылья к бокам, то махала крыльями, оставаясь при этом на месте. Наконец, Уточка освоила уроки Белуна, и ей даже удалось подняться пару раз в воздух на небольшую высоту. Но она настолько была поглощена новыми ощущениями, что обмирала от восторга и забывала махать крыльями. И сразу шлёпалась в Большое Корыто.

– Это оттого, – успокаивал Белун, – что ты постоянно смотришь вниз. Оторвись от земли. Смотри вдаль. В небо. Неужели тебе не хочется подняться к облакам?

– Очень хочется! Но мне страшно, – оправдывалась Уточка.

– Страшно не уметь летать! – стыдил Белун. – Работай крыльями и думай о свободе! Тогда у тебя всё получится.

Белун требовал от своей ученицы неустанной работы. Он заставлял её взлетать снова и снова. В который раз пересказывал Утиную Легенду. Он утверждал, что умение летать заключено не в мышцах, а во внутренней потребности. Упоминал в назидание о своём братце Крикуне, который польстился на дармовую пищу и потому утратил желание подниматься выше земли.

Прошла неделя. В начале второй, в понедельник, Белун должен был прилететь в назначенное время, чтобы продолжить уроки, но он задержался. Ловил для Мамаши-Кряквы и Папаши-Кряка рыбу и собирал травы. Старые утки уже плохо видели, тяжело двигались. Их многочисленные дети почти не заглядывали на камышиную площадку. И только Белун по велению своего сердца присматривал за ними.

Уточка в нетерпении ходила около амбара и неотрывно смотрела в ту сторону, откуда должен был показаться Белун. Над птичьим двором то и дело пролетали вороны, ласточки, воробьи, но Белуна не было видно.

В середине дня на птицеферму прибыл грузовик с птицефабрики. Выскочивший из кабины молодой заготовитель, приветствовал старика-сторожа весёлой прибауткой и передал ему какую-то бумагу. Затем достал большой рыболовный сачок и принялся отлавливать уток. Старик, согнувшись в три погибели, ходил по птичьему двору с растопыренными руками, шепеляво приговаривая «утя-утя-утя!» – загонял уток в сачок. Отяжелевшие и сонливые после обеда утки совершенно не владели своим телом, и работа у заготовителя спорилась. Через полчаса две сотни уток суматошно копошились в кузове. Дело было сделано. Заготовитель забросил сачок в кузов, полез в кабину, но тут же вылез обратно и, показывая на белую Уточку у амбара, сказал сторожу: – А эту я для себя присмотрел… Беленькая! Хорошенькая! И не жирная! Накажу своей с яблоками запечь. А, старик?

Старик махнул рукой, поправил ружьё на плече.

– А мне что! Одной больше, одной меньше. Забирай!

Заготовитель опять вооружился сачком и, пригнувшись, зигзагом двинулся к амбару. Его странные манёвры насторожили Уточку. Она отошла на безопасное расстояние. Заготовитель замер. И вдруг вскинул сачок и, как страус, запрыгал к Уточке. Но не тут-то было! Уточка разбежалась, взлетела и приземлилась в нижней части птичьего двора, у самого заборчика.

Старик кликнул собаку. Собака с лаем ринулась к Уточке, звеня металлическим ошейником. Уточка опять разбежалась, взлетела, теперь уже выше, перелетела заборчик и стала набирать высоту.

В это время над птицефермой показался Белун. Он видел, что происходило на птичьем дворе, и приготовился действовать.

Старик вскинул ружьё.

– Ишь, чего удумала, негодница! Я тебе полетаю!

Уточка летела кругами, по спирали, и не видела, нацеленный на неё ствол. Она смотрела на плывущие облака и поднималась всё выше и выше.

Солнце светило старику прямо в глаза. Он жмурился, водил ружьём из стороны в сторону и только хотел спустить курок, как резкий удар в лоб свалил его с ног. Белун и на этот раз не промахнулся. Старик попятился назад, свалился в корыто с водой, выронил ружьё. Раздался выстрел, и в одном из окошек птичника со звоном разбилось стекло. Заготовитель бросил сачок и, сотрясаясь от смеха, показывал на сторожа пальцем. Старик вылезал из корыта с мокрыми штанами и в ответ грозил заготовителю кулаком.

А Белун взмыл в небо и присоединился к белой Уточке. Свободно расправив крылья, они летели над облаками, овеваемые ветрами, озаряемые солнцем!

И Белун думал о том, что он теперь никогда «не вымрет». Он всегда будет уткой! И его дети будут утками, свободными утками! Потому что с ним рядом летит Уточка, такая же белая и такая же свободная, и они бесконечно счастливы…

2009 год.

Матейка

(Колыбельная для мальчика)

Маленькая девочка разговаривает с отцом:

– Папа, мне сегодня приснилось, что ты подарил мне маленькую шоколадку.

– Будешь слушаться, приснится, что подарил большую.

Современный анекдот

1

Сквозь жиденькую штору молочным пятном проступал круг луны. Пятилетний Матвейка лежал затылком к окну, но хорошо его видел, поскольку и окно, и полузадёрнутая штора, и лунное пятно на ней отражались в зеркальной створке громадного шифоньера, стоявшего у противоположной стены. И от этого скрещивания лучей, настоящих и отраженных, в комнате клубился сказочный свет. А из него, как из волшебного тумана являлись в изобилии принцы и принцессы с белёными кукольными личиками, бородатые карлики, потешные зверушки и даже страшные чудища, злобный вид которых был всего лишь игрой Матвейкиного воображения, и потому они, не причиняя никому вреда, исчезали с такой же лёгкостью, с какой появлялись.

Из приотворённого окна слегка поддувало, и штора колыхалась, а вместе с ней пульсировало и молочное пятно, и тогда Матвейке казалось, что это даёт о себе знать такой же, как он, мальчишка с далёкой и неведомой планеты, играя перед сном с зеркальным осколком и посылая на землю лунного зайчика.

В какой-то миг лунное пятно на шторе задрожало и стало деформироваться – сначала появилось крупно лицо, потом оно расплылось, удлинилось, и Матвейка увидел целиком мамину фигуру. Она плыла ему навстречу в длинном платье из прозрачной кисеи, молодая и красивая, только лицо её и руки были очень белые, словно натёртые мелом, и сказывала старинную сказку о мальчике, отправившемся на поиски живой воды, и её грудной голос, спокойный, с лёгкой хрипотцой, журчал, как лесной ручей, ласково и заботливо…

Мать в полузабытьи склонилась над ребёнком и смолкла. Глаза малыша мгновенно раскрылись.

– А что было дальше?

Мать очнулась.

– Дальше…

– Мальчик нашёл волшебный родник?

– Нашёл, сынок…

– И принёс матушке живой воды?

– Принёс…

Малыш потянулся к матери.

– В ладошках принёс, что ли?

– Нет, в ладошках он бы не донёс. У него была с собой фляжка, которую ему отец подарил, когда вернулся с войны.

– Солдатская фляжка?

– Солдатская…

– И матушка ожила?

– Конечно, ожила. Спи, Матвейка, спи, сынок. У меня ещё постирушки…

– Насовсем ожила?

– Насовсем.

С шумом распахнулась створка окна. Лунный ветер ворвался в комнату, звеня металлическими кольцами – вздулась парусом и сдвинулась в сторону штора. Хлопнул дверью сквозняк. Где-то взвизгнула табуретка на кафеле, послышался кашель, повеяло табачным дымом. Матвейка приподнялся.

– Папа пришёл?

– Это у соседей. А папа… – она сделала паузу, – …папа уехал.

– Уехал? Куда?

– В командировку.

– Далеко-далеко?