Текст книги "Империя ученых (Гибель древней империи. 2-е испр. изд.)"

Автор книги: Владимир Малявин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Человек покорит даже небо. Если его воля сосредоточенна, а дух деятелен, то ни судьба, ни знамения не имеют над ним власти.

Чэнь Цзижу

Роль иерархии рыночных центров как своего рода системы капиллярных сосудов внутри имперского общества не позволила торговому капиталу превратиться в автономную силу. Стимулируя социальную дифференциацию, торговля в китайской империи служила престижному потреблению со всеми его негативными экономическими и социальными последствиями. Сибарит, утопающий в роскоши, одержимый накопительством скряга и щедрый господин, раздающий свои сбережения преданным людям, – таковы три грани образа богатого человека в ханьском обществе. Все они имели своей общей основой паразитический характер торгового капитала в аграрных деспотиях, где накопление денежных богатств не сопровождалось расширенным воспроизводством материальных ценностей. И в китайской империи деньги, будучи подлинным фетишем элиты, не имели иного назначения, кроме демонстрации власти и привилегий. Ма Юань, став богачом, часто говорил: «Товары и сокровища ценны тем, что их можно раздать, а иначе станешь пленником денег» [Хоу Хань шу, цз. 24, с. 2а]. Между тем не кто иной, как Ма Юань, предложил позднеханьскому двору восстановить денежное обращение и, несмотря на противодействие ряда сановников, добился реализации своего проекта.

В императорском Китае торговля, служившая только укреплению позиций элиты, разрушала общину и воздвигнутый на ней социальный порядок. Поэтому торговец в ханьской империи стоял вне общества или, точнее, одновременно выше и ниже общества. В глазах имперских идеологов он был только «подлым человеком рынка», и вместе с тем купцы – это люди, которые «властвуют над простым народом» (слова Сыма Цяня) и «могуществом превосходят провинциальных правителей» (Чжунчан Тун).

Антисоциальная природа торгового капитала отчасти отобразилась и в терминах, обозначавших торговый люд. Так, на рубеже новой эры сановник Инь Чжан, по сообщению его биографа, обнаружил, что в тогдашней ханьской столице – Чанъане «беспутные юнцы и порочные сыновья» не были зарегистрированы на рынке. Тогда Инь Чжан вписал в реестр торговцев несколько сот человек [Хань шу, цз. 90, с. 20б]. Подобная характеристика торговых людей заставляет вспомнить о «беспутных удальцах», прислуживавших могущественным кланам²⁰. Сходство здесь, надо полагать, не только терминологическое, но и сущностное: и те и другие были продуктом распада общины и вместе с тем силой разрушительной и исторически бесперспективной.

Таким образом, в условиях господства натурального хозяйства торговля сводилась большей частью к ограблению крестьянских общин, обострявшему социальные конфликты. Отсюда предосудительность занятия торговлей и неизменный для купца удел быть чужим по отношению к любой социальной общности. Не случайно Ма Юань и Диу Лунь предпочли наживать богатства вдали от родных мест, причем последний – под чужим именем. В сущности, торговля предполагала ограбление местных обществ. Результат предвидеть нетрудно. Торговый капитал имел тенденцию превращаться в ссудный, а стимулируемое им разорение крестьянства сокращало сферу его приложения (см. [Нагата, 1960, с. 63]).

Разрушительное действие «торгового бума» в позднеханьской империи не ускользнуло от взора проницательных современников. «Ныне, – писал Ван Фу, – люди бросают хлебопашество и шелководство, устремляются в праздные занятия, отовсюду извлекают доходы, и богатства скапливаются в одном доме. Хотя отдельные семьи богатеют, общее благосостояние падает... Ныне купцы наперебой продают бесполезные товары, погрязают в чрезмерной роскоши и, соблазняя людей, отнимают их имущество. Хотя для порочной торговли это приобретение, для государственного хозяйства – потеря» [Ван Фу, с. 7-8]. Еще конкретнее об обоюдном обнищании государства и общества, за которым стояла все углублявшаяся пропасть между богатыми и бедными, свидетельствует Цуй Ши: «Бывают годы, когда богатства скапливаются в изобилии, но не выходят [в обращение], народ же разоряется и пускается в разбой. Оттого казенные амбары пусты, а тюрьмы переполнены. Люди попадают в безвыходное положение, умирают с голоду и убегают, погибая на чужбине. Верхи и низы (власти и народ. – В. М.) остаются без средств и не могут помочь друг другу» (Цюань Хоу Хань вэнь, цз. 46, с. 5а].

Очевидно, что в китайской империи торговый капитал, не составляя самостоятельной социальной силы, не мог быть силой исторически продуктивной. «Бедность рождается из богатства, слабость рождается из силы, смута рождается из порядка, опасность рождается из успокоенности», – комментировал Ван Фу пышную и праздную жизнь верхов ханьского общества. Его сентенция навеяна классическим трактатом по военному искусству «Сунь-цзы», но в ней отразилась реальная диалектика исторического процесса в императорском Китае. Эта диалектика может быть описана в виде цикла, начинавшегося с установлением политического единства после периода внутренних войн. На первых порах развитие торговли и денежной экономики вследствие стимулируемого ими роста социальной мобильности способствовало укреплению центральной власти и увеличению ее материальных ресурсов. Однако в конечном счете рост влияния денежного капитала вел к разорению масс крестьянства и расстройству связей между различными уровнями торговой деятельности. В политической сфере он порождал избыток потенциальных кандидатов на службу, что выразилось, помимо прочего, в исключительно высокой цене личных связей во II в. Сужение каналов административной карьеры имело своим следствием растущую отчужденность провинциальной элиты от центральной власти, усугублявшуюся паразитизмом торговой аристократии. Эта отчужденность вызывала паралич экономической деятельности в обеих сферах. Она заставляла торговую аристократию прибегать к экстренным насильственным мерам для поддержания прежнего уровня доходов, а провинциальную элиту – замыкаться в рамках локальной общности, переходя от рыночных отношений к централизованному перераспределению на местном уровне.

В итоге империя распадалась на изолированные, но отличавшиеся глубоким социальным расслоением (результат предыдущего исторического развития) локальные общества. Так было во времена царствования Ван Мана, завершившего первый подобный цикл в китайской империи. Характерный пример – поведение Ли Туна, земляка и близкого сподвижника Лю Сю. Ли Тун происходил из потомственной купеческой семьи и одно время служил на западной границе офицером в армии Ван Мана. Затем, сообщает его биограф, «поскольку он был богат, имел досуг и был выдающимся человеком в своей округе, ему не понравилась служба, и он вернулся на родину». Впоследствии Ли Тун склонил к мятежу Лю Сю и поддержал его со своей дружиной [Хоу Хань шу, цз. 15, с. 1б].

Аналогичные процессы в обществе наблюдаются и накануне краха позднеханьской династии. Сошлемся на эпизод из биографии Чжэн Тая, относящийся к 70-м годам II в., времени обманчивого расцвета денежной экономики. «Зная, что в Поднебесной грядет смута, – говорится там, – Чжэн Тай тайно собрал удальцов. Его семья была богата, имела 400 цин земли, а еды [для прокорма собравшихся людей] постоянно не хватало. Слава его гремела по всему Шаньдуну» [Саньго чжи, цз. 16, с. 21б]. Автор жизнеописания, не поняв объективных причин поведения Чжэн Тая, дал ему поверхностное объяснение, но в остальном его рассказ является ценным свидетельством начавшейся задолго до гибели империи натурализации хозяйства и перестройки позднеханьского общества: все, что производилось в хозяйстве Чжэн Тая, потреблялось на месте. Конкретнее об организации локальных общностей в период краха центральной власти можно судить по биографии младшего современника Чжэн Тая – Ян Цзюня, который с началом внутренних войн увел в горы более сотни семей. Там он «оказывал помощь бедным и нуждающимся, уравнивал достаток семей... Было там шесть семей, состоявших рабами у сородичей и соседей. Цзюнь всем им дал средства» [Саньго чжи, цз. 23, с. 8б]. Известно, что местные вожди в подобные времена могли регламентировать все стороны жизни подвластных им людей вплоть до устройства браков.

Пока что не все высказанные выше положения удалось подкрепить достаточным количеством фактов. Но у нас еще будет возможность привлечь эти факты попутно с главной линией изложения. Сейчас важно отметить, что различные аспекты социальной жизни в ханьском Китае – семейный уклад, хозяйственная деятельность, политика – были подчинены действию двух тенденций, одновременно противоборствовавших и обусловливавших друг друга. Мы видим теперь, что отчужденность между родственниками, служебная карьера и экономическое могущество – звенья одной цепи, составлявшей то, что можно назвать элитистским началом в ханьском обществе. Это начало кажется источником поступательного развития древнекитайской империи, но, будучи социально разрушительным, оно не имело исторической перспективы. Ему противостояло «общинное» начало, исторически консервативное, но представлявшее социум и порядок. Сочетание двух этих начал обусловило неоднозначный характер движущих сил исторической эволюции ханьского общества. Посмотрим, как проявилась эта неоднозначность в формах и методах политической борьбы в позднеханьской империи.

Глава 2
Задыхающаяся империя

Драма позднеханьской династии

История позднеханьской династии начинается в 25 году, когда Лю Сю провозгласил себя императором Гуан У-ди. Отпрыск ханьского дома, будущий государь в молодые годы не помышлял о желтом одеянии монарха и даже был готов служить Ван Ману. Лишь после того, как падение узурпатора стало неминуемым, Лю Сю поднял мятеж у себя в Наньяне и, играя на проханьских настроениях, быстро выдвинулся в число претендентов на престол. К 25 году ему удалось установить контроль над большей частью центрального и восточного Китая. Став монархом, Лю Сю заручился поддержкой ряда военных вождей северо-запада и в течение десяти лет распространил свою власть на всю территорию империи.

Новый император снискал себе лавры, которых обычно удостаивались основатели династий. По его собственным словам, он «приводил Поднебесную в порядок мягкостью» [Хоу Хань шу, цз. 1б, с. 18б]. В ходе войн Гуан У-ди неоднократно специальными эдиктами освобождал захваченных пленников-рабов. Он поощрял конфуцианское образование и выказывал знаки особого почтения к ученым мужам. В 31 году он резко сократил штаты провинциальной администрации, так что, по свидетельству хрониста, «из десяти служащих остался один»; было упразднено свыше 400 уездов [Хоу Хань шу, цз. 1б, с. 2а-2б]. Тогда же Гуан У-ди начал серию реформ в армии, отменил всеобщую воинскую повинность, ликвидировал в центральных районах должности военных губернаторов – дувэев, распустил военный флот. Придворные историографы объясняют эти меры миролюбивым нравом императора и с восторгом отзываются об их последствиях: «После роспуска войск воцарился мир в Поднебесной, было мало беспорядков, документация об отбывании повинностей сократилась в десять раз» [Хоу Хань шу, цз. 1б, с. 12б). В действительности Гуан У-ди больше беспокоила угроза мятежа его бывших боевых соратников.

В судьбе позднеханьской династии многое предрешил характер группировки Гуан У-ди и его правления. Опорой Лю Сю стал блок влиятельных магнатов, главным образом из Наньяна (они составляли более трети его ближайших сподвижников), Хэнани, Хэбэя и отчасти северо-запада|1|. Политическое сотрудничество окружения Лю Сю подкреплялось брачными узами. Сам он вначале породнился с богатым семейством Го, с помощью которого ему удалось подчинить Хэбэй. Вторая супруга Лю Сю происходила из семьи его видного земляка Инь Ши, имевшей свыше 700 цин земли и более тысячи воинов [Хоу Хань шу, цз. 32, с. 12а, 17а].

Гуан У-ди восстановил в полном объеме бюрократическую систему, но позаботился о сохранении своего личного контроля над ней, вручив, как говорилось, исполнительную власть цензорату и Палате документов из «внутреннего двора». Гуан У-ди держал административный аппарат в ежовых рукавицах. «В то время, – сообщает хронист, – многих чиновников внутреннего и внешнего двора отбирал сам император, проверяли их со всей строгостью, и это было крайне обременительным делом. Глав Палаты документов и высших сановников на аудиенциях силком усаживали на передние места, никто из чиновников не смел говорить прямо» [Хоу Хань шу, цз. 29, с. 7а-б].

Равным образом основатель позднеханьской империи постарался обезопасить себя от посягательств принцев крови. Следуя ханьским традициям, он раздал родственникам уделы, но каждому удельному правителю приходилось терпеть возле себя советника, назначавшегося двором, и отсылать около половины своих доходов в императорскую казну. Сам Гуан У-ди не упускал случая напомнить, кто настоящий хозяин империи. Так, в 53 году по его приказу было перебито несколько тысяч «гостей» удельной знати (Хоу Хань шу, цз. 1б, с. 27а]. Попытки некоторых принцев крови совершить переворот неизменно заканчивались провалом. Одним словом, удельные правители не стали в позднеханьском Китае фактором большой политики.

Намеченные Гуан У-ди черты династийного правления обозначились явственнее при его преемниках, вслед за основателем династии бравших жен из влиятельных семей его окружения. Такая тенденция при пассивности бюрократии и слабости удельных правителей, на долю которых оставалась лишь праздная жизнь, приправленная дворцовыми сплетнями и мелкими интригами, таила в себе серьезную угрозу прерогативам царствующего дома со стороны родственников жены императора. Государыня считалась особой не менее священной, чем ее царственный супруг, с которым она составляла «одно тело». Как «мать Поднебесной», она совершала вместе с мужем обряды в императорском храме предков, а после смерти супруга представляла его в своем лице, вручая «небесное повеление на царствие» новому государю, а в случае его несовершеннолетия выполняла обязанности регентши. Гуан У-ди хорошо знал об опасности, угрожавшей трону со стороны кланов императриц – в конце концов он имел перед глазами пример Ван Мана, возвысившегося именно как родственник императора по женской линии. Хронисты подчеркивают, что Гуан У-ди не вверял большой власти свояченикам [Дунгуань ханьцзи, цз. 2, с. 3б-4а]. Есть, однако, основания усомниться в правдивости сообщений придворных историографов, воздававших хвалу Гуан У-ди за умение сдержать аппетиты своих, как говорили в Китае, «внешних родственников». Так, сановник Цай Мао доносил о бесчинствах, творимых ставленниками императрицы Инь, которые «преступают законы и не подвергаются казни за убийства, не несут наказания за причиненные людям ранения» [Хоу Хань шу, цз. 26, с. 16а].

В 57 году Гуан У-ди скончался, дожив до 61 года. На престол вступил его 29-летний сын Лю Чжуан, принявший имя Мин-ди. На сей раз на небосклоне дворцовой политики засияла звезда именитой семьи Ма из Гуаньчжуна, семьи новой императрицы. Отец последней, Ма Юань, был сподвижником Гуан У-ди и в конце концов приобрел такое влияние, что император счел за благо дать ему отставку. Племянник Ма Юаня только после смерти дяди добился разрешения направить своих двоюродных сестер в императорский гарем в ранге гуй жэнь – «знатной дамы»². В 60 году младшая дочь Ма Юаня была объявлена супругой Мин-ди, и три ее брата сделали быструю карьеру.

При третьем позднеханьском императоре – Чжан-ди (75-88) положение «внешних родственников» еще более упрочилось. Под опекой теперь уже вдовствующей императрицы Ма ее братья получили знатные титулы и немалую власть. Одновременно быстро набирали силу новые претенденты на власть – родственники жены Чжан-ди из рода Доу, земляки семейства Ма. В свое время один из членов этого клана, Доу Жун, примкнул к Гуан У-ди, в награду получив почти бесконтрольную власть в Лянчжоу. Незадолго до смерти Гуан У-ди Доу впали в немилость и были высланы на родину под надзор властей; часть их погибла в тюрьме. Но после того как в 78 году внучка Доу Жуна стала императрицей, семья Доу, подобно потомкам Ма Юаня, с удвоенной энергией принялась восстанавливать свои позиции. Четыре брата императрицы добились такого влияния, что их побаивались даже семьи бывших императриц Инь и Ма [Хоу Хань шу, цз. 23, с. 19а]. Сама императрица Доу ревниво оберегала свои прерогативы. Не сумев родить сына, она оклеветала и довела до самоубийства двух «знатных дам» из фамилий Сун и Лян, имевших сыновей от императора. Ребенка наложницы из рода Лян императрица Доу выдала за своего собственного, для пущей безопасности выслав его подлинных родственников в приграничный район.

После смерти Чжан-ди императрица Доу возвела своего девятилетнего «сына» на престол под именем Хэ-ди. Теперь вдовствующая императрица-регентша получила возможность действовать от имени государя. Правда, она могла непосредственно контролировать только «внутренний двор»; опекать регулярное чиновничество стал ее брат Доу Сянь, получивший пост главнокомандующего. Правление семейства Доу в описании хронистов выглядит откровенной и грубой диктатурой. Когда в 89 году Доу Сянь ушел в поход на северных сюнну, братья императрицы «послали людей перекрыть все дороги, ведущие к столице, и грабить приезжих; самовольно отправили гонцов на почтовых лошадях с приказом к пограничным гарнизонам направить (в их распоряжение. – В. М.) в столицу тяжеловооруженную конницу, всадников-стрелков, а также умелых и сильных воинов... Они силой отнимали у людей имущество, выпускали преступников на свободу, захватывали в наложницы женщин и девушек. Торговцы при их появлении закрывали лавки, как при приближении врага. Власти боялись их, и никто не осмеливался протестовать» [Хоу Хань шу, цз. 23, с. 25б-26а].

«Внешние кланы» могли рассчитывать на власть, лишь покуда была жива императрица. Неудивительно, что они действовали с жестокостью и самодурством калифов на час, вызывая раздражение и зависть в чиновничьих кругах. В конце концов фавориты пожинали то, что сеяли сами: возвысившись за одну ночь, они за одну же ночь уходили в политическое небытие. Так, сразу после кончины императрицы Ма ее братья потеряли все посты и были высланы в свои уделы. Непрочной оказалась власть и семейства Доу. Хэ-ди, раскрывший обман с «усыновлением», ждал только благоприятного момента для контрудара. Верным помощником Хэ-ди был гаремный евнух Чжэн Чжун, который «один всей душой был предан императору и не прислуживал могущественной клике» [Хоу Хань шу, цз. 78, с. 6а]. В 92 году Хэ-ди, воспользовавшись отсутствием Доу Сяня, арестовал в столице его родственников, обвинив их в измене. Главнокомандующий и оба его брата были впоследствии сосланы в свои уделы и там по обычаю покончили с собой. Уцелевшие члены семейства Доу оставались в опале до 109 года.

Если будешь чрезмерно усерден на службе, потеряешь расположение государя. Если будешь чрезмерно радушен в дружбе, потеряешь расположение друзей.

Конфуций

Обозначим главных действующих лиц драмы позднеханьского двора, с удручающей монотонностью разыгрывавшейся по одному и тому же сценарию.

Некоторые из этих лиц – родственники императриц – нам известны. Другой влиятельной силой дворцовой политики были евнухи, обслуживавшие гарем монарха. Большинство из них были низкого происхождения и выполняли незаметную черную работу, однако самые высокопоставленные занимали должности, в позднеханьское время приравненные к рангу в 2 тыс. даней. Главное же, повседневная близость к императорской персоне, его супруге и любимым наложницам позволяла отдельным евнухам играть совершенно исключительную роль в дворцовой политике.

Еще царствование Цинь Шихуана закончилось фактической узурпацией власти евнухом. Большим влиянием пользовался доверенный евнух императора Юань-ди (48-33 гг. до н. э.), но это осталось эпизодом в истории раннеханьской династии. Авторитет евнухов значительно возрос при Гуан У-ди, передавшем им немало постов, которые ранее занимались, как правило, обычными чиновниками. Наиболее заметными фигурами стали «постоянный камердинер дворца» (чжун-чанши) и «малый камердинер Желтых ворот» (хуан мэнь сяоши), выступавшие посредниками между государем и администрацией «внешнего двора».

Силу гаремных слуг впервые продемонстрировали события 92 года, и в дальнейшем их роль в дворцовой политике неуклонно возрастала. В 102 годуХэ-ди впервые пожаловал знатный титул хоу и удел евнуху Чжэн Чжуну, унаследованные затем приемным сыном последнего. Право евнухов иметь приемных детей и передавать им знатные титулы было формально узаконено в 135 году [Хоу Хань шу, цз. 6, с. 14б]. В 156 году приемные дети евнухов получили право ношения по ним «трехлетнего траура», как по настоящим родителям, что устранило последние признаки социальной неполноценности служителей гарема [Хоу Хань шу, цз. 7, с. 12б]. К тому времени евнухи были уже достаточно могущественны для того, чтобы в нарушение законов назначать родственников на крупные посты в провинциальной администрации [Хоу Хань шу, цз. 38, с. 11а]. Неудивительно, что, хотя кастрация как вид наказания была отменена при Хэди, многие добровольно калечили себя в надежде сделать быструю карьеру в гаремных стенах. Даже среди служилой элиты немало людей предпочли забыть о том, сколь жалок и презрен с точки зрения конфуцианской морали удел человека, не могущего произвести потомство. В середине II в. появляются упоминания о евнухах из потомственных служилых семей, в том числе и самых именитых [Хоу Хань шу, цз. 81, с. 31а, цз. 45, с. 8б].

Наконец, третий фактор дворцовой политики: регулярная бюрократия. Сила относительно сплоченная, но, как показали уже события 92 года, крайне инертная и отчужденная от императора. Если «внешние кланы» и евнухи как бы насаждали свою власть сверху, действуя от имени государя, то чиновничество опиралось на регулярную административную систему и ее безличные законы. В этом смысле бюрократия имела право в собственных глазах считать себя олицетворением «порядка», а господство императорских фаворитов – аномалией. По той же причине служилая знать была принципиально консервативным элементом, отстаивавшим свои традиционные привилегии в борьбе с «выскочками», пробивавшимися к власти благодаря случайному стечению обстоятельств. Оттого в дворцовых распрях мы почти не слышим голоса действительных хозяев положения – его заглушает исходящая из чиновничьих рядов громкая критика существующей «несправедливости». Чиновники-хронисты, разумеется, ей сочувствовали и в изобилии заполняли ею свитки своих анналов. И тем не менее именно косность бюрократического аппарата порождала временщиков из «внутреннего двора», пытавшихся в обход регулярного чиновничества сократить дистанцию между непосредственным окружением императора и массами податного населения.

Несмотря на острое соперничество, дворцовые группировки сообща успешно выключили из борьбы императоров. Наибольшими прерогативами по-прежнему пользовалась императрица, происходившая, подобно своим предшественницам, из рода видного сподвижника Гуан У-ди, на сей раз – генерала Дэн Юя. В начале 106 года Хэ-ди умер, не назначив наследника, и вдовствующая императрица возвела на престол малолетнего императора Шан-ди, умершего через четыре месяца. В нарушение обычая, требовавшего созвать в таких случаях общий совет для решения вопроса о престолонаследии, императрица Дэн с двумя братьями провозгласили государем принца Лю Ху. Новому монарху, вступившему на престол под именем Ань-ди, к тому времени едва минуло 13 лет.

Бразды правления остались в руках вдовствующей императрицы. Лишь после ее смерти, в 121 году, Ань-ди решил отстоять свои державные полномочия. Союзники нашлись все в том же гареме в лице евнуха Ли Жуня и кормилицы императора Ван Шэн, которые донесли Ань-ди о якобы вынашиваемых Дэнами планах государственного переворота. Спустя два месяца Ань-ди лишил членов клана Дэн всех чинов и званий, предоставив некоторым из них возможность покончить жизнь самоубийством. Евнух и кормилица – последняя впервые в китайской истории – получили знатные титулы и встали во главе новой могущественной клики из евнухов и приспешников Гэн Бао – дяди императора со стороны его «законной» (в действительности фиктивной) матери³.

С кончиной Ань-ди в 125 году началось новое действие дворцовой драмы. Вдовствующая государыня из клана Янь заблаговременно убила мать наследника престола и добилась низложения последнего. Вместе с братом Янь Сянем она посадила на трон собственного малолетнего избранника, а потом устранила главарей бывшей клики, с которой прежде сотрудничала. Гэн Бао покончил с собой, Ван Шэн отправили в ссылку, а ее люди провели остаток дней с бритой головой и железным ошейником преступника. Императрица и Янь Сянь заручились поддержкой ряда других евнухов, в том числе Ли Жуня, ухитрившегося избежать расправы. К несчастью для Яней, их ставленник умер через семь месяцев. Всеобщим замешательством воспользовался евнух Сунь Чэн, организовавший заговор с целью возвести на престол «законного» наследника – Лю Бао. Его сподвижники из гарема, среди которых мы встречаем ветерана дворцовых интриг Ли Жуня, действовали решительно. Они отрубили головы доверенным евнухам Янь Сяня, почтительно приветствовали нового императора и в тот же день расправились с Янями. В благодарность новый государь, правивший под именем Шунь-ди, помимо щедрых даров пожаловал титул хоу сразу 19 евнухам.

Победа Шунь-ди несколько изменила расстановку сил при дворе. Конечно, ключевые позиции занимали евнухи-заговорщики, после переворота они уже не были едины. Бывшие союзники так докучали Шунь-ди спорами о своих «заслугах», что одно время он даже хотел выслать их всех из столицы [Хоу Хань шу, цз. 61, с. 11б-12а]. К тому же евнухи не могли заполнить политический вакуум, образовавшийся после падения Яней. Уход со сцены очередного «внешнего клана» объективно означал усиление служилой знати, которая в целом поддержала переворот Сунь Чэна. На первых порах ветер перемен коснулся не столько ее взаимоотношений с императором, сколько самого характера ее деятельности. Пожалуй, можно говорить о «поколении Шунь-ди» в рядах бюрократии – сановниках, призванных в первые годы его царствования: людях необычайно энергичных и решительных. Почти все они воплощали характерный тип позднеханьского сановника – выходца из служилой семьи, конфуцианского эрудита и моралиста, твердо верящего в свое высокое предназначение. В их когорте мы встречаем, например, Юй Сюя, Цзо Сюна, Хуан Цюна, Чжоу Цзюя и др. Юй Сюй, сын смотрителя тюрьмы, долгое время воевавший с цянами, был назначен в 126 году младшим офицером управления инспекции. Заступив на должность, Юй Сюй провел основательную чистку в среде администрации [Хоу Хань шу, цз. 58, с. 6б-8а]. Цзо Сюн, прибывший в столицу по специальному приглашению монарха, «увидел, что сановники ленятся на службе, в управлении много огрехов. Сюн много раз подавал доклады о состоянии дел, его речи были глубоки и всеобъемлющи» [Хоу Хань шу, цз. 61, с. 1б]. Хуан Цюн, служивший в Палате документов, по отзыву биографа, «досконально вникал во все дела, и никто при дворе не мог оспорить его суждений» [Хоу Хань шу, цз. 61, с. 22б]. Тогда же ученый маг Ян Хоу, вызванный Шунь-ди со всеми почестями в 128 году, утверждал, что «по прошествии 350 лет царствования Хань должна наступить эра очищения законов и преобразования устоев» [Хоу Хань шу, цз. 30а, с. 8б]. Служилая знать явно ждала от Шунь-ди перемен, но евнухи твердо держались за власть, и все кончилось куцыми реформами в области отбора и экзаменов служащих, реконструкцией Столичной школы и восстановлением некоторых дворцовых церемоний, ценимых конфуцианцами.

Ученый муж поселяется в глухом уединении. Желая продвинуться, он прежде всего обращается к себе самому. В продвижении есть свой закон – если не приобретешь доброго имени, не сможешь и продвинуться.

«Хуай Нань-цзы»

Все же Шунь-ди предоставил новым лидерам «внешнего двора» относительную свободу действий в пределах их служебной компетенции. Семерых «прославившихся добродетелью ученых мужей» представил двору Хуан Цюн, сравнивший их с семью великими отшельниками древности [Хоу Хань шу, цз. 61, с. 23а]. Цзо Сюн назвал кандидатуры 30 «достойных людей», после чего среди областных правителей «никто не смел опрометчиво давать рекомендации» [Хоу Хань шу, цз. 61, с. 7а]. Нечто подобное сообщается в биографии сановника Чжан Хао, тоже возвысившегося после переворота Шунь-ди; вновь выдвинутых людей «славила вся Поднебесная» [Хоу Хань шу, цз. 56, с. 2а]. Одним словом, благодаря Цзо Сюну, отмечает его биограф, «ко времени эры Юнцзя (145 год. – В. М.) отбор на службу стал чистым и беспристрастным, во множестве отбирали правильных людей»

[Хоу Хань шу, цз. 61, с. 7а]⁴. Быть может, подобные суждения являются отчасти плодом ретроспекции следующего поколения, поскольку именно во времена Цзо Сюна начинали свою карьеру многие герои будущей бюрократической оппозиции евнухам. Но даже если перечисленные Фань Е в связи с биографией Цзо Сюна два десятка имен, представлявших цвет позднеханьской учености и административной добродетели, не являются непосредственным порождением «нового курса» Шунь-ди, невозможно отрицать активизацию служилой знати в тот период.

Хотя вожди регулярной бюрократии имели основание быть недовольными диктатом евнухов, нет серьезных поводов говорить о какой-либо принципиальной конфронтации между ними и гаремной верхушкой. Цзо Сюн и его единомышленники почти не высказывались против участия в политике «служителей Желтых ворот». Юй Сюй мог в одном и том же докладе обвинять сразу и сановников, и евнухов, а вступив однажды в противоборство с одним из евнухов, получил поддержку от ряда других евнухов, в частности Сунь Чэна [Хоу Хань шу, цз. 58, с. 7б-8а]. Предстоящая женитьба императора грозила, однако, подорвать и без того шаткий баланс сил между евнухами и «внешним двором». В 132 году Шунь-ди объявил своей супругой девицу из клана Лян – одного из знатнейших в империи. Возвысившись благодаря поддержке Гуан У-ди, Ляны пострадали в годы господства семейства Доу, а со времен Ань-ди вновь оказались в фаворе. Отец новой императрицы Лян Шан сразу получил удел, должность начальника личной охраны императора, а еще через два года стал главнокомандующим. Лян Шан сосредоточил в своих руках немалую власть, но, наученный горьким опытом предшественников, действовал осмотрительно и приобрел популярность среди служилой знати. Он приблизил к себе ряд известных своими «добродетелями» чиновников, в том числе Ли Гу⁵. Примечательно, что занимавший при Лян Шане должность великого маршала Ван Гун, по отзыву биографа, «выдвигал только самых почтенных старейшин в пределах четырех морей» [Хоу Хань шу, цз. 56, с. 7б-8а]⁶. В то же время Лян Шан велел сыновьям установить связи с группой влиятельных евнухов и неоднократно прибегал к помощи последних. Очевидно, главнокомандующий хотел заручиться поддержкой основных дворцовых группировок, играя на их противоречиях. В 141 году Лян Шан умер, а все его звания и должности перешли к его старшему сыну Лян Цзи, избравшему совсем другую тактику.