Текст книги "Неверноподданный (СИ)"

Автор книги: Владимир Владмели

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А у него есть все и теща в придачу. Правда, за помощь она пьёт его кровь, но тут уж ничего не поделаешь, другой платы она не принимает. И ладно бы только это, а то из-за своих глупых предрассудков она не позволила ему договориться с бабой Нюрой, хотя та явно предлагала свои услуги. Встретив как-то Бориса, баба Нюра спросила, скоро ли Рая собирается рожать.

– Если вы будете сидеть с моим ребёнком, я уговорю её сделать это прямо завтра, – ответил он.

Боря рассчитывал, что жена и тёща ухватятся за предложение бабы Нюры, но Нина Михайловна безапелляционно заявила, что по народным приметам ничего нельзя делать заранее и потребовала, чтобы Борис до рождения ребёнка ни с кем не договаривался. Ни Лев Абрамович ни Рая не хотели с ней спорить и в течении нескольких дней он сражался один, но силы были слишком неравны и битву он проиграл. Несмотря на то, что товарищи Нины Михайловны по партии называли религию опиумом для народа, а приметы – пережитками капитализма, она сама ни за что не хотела эти пережитки нарушать. В конце концов, Боря сдался и, встретив Муханова, пожаловался ему на упрямство тёщи.

– Но ведь Рая только на пятом месяце, – сказал тот, – всё равно договариваться ещё рано.

– Ничего не рано, бабу Нюру могут увести в любой момент.

– Неужели она такая незаменимая?

– Конечно, родители всех её предыдущих воспитанников отзывались о ней только в превосходной степени.

– Даже те, которые живут на втором этаже? – спросил Володя, вспомнив, как его друг познакомился с нянькой.

– Те особенно.

– Ладно, не расстраивайся, всё ещё может измениться.

Что-то Боре не понравилось в интонации друга и он уже жалел, что поделился с ним своими неприятностями. В последнее время ребята виделись редко и он только сейчас вспомнил, что жена Муханова тоже беременна и значит Володя его прямой конкурент, а уж он-то не посмотрит ни какие приметы и после таких рекомендаций наверняка захочет заполучить бабу Нюру.

Несколько дней Боря искал предлог, чтобы зайти к бабе Нюре, но, не придумав ничего лучшего, взял дефицитные продукты и позвонил в её дверь. Она предложила ему чаю и стала рассказывать про своих внуков. Он внимательно слушал, а потом сказал что принёс ей продукты из заказа. Сама она была очень непривередлива и могла ограничиться малым, но ей наверняка доставляло удовольствие баловать внуков и белой рыбой и красной икрой.

– Я не могу это принять, Боря, – покачала она головой, – я уже обещала Володе сидеть с его ребёнком.

– Что же вы меня не подождали?! – в отчаянии воскликнул он.

– Я ждала, – ответила она, – но ты мне так ничего и не ответил.

Наверное, твои женщины были против.

– Это тёща, она боялась договариваться о чём бы то ни было до рождения. Говорила, что это плохая примета.

– Может, она и права, кто знает.

– Э-эх, – только и сказал Боря. По собственной глупости он потерял самую лучшую няньку в округе. Сначала не смог переубедить тёщу, затем растрепал всё Муханову, а, в довершение всего, несколько дней раздумывал над сакральным вопросом, что делать.

* * *

Когда Борис сказал Старкову, что опять собирается в аспирантуру, тот предложил прогуляться по коридору. Убедившись, что их никто не слышит, заведующий лабораторией сказал:

– Боря, ты, наверное, знаешь, что сейчас представителям твоей национальности особенно трудно устроиться на работу.

– В этом плане ничего не изменилось с царских времён, – ответил Коган.

– Изменилось. Официально в нашей стране все народы равны, но поскольку теперь евреям разрешили эмигрировать, в отношении них существует правило трёх "не": не принимать, не увольнять, не повышать. Я пытался сделать тебя руководителем группы и почти уломал нашего общего друга Тураева, но вчера Рудик Брускин попросил характеристику в ОВИР.

– Не может быть!

– Не прикидывайся, Боря, вы же с ним друзья и он наверняка тебя предупредил, но это неважно. Важно то, что теперь в руках товарища Тураева очень сильный козырь и он непременно им воспользуется. Я предлагаю тебе переждать, а как только всё уляжется, помогу поступить в аспирантуру.

– Я уже и так пропустил туда всех желающих.

– Раньше ты сам не особенно рвался, а после того, как ты начал учить английский, я вообще решил, что ты собираешься уезжать.

– Спасибо за идею, я подумаю, – сказал Борис.

Вечером он всё рассказал Рае, она поделилась с отцом и Лев Абрамович обещал что-нибудь придумать, а пока он предложил им отдохнуть в Одессе. Там всего несколько лет назад благодаря его инициативе завод построил ведомственный дом отдыха.

Ему удалось добиться разрешения на строительство в горсовете и одержать сложную дипломатическую победу над своими недоброжелателями в Министерстве. Он гордился этим не меньше, чем выигранными делами. На него писали анонимки, обвиняя в некомпетентности и воровстве. Некоторые говорили, что Поланский ничего не понимает в строительстве, что он выбрал место на краю обрыва и подвергает опасности жизнь сотен отдыхающих. В результате была создана межведомственная комиссия, которая для изучения дела выехала в Одессу. Когда директор одного из Уральских заводов увидел место будущего санатория, он сказал Поланскому:

– Слушай, старик, продай мне право на строительство. Вы, москвичи, и так можете поехать куда угодно, а для сибиряков отдых в Одессе это как путешествие в рай. Тебе лично я гарантирую персональный люкс на весь сезон, а если ты сам не сможешь отдыхать, то пришлёшь сюда родственников. Давай прямо сейчас заключим договор, ты же юрист и знаешь как это делается.

– Нет, старик, – в тон ему возразил Лев Абрамович, – у тебя денег не хватит. Мой дом отдыха будет приносить заводу такую прибыль, которая тебе и не снилась.

– Ну, мне-то ты сказки не рассказывай, я знаю, что рентабельностью здесь и не пахнет.

– Если путёвками награждать победителей соревнования, окупится всё что угодно. Представляешь, как это повысит производительность труда.

Директор посмотрел на собеседника, но не заметив даже тени улыбки на его лице, только махнул рукой и сказал:

– Эх, ты, святая простота.

Но Поланский оказался прав. Всего десять лет спустя, когда империя зла начала разрушаться и завод потерял государственные заказы, профсоюзное начальство стало продавать путёвки в дом отдыха новым русским и это сильно поправило пошатнувшийся бюджет завода.

Борис с Раей прекрасно провели время, а когда вернулись, Рая первым делом захотела обнять дочку.

– Леночка, иди ко мне, – сказала она.

Но Леночка идти к ней не хотела. Вместо этого она отступила назад, поближе к бабушке.

– Не бойся, Леночка, это твои родители, – сказала Нина Михайловна, – ну, скажи где мама?

– Вон, – ответила Лена, указывая на Раю пальчиком и ещё дальше отходя от неё.

– Правильно, а где папа?

– Вон, – сказала Лена, прижимаясь к бабушке.

Нина Михайловна была удивлена. Она, конечно, искренно считала, что дочь с зятем уделяют недостаточно внимания внучке и неоднократно напоминала им об этом, но никак не ожидала, что за месяц Лена так от них отвыкнет. Рая расплакалась и сказала, что она больше никуда без Лены не поедет. Не нужно ей никакого отпуска, если после него родная дочь её не узнаёт. И целый год, до следующего лета она держала своё слово.

Осенью из техникума ушёл на пенсию преподаватель электроники и Поланский спросил Борю, не хочет ли он занять эту вакансию. Зарплата там не меньше чем в НИИ, а с увеличением стажа она повышается автоматически и если Борю привлекает педагогическая карьера, то Лев Абрамович может поговорить с директором техникума. Они давно знают друг друга, потому что завод часто оказывает техникуму шефскую помощь и трудоустраивает почти всех его выпускников.

Боря написал заявление, заполнил необходимые документы, прошёл собеседование и его приняли на работу. Начать свою деятельность он должен был на колхозном поле, собирая картофель со своими подопечными.

XII

Володя пригласил ребят в Ленком на "Юнону и Авось", а сразу же после спектакля вместо кафе позвал к себе.

– У тебя новости? – спросил Борис.

– Да.

– Какие?

– Приедем ко мне, узнаешь.

– А по дороге ты сказать не можешь?

– Нет, боюсь вспугнуть.

У Муханова дома ребята сразу же обратили внимание, что Володя обращается к своей жене неестественно нежно. Борис покосился на её живот. Она перехватила его взгляд и сказала:

– Не смотри ты на меня как школьник, я действительно беременна.

– А вы с бабой Нюрой говорили?

– Конечно, она даже обрадовалась, сказала, что завершает свою карьеру, поэтому каждый мой ребёнок будет для неё дополнительным стимулом.

– И много ты собираешься рожать?

– Ещё по крайней мере двоих. Я считаю, что в нормальной семье должно быть три ребёнка.

– Смелая женщина, – сказал Боря.

– Это не смелость, а необходимость. Для того чтобы население страны хоть немного увеличивалось, в каждой семье должно быть в среднем трое детей. Недаром говорят, что Бог троицу любит.

Боря и сам хотел второго ребёнка и беременность Аллы возбудила в нём долго дремавшую зависть. Его другу не надо было вставать ни свет ни заря, чтобы отводить сына в детский сад, а с работы мчаться сломя голову, чтобы вовремя его забрать, думая при этом как втиснуться в переполненный автобус. Володя будет продолжать жить так, как будто у него ничего не изменилось, только появится ещё одна маленькая живая игрушка. Баба Нюра будет кормить его детей, выводить их на прогулку, иногда даже стирать пелёнки, а он так и будет играть в самодеятельном театре и, не переламываясь на работе, получать зарплату инструктора. Он может быть уверен, что его чада будут вымыты, накормлены и ухожены.

Мухановы накрыли стол и ребята выпили за будущее прибавление семейства. Потом Володя стал изображать своих сотрудников, а Саша рассказал о том, как он собирается в очередной раз переделать машину.

– Мог бы свою Антилопу гнуть в другое время, – заметил Борис, – а то мы из-за тебя добирались на автобусе.

– Не ворчи, лучше скажи, что у тебя нового.

– Ничего, – ответил Коган, – машину я не переделываю, ребёнка не рожаю, а встречаясь с бабой Нюрой, смотрю на неё, как на любимую девушку, которая по моей глупости вышла замуж за другого. Теперь же к этому чувству добавится горечь из-за того, что скоро она будет воспитывать второго ребёнка моего счастливого соперника. Новость это или нет?

– Нет, – сказал Володя, – это уже давно не новость, её даже и вспоминать не стоит.

– Ребята, уже поздно, – перебил Саша, зная что для них это больная тема, – нам пора домой.

– Да, – согласился Борис.

На автобусной остановке они увидели Горюнова.

– Здравствуйте, Василий Николаевич! – обрадовался Коган.

– Привет, остряк из Риги, ты здорово изменился. Похудал, возмудел. Ну, рассказывай, как жизнь.

– Прекрасно, Василий Николаевич. Теперь я ваш коллега, работаю в техникуме, воспитываю молодое поколение.

– А в личной жизни?

– Я женился.

– Молодец, поздравляю.

– Спасибо, но с поздравлениями вы немного опоздали, у меня уже дочь невеста.

– Надо же, как быстро время летит. Ты бы хоть меня с ней познакомил.

– Вы её видели в парке вместе с моей женой и даже хотели их обеих написать.

– Так это была твоя жена! Я её прекрасно помню.

– Она вас тоже.

* * *

Случилось это, когда Лене было три месяца. Рая пошла с ней в парк, села на скамейку и, подождав пока дочь заснула, стала читать, изредка поглядывая на коляску. Книга увлекла её и она вспомнила о кормлении, только когда услышала детский писк. Обычно к этому времени Лена, уже получившая положенную ей порцию материнского молока, блаженно спала в своей кроватке. Расписание соблюдалось очень строго, потому что когда Рая опаздывала, дочь поднимала громкий крик. Вот и сейчас Лена уже начала выражать недовольство во всю силу своих маленьких лёгких. Рая посмотрела вокруг. На противоположном берегу пруда какой-то художник писал с натуры. Она повернулась к нему спиной и приложила Лену к груди. Лена сразу же успокоилась и её личико выразило блаженство. В минуты кормления Рая чувствовала свою неразрывную связь с этим маленьким, беспомощным существом. Это была её плоть и кровь и она, улыбаясь, следила за дочерью. Кормление доставляло ей физическое удовольствие и, как утверждали врачи, было очень полезно для ребёнка. Рая хотела кормить грудью до тех пор пока у неё будет молоко. Летом это было просто, осенью же она собиралась договориться с кем-нибудь из подруг, чтобы ей писали лекции под копирку. Ведь ей, как кормящей матери, должны были разрешить свободное посещение занятий. Рая оторвала взгляд от дочери и увидела художника, который стоял рядом и смотрел на неё как заворожённый.

– Нравится? – спросила она, ничуть не смутившись.

– Да, очень. Вы не могли бы мне позировать?

– Нет, у меня муж ревнивый.

– Я его упрошу.

– Говорите шепотом, вы разбудите мою дочь.

– Дайте мне свой телефон и я вообще замолчу, – прошептал он.

– Не дам.

– Я вас умоляю. Вы даже не представляете себе, как будете выглядеть на полотне. Это же готовый шедевр. Материнство в чистом виде. Мне не придётся ничего выдумывать. Вы так смотрели на ребёнка, что это нужно запечатлеть.

– Нет.

– Если вы всё-таки надумаете, позвоните, – сказал мужчина и сунул ей в руки клочок бумаги со своим телефоном.

Вечером Рая рассказала о своей встрече Борису.

– Ты хоть выяснила, как зовут этого типа? – спросил он.

– Нет, мы там были одни и я хотела побыстрее выйти на людное место, но если тебя это очень интересует, посмотри в коляске, я, кажется, бросила его телефон туда.

На бумажке было написано имя Горюнова и его телефон.

* * *

– Почему же твоя жена не согласилась? – спросил Василий Николаевич.

– Ваш вид не внушал ей доверия.

– Так ты ей скажи, что я хороший.

– Чем вы можете это доказать?

– Я могу тебя с другом прямо сейчас пригласить на рюмку чая.

– Ну что ж, это весомый аргумент, – заметил Коган.

– Я не пойду, – сказал Саша, – мне завтра надо рано вставать.

– Тогда нам придётся чаёвничать вдвоём.

Одной рюмкой их чаепитие не ограничилось и, хотя они выпили на брудершафт, Борис никак не мог обратиться к своему бывшему учителю на "ты".

Горюнов рассказал, что недавно в школе сменился директор. Им стал бывший инструктор райкома партии. Преподавать он мог только историю и, вызвав Горюнова в свой кабинет, сказал, что если тот хочет иметь полную ставку, ему придётся осваивать новые предметы.

Василий Николаевич догадывался, о чём с ним будут говорить и заранее подготовился. Он предложил встречный план – увеличить количество уроков рисования и доказывал, что это необходимо любому человеку. Директор, как и следовало ожидать, не соглашался.

– Вот посмотрите, – сказал Горюнов, протягивая директору листок бумаги. На нём был изображён педсовет, во время которого их коллективу представляли будущего руководителя. За докладчиком недобрым взглядом наблюдала завуч, которая, сидя в ступе, крепко держала в руках помело. В школе все знали, что она рвалась к власти и страшно расстроилась, когда эта власть досталась другому. На второй части карикатуры, которую Василий Николаевич предусмотрительно оставил дома, он изобразил самого директора, прятавшего свои копыта в просторных башмаках, рога – в шляпе, а хвост – в широких штанах. Кроме того отсутствовал и общий вид аудитории, в которой заседали члены педагогического коллектива, гораздо больше похожие на героев романа Оруэлла "Скотный двор".

Директору очень понравилась та часть рисунка, которую ему показали, и разговор продолжался уже в более доброжелательном тоне. Горюнов сказал, что сейчас заканчивается строительство клуба и руководство завода могло бы нанять его для росписи стен клуба. Директор позвонил начальнику отдела кадров завода и вскоре Горюнов был принят на должность штукатура. Он имел право работать в удобное для себя время и обязан был согласовывать сюжет своих будущих картин с секретарём парторганизации. Встретившись с партийным боссом, он предложил изобразить на стенах "Космическую одиссею", которую хотел написать, как и мастера Возрождения, по сырой штукатурке. Начинаться "Одиссея" должна была с вида Байконура в момент запуска в космос первого человека, а заканчиваться встречей Гагарина в Москве в тот момент, когда какой-то человек, прорвавшись через милицейский кордон, подбежал к машине и вручил первому космонавту цветы. Этот эпизод неоднократно повторяли по телевизору во время годовщины запуска человека в космос и многие, наблюдая его, видели, что охрана даже не пыталась остановить восторженного чудака, бежавшего к правительственной машине с огромным букетом. Это был один из немногих моментов в истории, когда гордость граждан за свою страну была настолько сильна, что они прощали правительству все обиды и вместе радовались достижениям. Вася был уверен, что сможет передать это настроение, потому что чудаком, подарившим цветы, был он. Ему было тогда двадцать лет и сделал он это на спор. Он уговорил милиционера, сдерживавшего толпу, пропустить его к проезжающей машине и подбежал к национальному герою в точно рассчитанный момент. Горюнов собирался изобразить на картине яркий весенний день и радующихся людей. Молодых и старых, мужчин и женщин, слуг народа и их бесправных хозяев.

Выслушав Горюнова, секретарь парторганизации предложил более традиционный сюжет – Первомайскую демонстрацию с членами политбюро на мавзолее, но Вася убедил его, что в таком случае, при изменении состава высшего органа власти, надо будет менять действующих лиц картины. Если же кого-то объявят врагом народа, то делать это придётся в обязательном порядке и срочно, а поскольку ДК простоит долго, то вероятность исправлений в будущем очень велика. Картины же, написанные на сырой штукатурке не переписывали даже мастера Возрождения. И Вася рассказал главному коммунисту завода как папа Павел Третий, сопровождаемый своим церемониймейстером Бьяджо да Чезена, пришёл смотреть работу Микеланджело в Сикстинскую капеллу и попросил Бьяджо высказать своё мнение. Церемониймейстер, не любивший художника, сказал, что эти фигуры были бы более уместны в трактире. Микеланджело, узнав об этом, нарисовал папского церемониймейстера в аду среди грешников, а когда тот обратился к папе с жалобой и попросил заставить художника убрать его портрет из ада, понтифик ответил:

"Если бы Микеланджело поместил вас в раю, я мог бы еще что-то сделать, но в аду у меня нет никакой власти".

Выслушав эту историю, секретарь парторганизации махнул рукой, давая Горюнову карт бланш.

Через полгода Боря решил посмотреть росписи Горюнова. Заехав в ДК, он с удивлением обнаружил, что закончена лишь одна стена. Он спросил у рабочих, где художник. Ему ответили, что несколько месяцев назад Василий Николаевич упал с лестницы, переломал себе всё, что только можно, и больше на работе не появлялся.

Борис сразу же поехал к нему. Горюнов передвигался по квартире с палочкой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он Василия Николаевича, первый раз обратившись к нему на "ты".

– Неважно, – ответил тот.

– Что случилось?

– Заходи, расскажу.

Борис пробыл у своего учителя два часа, а придя домой, застал тестя, который только что вернулся из командировки.

– Боря, мне надо с тобой поговорить, – сказал Лев Абрамович.

– Мне тоже.

Поланский хотел сказать зятю, что во время испытаний нового оборудования получил большую дозу радиации. Она не была смертельной, но значительно ослабляла иммунную систему и повышала вероятность летального исхода даже при лёгкой болезни. Случилось это не в первый раз, но раньше ни у кого не было счётчика Гейгера, а теперь какой-то ушлый инженер привёз с собой несовершенную самоделку и продемонстрировав её начальнику полигона указал на опасность, а тот, чтобы не вызывать панику, не нашёл ничего лучшего, как "случайно" уронить капсулу. Все безропотно это проглотили тем более, что выбора всё равно не было: ведь до гостиницы они могли добраться только на специальном автобусе, который приезжал за ними в конце дня. Лев Абрамович хотел рассказать всё это зятю, но начал с того, что, как ему казалось, должно было интересовать Бориса гораздо больше.

– Боря, мне уже тяжело водить машину и я бы хотел оформить её на тебя.

– Не надо, – ответил Коган.

– Почему?

– Потому что вы свою машину очень любите и будете считать, что я обращаюсь с ней недостаточно хорошо.

– Ты же ездил на Сашиной, а он, наверное, любит свою не меньше.

– Наверное, но мы с ним друзья.

– А с тобой мы родственники.

– Это совсем другое дело, взгляды родственников на жизнь могут сильно отличаться. Я, например, считаю варварством лишать пострадавшего человека денег, которые ему необходимы на лекарства.

Лев Абрамович вопросительно посмотрел на Бориса.

– Вы сделали это с Горюновым.

– Это он тебе сказал?

– Да.

– А он не добавил, что его адвокат потребовал от завода компенсацию, равную его зарплате за десять лет.

– Нет.

– Ну, так я выступил именно против этого и иск был решён в пользу завода. Судья выяснил, что Горюнов получает по бюллетеню от своей работы и если он за год не поправится, то получит право на пенсию по инвалидности.

– На пенсию не проживёшь.

– По заключению врача он должен скоро выздороветь.

– У него нарушена координация движений, а для художника это конец карьеры.

– Ему совсем необязательно быть Рафаэлем.

– У него талант милостью Божьей, а вы отняли у него надежду вернуться к любимому делу. Он даже приличные лекарства купить не в состоянии.

Лев Абрамович подумал, что он сам находится в гораздо более плачевной ситуации, потому что судиться с Министерством обороны не только бесполезно, но и опасно. Его признают абсолютно здоровым, обвинят в разглашении государственной тайны и могут даже лишить пенсии. Во всяком случае его недоброжелатели в Министерстве сделают для этого всё возможное.

– Я выхлопотал Горюнову бесплатное лечение в заводском санатории в Одессе и его мать согласилась прекратить иск, – сказал Поланский.

– Да как же ей не согласиться, Вася сейчас не может себя обслуживать и без матери он вообще бы концы отдал, а денег на приличного адвоката у них нет и тягаться с заводом им не под силу.

– В том, что произошло, завод не виноват. Твой друг получил травму на временной работе и с ним поступили в полном соответствии с законом. Ты бы, наверное, тоже не стал платить за лечение человека, который сломал ногу, когда ставил тебе забор.

– Нет, но я бы не стал платить и хоккеистам, которые на вашем заводе кроме тройной зарплаты получают премию за каждую победу и за каждый гол. Это, по-вашему, законно? Они ведь официально считаются любителями и должны играть только в свободное от работы время. Или у вас разные законы для разных людей?

– Такова наша система и я её изменить не могу.

– При вашей системе государством управляют воры и преступники.

– Государством всегда управляют воры и преступники, а система эта такая же моя, как и твоя.

У Бори на секунду мелькнула мысль, что Поланский прикидывается верноподданным только потому, что ему это удобно. Он прожил здесь жизнь и, наверное, считал, что ему поздно что-то менять. Но Борю уже понесло.

– Нет, не такая же, я к вашей партии никакого отношения не имею.

– А мы с Ниной Михайловной имеем, так что?

– То, что вы члены банды, вы всё время единогласно голосуете "за", платите взносы своим паханам и для того, чтобы выслужиться перед ними, лишили помощи человека, попавшего в беду. В нормальном обществе таким людям помогают.

– В любом обществе нужно приспосабливаться к действительности, такова жизнь.

– Не могу я приспособиться к вашей действительности. Здесь никогда не знаешь, что произойдёт завтра. Даст ваша партия указание всем диссидентам отрезать правое яйцо, вы и не пикните.

– А ты молчи тогда останешься с полным комплектом.

– Не могу я молчать, когда вы так поступаете с порядочным человеком.

– Успокойся, я помогу твоему другу, – сказал Лев Абрамович.

XIII

Пока Поланский был в командировке, на завод прислали комиссию, главной целью которой было снять директора. Ещё совсем недавно для этого достаточно было указания министра. Теперь же требовался формальный повод. Директор знал это и отчаянно сопротивлялся. Он издал специальный приказ о поощрении усердных работников и наказании безответственных. Нина Михайловна, боясь оказаться в числе последних,

ходила на работу больная. Боря убеждал её взять бюллетень. Он говорил, что она может заразить детей, а их здоровье гораздо важнее любого утренника и ничего страшного не произойдёт, если они не выучат пару новых песенок. Но Нина Михайловна не хотела подводить коллектив, она была убеждена, что её работа может повлиять на результаты проверки, а это, в свою очередь, отрицательно отразится на её муже. Боря не понимал, прикидывается она или искренно так считает, но на всякий случай объяснил ей, какой бардак царит в каждом цеху и при желании любого начальника можно посадить лет на пять. Члены комиссии всё это прекрасно знают и проверять детский комбинат не будут.

Убедить тёщу не удалось и несколько дней она ходила на работу, заражая детей, но её трудовой энтузиазм не спас директора и Поланский, вернувшись из командировки, уже должен был отчитываться новому начальнику.

Звали его Александр Владимирович Трушин, было ему сорок два года и во время первой встречи он внимательно приглядывался к руководителю юротдела. Лев Абрамович подробно рассказал о своей поездке на полигон, а потом перешёл к текущим делам, одним из которых была тяжба с подшефным колхозом, продолжавшаяся несколько лет. Колхоз "Путь к коммунизму" заказал на заводе дорогое оборудование и, воспользовавшись тем, что к оговоренному сроку оно не было сделано, отказался его покупать. Подобный трюк подопечные проделывали довольно часто и до сих пор им прощали долги, но на сей раз стоимость станков выражалась семизначными цифрами и Лев Абрамович решил не уступать.

Колхоз считался передовым и совсем отказаться от своих обязательств не мог. Он был одним из немногих рентабельных хозяйств, но разбогател не на молоке, мясе или картошке, а на скобяных товарах. Делали их в подсобном цеху, который был организован в конце 30-х годов как мастерская по изготовлению колючей проволоки. Тогда на неё был очень большой спрос и председатель, Егор Кузьмич Заречный, молодой, энергичный и очень осторожный человек, быстро уловил конъюнктуру и несмотря на то что сам сильно недовыполнил план по раскулачиванию местных богатеев, ухитрился остаться вне учреждений, использовавших его продукцию. Впоследствии колхоз стал выпускать гвозди, а совсем недавно Егор Кузьмич решил перейти на изготовление шурупов и метчиков с помощью новейших станков с числовым программным управлением. Эти станки он и заказал заводу, но вскоре выяснил, что в обслуживании они весьма капризны, эффективно работать на них могут только высококвалифицированные специалисты, а ремонт их безумно дорог. Лев Абрамович, встречаясь с председателем на партхозактивах, пытался убедить его вернуть долг, но тот всё время находил уважительные причины отсрочить платежи. У него была простецкая физиономия курского крестьянина, под которой скрывался очень хитрый мужик и отличный хозяин. Он никогда не избегал Поланского, но если тому удавалось перевести разговор на невыплаченные долги, всегда рассказывал ему, почему именно сейчас у него нет ни копейки и приходится экономить на мелочах. Недавно, например, он нанял шабашников для постройки жилого дома и поскольку они себя очень хорошо зарекомендовали, заключил с ними договор на строительство свинарника. Конечно, они заломили бешеную цену, но иметь с ними дело всё равно выгодно, ибо они работают быстро, и свинарник окупится за пару лет, так что нынешнее поколение советских свиней хоть и не доживёт до коммунизма, но зато пойдёт на убой из современного, оборудованного по последнему слову техники помещения, а не из старого и грязного, построенного ещё при культе личности и больше похожего на один из лагерей Гулага. Строительство выгоднее всего начать именно сейчас, потому что под "Продовольственную программу" у государства можно получить большой заём на очень выгодных условиях. "Выгодные условия" на его языке означали, что долг он отдавать не собирается.

В следующий раз он оправдывался тем, что приобрёл дорогущее медицинское оборудование для колхозной больницы и вынужден был повысить зарплату врачам. Ведь если у них не будет стимула остаться в деревне, они сбегут в Москву, которая находится всего в часе езды. Так что лишних денег у него нет и в данный момент он долг отдать никак не может.

Судиться с ним было безнадёжно, потому что органы власти всегда поддерживали хромающее сельское хозяйство и Лев Абрамович обратился за помощью в своё Министерство. Завязалась война авторитетов, а судья, не зная чью сторону принять, всё время откладывал слушание.

– Сделайте, всё возможное, чтобы вернуть затраченные деньги, – сказал директор, выслушав рассказ, – а то они нам вообще на голову сядут. Что у вас ещё?

– Ещё... есть у меня одно запутанное дело. – И он рассказал о Горюнове, выразив сомнения в правильности собственных действий.

– Дело закрыто? – спросил Трушин.

– Да.

– Ну так и оставьте его в покое, у вас, наверное, и без того много работы.

На этом они расстались и некоторое время новый директор Льва Абрамовича не беспокоил. Поланский к этому не привык: предыдущий

руководитель очень часто с ним советовался. Он не хотел неприятностей и по мере возможности перекладывал ответственность на начальника юротдела. Трушин же относился к своему теперешнему назначению, как к промежуточной ступени. Ему нужно было показать, что он провёл реорганизацию, в результате которой работа завода значительно улучшилась, а для того чтобы его реформы выглядели более весомо, он стал отправлять на пенсию руководителей высшего и среднего звена. Лев Абрамович иногда встречал своих бывших сотрудников у гаражей, где они проводили целые дни, не зная чем себя занять. Он несколько раз приходил туда, чтобы поддержать их, но кроме горьких упрёков и жалоб на директора, ничего не слышал. Это действовало на него угнетающе и он отгонял от себя мысли о надвигающихся неприятностях. Он считал, что бороться с ними надо по мере их поступления. Вскоре, однако, неизбежное произошло.

Директор вызвал Поланского, сказал, что прекрасно понимает, как ему трудно работать после облучения. Конечно, это не значит, что Лев Абрамович должен сразу закончить свою трудовую деятельность, но ему пора подумать о постепенном уменьшении нагрузки.

– Для начала мне надо подумать о том, на что я буду жить, – ответил Поланский.

– Я гарантирую вам персональную пенсию, – сказал директор и через несколько дней издал приказ о назначении нового начальника юротдела. Роль Поланского оговорена не была и Трушин полагал, что Лев Абрамович уйдёт сам, однако Поланский продолжал работать и не уступал своего места в кабинете. Теперь больше чем когда бы то ни было он хотел быть среди людей, в привычной обстановке. Он понимал, что сидеть дома, вспоминать о последней командировке и думать о будущем, которого осталось не так уж много, слишком тяжело. Он и сейчас продолжал сторониться своих бывших коллег, устроивших своеобразный мужской клуб у гаражей. Он не хотел становиться членом этого клуба, считая что общение с неудачниками и пенсионерами сделает и его неудачником и пенсионером, пусть даже и персональным. А может, и ещё хуже – брюзжащим и всегда недовольным стариком.