Текст книги "Повести"

Автор книги: Владимир Кунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

И тут же гортанный голос:

– Слушай, зачем они это делают – женщина с женщиной? Зачем мужчину не приглашают? Странно, да?

А в ответ пьяненький голос Евгения Анатольевича:

– Очень, очень странно. И ведь сначала сами приглашают, а потом…

В двухместном стандартно-неуютном номере гостиницы «Турист» сидят Евгений Анатольевич, в пижаме и тапочках, и огромный толстый туркмен в ярких «адидасовских» штанах, сетчатой майке-полурукавке и роскошной каракулевой шапке.

На фирменных упаковочных коробках стоит телевизор «Панасоник» и «Панасоник» – видеомагнитофон. На подоконнике – стопка пестрых кассет.

На столе – чудовищных размеров дыня и две водочные бутылки. Одна пустая, вторая – наполовину опорожненная. Два стакана и туркменский нож с тонкой ручкой.

– Дорогой, клянусь, как брату! Мне эти десять тысяч – тьфу! – толстый туркмен показывает на телевизор и видеомагнитофон. – Не жалко! Мне нашу страну жалко! Дыню кушай, пожалуйста…

– При чем здесь желто-синие цветочки?.. – недоумевает Евгений Анатольевич. – Что же, я не могу себе другие трусы купить?

– Мы все можем купить! – Туркмен выпивает полстакана водки. – Будь здоров, дорогой! Почему мы сами так делать не можем? Карту мира видел? Что такое Япония по сравнению с нами? Ничего! Плакать хочется!

– Да, – говорит Евгений Анатольевич и глаза его увлажняются. – Очень хочется плакать…

Он тоже выпивает полстакана.

– Дыню кушай, – говорит туркмен. – Зачем Япония может так делать, а мы нет? Вот что обидно!

– Ужасно обидно… Ну просто ужасно! – Евгений Анатольевич деликатно отрезает маленький кусочек дыни.– Мне еще никто никогда так не нравился…

– Мне тоже нравится, слушай! Но если бы наши смогли тоже так сделать

– я бы двадцать тысяч заплатил! Мамой клянусь!

– И маму я бы ее забрал. Какая разница, где лежать, в Москве или…

– Только в Москве! Всю Среднюю Азию объедешь – не купишь. Все везем из Москвы, – решительно говорит туркмен и разливает остатки водки по стаканам. – Будь здоров, дорогой! Дыню кушай…

– Ваше здоровье, – Евгений Анатольевич выпивает. Его передергивает от тоски и отвращения.

Он с трудом встает из-за стола и подходит к телефону.

– Вагиф Ильясович, не откажите в любезности, чуть сделайте потише. Я должен ей позвонить. Если я сейчас не услышу ее голос – я умру.

– Ты дыню кушай, дорогой! Дыню кушай. У нас старики на дынях до ста двадцати лет живут и еще детей могут сделать, – торжественно говорит туркмен и выключает телевизор. – А я пока назад перемотаю. Все-таки интересно, как это можно – женщина с женщиной?!

Настя валяется на диване с журналом «Здоровье», а Нина Елизаровна, поставив швейную машинку на обеденный стол, латает старыми простынями пододеяльники и наволочки.

Дверь в маленькую комнату открыта, и Бабушка со своего лежбища тревожно прислушивается к тому, как на экране старенького черно-белого телевизора Валентин Зорин ласково сопротивляется двум американским сенаторам.

Раздается телефонный звонок.

– Мам, если это Мишка – я ушла на дискотеку, – говорит Настя, разглядывая в журнале эволюционный процесс эмбриона и пожирая аскорбинку.

– Алло! – поднимает трубку Нина Елизаровна. – Да… Это я.

Потом она долго молчит – слушает. И наконец спрашивает тревожно:

– Вы не захворали?

И снова долго слушает.

– Мне и самой очень жаль, – искренне говорит Нина Елизаровна. – А может быть, вы придете к нам послезавтра? У мамы день рождения… Только свои. Удобно! Удобно!.. Что вы! Да. Часам к пяти. И, пожалуйста, не покупайте больше цветы у Белорусского, а то по миру пойдете. И вам спокойной ночи.

Она кладет трубку и перехватывает внимательный взгляд Насти.

– Кто это, ма? – бесцеремонно спрашивает Настя.

– Ты не знаешь.

– Интересное кино! «Только свои» – и я не знаю.

– Милый и одинокий человек… Тебе достаточно?

И снова раздается телефонный звонок.

– Меня нет дома! – тут же опять предупреждает Настя.

– Да!.. – берет трубку Нина Елизаровна. – А, Сашенька… Ну, конечно. Послезавтра к пяти. Да. Мы решили чуточку раньше, чем обычно, потому что Лидочка на следующий день очень рано улетает в отпуск. Хорошо, – она прикрывает трубку рукой, спрашивает у Насти: – С папой будешь говорить?

Настя вскакивает с дивана, хватает трубку:

– Привет, папуль! Все в ажуре, не боись… Ага. Придешь? Порядок. Ну да?! Обалдеть! Какой кайф! На липучках или на шнурках? Ну, дают загранродственники! Погоди, па! Мама! Бабушка, папина, прислала мне из Израиля кроссовки! Точно такие же, как были у их сборной на Олимпиаде в Сеуле!..

– Я очень рада – за тебя, за папу, за сборную, за Израиль, – бормочет Нина Елизаровна, приметывая заплату к пододеяльнику.

– Ладно! Все! Целую. До послезавтра. Передам! Привет, – говорит Настя и кладет трубку.

Тут же снова звонит телефон. Утеряв бдительность, Настя автоматически поднимает трубку:

– Алло! – лицо ее принимает жесткое, безразличное выражение, голос становится мерзко-металлическим: – Меня нет дома. Я на дискотеке. Вернусь поздно. И прошу мне не звонить. Вообще никогда.

И Настя снова укладывается на диван.

– Ты с ним поссорилась? – осторожно спрашивает Нина Елизаровна.

– Мамуленька, разбирайся со своими делами, – покровительственно советует ей Настя. – Я смотрю, у тебя их невпроворот. А я уж как-нибудь сама. Договорились? И переключи, пожалуйста, на бабушкину программу. Там уже началось.

Нина Елизаровна покорно встает и включает «Спокойной ночи, малыши». И снова садится за швейную машинку.

– И сдвинься в сторону, а то бабушке из-за тебя ни хрена не видно, – говорит ей Настя и погружается в изучение журнала.

Часам к двенадцати ночи Лида подходит к дому.

У подьезда стоит Мишка с перевязанной головой.

Лида в испуге шарахается, но тут же узнает его:

– Господи, как ты меня напугал!.. Миша, что с тобой?

– Да так, – криво усмехается Мишка. – Лидия Александровна, вы не могли бы…

– Я не Александровна, а Викторовна.

– Но вы же сестра Насти?..

– Да. И тем не менее, я – Викторовна.

– А она Александровна… – ничего не понимает Мишка.

– Это у нас такое маленькое семейное хобби – каждому свое отчество, – улыбается Лида.

Когда Лида осторожно входит в совершенно темную квартиру, Нина Елизаровна говорит ей со своего дивана сонным голосом:

– Доченька… Там в кухне – все на столе. Покушай, детка.

– Спасибо, мамуля.

Лида тихо пробирается к Настиной раскладушке, опускается на корточки и трогает Настю за плечо:

– Настюхочка… Там Мишка внизу. Просит тебя на секунду выйти.

Настя открывает глаза, свешивается с раскладушки и заглядывает под стол, чтобы убедиться, спит мать на своем диване или нет.

И тихо говорит Лиде:

– Лидуня, если тебе нетрудно, спустись к нему и пошли его… – Настя берет Лиду за воротник, притягивает к себе вплотную и что-то шепчет ей на ухо.

– Что?! Что ты сказала?! – в ужасе отшатывается Лида.

И тогда Настя достаточно громко повторяет:

– Я сказала, чтобы он пошел…

Нина Елизаровна на своем диване зажмуривается и зажимает уши руками.

На светящемся будильнике два часа ночи. Не спит Нина Елизаровна. Уткнулась глазами в спинку дивана…

Настя не спит на своей раскладушке. Смотрит в закрытую дверь бабушкиной комнаты, злобно вытирает взрослые слезы с детского лица.

В маленькой комнате все ворочается и ворочается с боку на бок Лида. Тоже никак не может уснуть…

Да и Бабушка – неподвижная, немая, почти не дышащая, вонзила открытые немигающие глаза в потолок, на котором вздрагивает отблеск уличного фонаря.

И всплывают в остатках бабушкиной памяти ее постоянные беззвучные черно-белые видения…

…Тогда, в сорок девятом, она проснулась от звука подъехавших к дому машин. Тихо выскользнула из широченной постели, где на второй подушке сладко посапывал Друг, метнулась к окну и увидела «эмку» и «воронок» у подъезда…

…Потом трясущемуся, растерянному Другу его помощник предъявлял ордер на арест, а еще один подавал Бабушке уже заранее заготовленные листы протоколов, и она, сидя за туалетным столиком в ночной рубашке, подписывала их с одной и другой стороны. Друг увидел, что Бабушка подписывает протоколы, закричал, забился в истерике, упал на колени, подполз к ней, стал целовать ей ноги, рыдая и умоляя не подписывать эти страшные листы.

А Бабушка, боясь поднять на него глаза, поджимали босые ноги под банкетку и ставила одну подпись за другой…

Помощник дал знак увести Друга. И когда дверь за ними захлопнулась, он подошел к бабушке, намотал ее длинные волосы на правую руку, а левой стал расстегивать ширинку своих форменных галифе…

В день бабушкиного рождения утро, как всегда, началось с дикой суматохи: уже готовая к выходу из дома Лида мечется по квартире:

– Где мои перчатки? Мама, ты не видела моих перчаток? Бабушка, с днем рождения! Прости меня, миленькая… Голова кругом… Ну где же мои перчатки?!

Нина Елизаровна вынимает Лидины вещи из шкафа, стопкой складывает их на диван:

– Лидочка! Паспорт, билет на самолет и деньги будут лежать вот здесь. Да! Бабушка подарила тебе к отпуску пятьдесят рублей!

– Бабуленька, спасибо, родненькая… Господи, ну где же перчатки?!

Настя в одних трусиках и короткой ночной рубашке убирает свою раскладушку.

– Ты эту кофточку берешь с собой? – спрашивает Нина Елизаровна.

– Мама, успеется с кофточкой! Я на работу опаздываю! Где мои перчатки?

– Завтра в шесть утра тебе улетать! Когда ты думаешь собирать вещи? Сегодня весь вечер у нас будет народ!

– Боже мой, еще вчера перчатки лежали перед зеркалом в прихожей! Настя, где мои перчатки?

– В машине – не можешь без перчаток? – спрашивает Настя.

– Какая машина?! – орет Лида. – Он еще позавчера вечером улетел! Ну где же мои перчатки?

– Слушай, ты с этими перчатками уже всех в доме заколебала! – Настя проходит в прихожую, вынимает Лидины перчатки из своей куртки. – На, подавись своими перчатками!

– Мама, ты видишь?! Ты видишь, что это такое растет?! – кричит Лида, но в это время из бабушкиной комнаты раздается сильный удар корабельной рынды.

Бом-м-м!!! – несется по всей квартире.

– Судно! Судно забыли вынуть из-под бабушки! – кричит Лида.

– Иди, иди уже со своими перчатками, – говорит ей Настя и проходит в комнату Бабушки: – Привет, бабуля! Ну что там у нас?

Она довольно ловко вытаскивает судно из-под Бабушки, морщит нос и вопит на всю квартиру:

– Ура! Бабушка покакала!

На вытянутых руках, отвернув голову в сторону, она проносит судно мимо сестры и матери в ванную:

– Милости прошу! Вуаля! Какой цвет! А запах! Кристиан Диор!

Она сливает судно и начинает его мыть щеткой.

– Что ни говори, а в жизни всегда есть место подвигу! Да, Лида?

– Дура малолетняя! Раз в жизни… И то умудрилась спектакль устроить!

– почему-то обижается Лида и выскакивает за дверь.

Настя выходит с чистым судном из ванной и уже без ерничества, спокойно просит мать:

– Мамуль, подмой бабушку сама. Мне, наверное, с этим не справиться. Нина Елизаровна берет Настю за уши, притягивает к себе и целует ее в нос…

В теплой курточке, в джинсах, заправленных в резиновые сапожки, и в спортивной шапочке Настя стоит в кухне и записывает все, что говорит Нина Елизаровна:

– Черный хлеб – целый. И два батона белого по двадцать две. Виктор Витальевич любит по двадцать две. И обязательно смотайся в «Прагу»! Там могут быть крутоны из ветчины. Помнишь, я к Новому году покупала? Так… Нас – трое, Виктор Витальевич – четыре, папа – пять, Евгений Анатольевич

– шесть.

– Что еще за Евгений Анатольевич?

– Я тебе уже говорила. Возьмешь шесть штук. Ясно?

– Да. А бабушка будет опять овсянку жрать?

– Настя!.. А бабушке там же купишь две куриные котлетки. – Нина Елизаровна лезет в шкафчик за деньгами и видит несколько трешек, лежащих отдельно. – А это что за деньги?

– Степуху вчера получила.

– Очень кстати. А почему так мало?

– Елки-моталки! – вспоминает Настя, открывает холодильник и достает из морозильной камеры смерзшийся пакет. – Я же к сегодняшнему дню языки достала! Шесть сорок за них отдала! Мамуля, их же нужно срочно разморозить!

– Языки? Настя! Немедленно признавайся, где ты достала языки?

– Мам, знаешь, есть такой анекдот: что такое «коммунизм?» Это когда у каждого советского человека будет свой знакомый мясник в магазине. Вот мы сегодня и заглянем в наше светлое будущее…

– Это безнравственно, Настя! И отвратительно!

– Зато вкусно! Давай деньги, я пошла, – Настя вынимает из рук матери деньги, берет сумку и уже в дверях говорит: – Ма, я заскочу на рынок? Папа очень любит киндзу. Куплю ему пучок?

– Купи… – растерянно говорит Нина Елизаровна.

Троллейбусная остановка точно напротив Лидиной работы.

Лида выскакивает из троллейбуса, перебегает тротуар и плечом толкает старинную роскошную стеклянную дверь своего учреждения.

И тут же, в тамбуре, перед второй, тоже прозрачной дверью, Лиду останавливает молодая печальная женщина с пятилетним мальчиком.

– Простите, пожалуйста. Вы – Лида?

– Да. А собственно…

– Я – Надя. Жена Андрея Павловича.

Лида зажмуривается, нервно трет руками лицо.

– Простите меня, Лидочка, – с трудом говорит Надя. – Но мне сейчас просто не к кому…

– Что вы, что вы… Это вы меня простите… Это я… – сгорая от стыда, бормочет Лида.

– Вы уже знаете? – горестно спрашивает Надя.

– Что-нибудь с Андреем Павловичем?! – пугается Лида.

Маленький мальчик крепко берет Лиду за руку, поджимает ноги и пробует качаться, держась одной рукой за руку матери, а второй – за руку Лиды.

– Они уехали вместе на юг. С вашей подругой. С Мариной…

– Нет! Нет! Нет! – в отчаянии кричит Лида. – Это ошибка! Этого не может быть!

Все сильнее раскачивается мальчик.

– Она вылетела вчера. Вслед за ним.

– В Адлер? – зачем-то спрашивает Лида.

– В Ялту. Он в последний момент поменял билет на Симферополь.

Мальчик раскачивается все сильнее и сильнее. Обе женщины уже еле стоят на ногах…

– Лидочка… Вы не могли бы как-нибудь с ней связаться? Попросите ее не делать этого! Двое детей… Второму – десять месяцев. Он с моей мамой сейчас… Костя! Отпусти тетину руку! Ты же видишь, как ей тяжело!

– Ничего, ничего… Он легкий, – говорит Лида.

– Если он от нас уйдет… У меня даже специальности никакой. Помогите мне, Лидочка! Умоляю вас… – плачет Надя.

За внутренней стеклянной дверью военизированная охранница с булыжным рылом проверяет пропуска у служебного люда… А за внешней – бежит, торопится, плетется, едет, мчится, тормозит и снова срывается с места осенняя утренняя Москва…

После курсов Евгений Анатольевич прибегает в свой гостиничный номер переодеться. В руках у него уже поздравительный тортик.

Вместо пожилого туркмена с «Панасониками» соседом его оказывается здоровенный молодой мужик в одних кальсонах.

– О! У меня новый сосед? – радушно говорит Евгений Анатольевич. – Здравствуйте, здравствуйте.

Сосед внимательно смотрит на Евгения Анатольевича:

– Слава богу! Я-то думал, придет сейчас какой-нибудь старый хрыч – с ним и каши не сваришь. Здоров! – он протягивает руку. – Дмитрий Иванович! Можно просто – Митя.

– Евгений Анатольевич.

– Порядок! Значит так… Тебе сколько, Жека?

– Чего?

– Лет.

– А… Пятьдесят четыре.

– Ладно. Скажем – сорок пять. Ты выглядишь – зашибись! Обьясняю: заклеил двух телок. Придут к пяти. У меня – две бутылки самогона, баночка килек и… вот твой тортик. Одна, чернявенькая, тебе. Не то евреечка, не то армянка. Они, знаешь, какие заводные? Только туда рукой, а ее уже всю трясет! А вторая, беленькая, мне. Годится? После захочешь – махнемся. Они, по-моему, на что хошь подпишутся! И главное – потом не надо три дня на конец заглядывать. Одна в судомойке, вторая на раздаче в каком-то пищеблоке. А там, сам знаешь, осмотр за осмотром. Так что и тут порядок в танковых войсках! Учись!

– Видите ли, Митя, дело в том, что я вряд ли смогу…

– Главное, не тушуйся, Женька! Я ж с тобой! Сели, по стакану, килечка-шмилечка, две-три дежурные хохмы, гасим свет и… понеслась по проселочной!

– Вы меня не поняли, Дмитрий Иванович. Я сегодня приглашен в гости. На

– Вот так уха из петуха! – растерянно чешет в затылке Митя. – Что ж мне с двумя-то делать?..

Евгений Анатольевич оглядывает здоровенного Митю и говорит:

– Да вы и с двумя справитесь.

– Я не за себя боюсь. Я и троих до мыльной пены загоню. Лишь бы они из-за меня не перецарапались… Мне сейчас эта гласность совершенно ни к чему.

– А вы надолго? – вежливо спрашивает Евгений Анатольевич и начинает переодеваться.

– Да нет! Всего-то на пару дней. Специально на сутки раньше выехал – погулять…

– Командировка?

– На партактив вызвали, будь он неладен! Будто мы там у себя в горкоме все пальцем деланные! Да, Евгений, подвел ты меня. Сильно подвел!

От холодного ветра Мишка прячется в телефонной будке, стоящей неподалеку от Настиного дома, и неотрывно следит за проездом, откуда должна появиться Настя.

Но вот и Настя. Тащит тяжеленную сумку.

С перевязанной головой под «адидасовской» шапочкой Мишка выползает из своего укрытия и неверными шагами идет Насте навстречу.

Увидев Мишку, Настя останавливается у своего подъезда, улыбается и приветливо говорит ему:

– А я уж думаю, куда ты подевался! Хорошо, что встретила…

И тогда Мишка бежит к ней радостно и раскрепощенно.

– Тихо, тихо, тихо, – останавливает его Настя. – Я тут для тебя одну любопытную книжечку достала. Как будущему юристу…

Настя вытаскивает из накладного кармана продуктовой сумки небольшую книжку с бумажной закладкой в середине.

– Называется «Уголовный кодекс РСФСР». Вот слушай… – Настя открывает кодекс в месте закладки и начинает читать вслух: – «Статья сто девятнадцатая. Половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости, наказывается лишением свободы до трех лет. Те же действия, сопряженные с удовлетворением половой страсти в извращенных формах…» На это у тебя, слава богу, ума не хватило, так что, думаю, трех лет вполне достаточно. Держи!

Она сует Мишке за пазуху кодекс и добавляет без всяких улыбок:

– И учи это наизусть, сволочь. Если еще ко мне хоть один раз приблизишься – сидеть тебе от звонка до звонка! Понял, дерьмо собачье? И вали отсюда, чтобы я тебя больше никогда в жизни не видела! «Малыш»…

И Настя входит в свой подъезд.

Бабушка лежит под свежим пододеяльником. На ней какой-то пестрый, праздничный халатик, головка тщательно причесана.

В комнату входит Нина Елизаровна:

– Мамочка, я хочу прикрыть к тебе дверь. Там на кухне такое! Настя, дуреха, во все чеснок сует. Шурует – просто загляденье! Я ее, по-моему, такой еще в жизни не видела!

Бабушка в упор, не мигая, смотрит в лицо дочери.

– Тебе что-то нужно? – не понимает Нина Елизаровна.

Но старуха отводит глаза, и Нина Елизаровна закрывает дверь.

Теперь взгляд Бабушки скользит по стене с фотографиями и останавливается на старом снимке начала пятидесятых. Бабушка тех лет сидит на гнутом венском стуле, а сзади, обняв ее за плечи, стоит двенадцатилетняя Нина с ровненькой челочкой над бровями.

Бабушка все вглядывается и вглядывается в эту фотографию, и лицо дочери заполняет остатки ее сознания…

…Плохо и скудно одетая девочка Нина – самая старшая среди полутора десятка маленьких ребятишек, закутанных в какое-то немыслимое тряпье.

Нина учит малышей играть в «классы», сама скачет с ними на одной ноге, кого-то утешает, кому-то вытирает нос, помогает крутить скакалку…

Вокруг ни деревца, ни кустика – только вытоптанный сотнями ног земляной плац… А потом бабушкино сознание расширяется, и она уже видит за плацем бараки, а впереди – высокий бетонный забор с металлическими штангами, загнутыми внутрь зоны…

И туго натянутую колючую проволоку между этими штангами…

И вышки с часовыми по углам забора… Вот и сама Бабушка… Она стоит в общем сером замершем строе женщин-зэков. А за спиной этого строя играют в «классы», прыгают, смеются и плачут их дети. Дети, живущие в лагере со своими заключенными матерями…

Но вот строй по команде поворачивается и становится колонной.

Конвой берет оружие наизготовку. Распахиваются ворота зоны, и женскую колонну уводят на работы за пределы лагеря. Девочка Нина, с челкой из-под платка, смотрит вслед колонне – ждет, оглянется мать или нет…

Оглянулась! Да еще и рукой помахала!.. И счастливая улыбка озаряет лицо голодной одиннадцатилетней Нины.

Остаются на плацу только Нина да десятка полтора заключенных ребятишек – от трех до восьми лет…

На Ленинградском проспекте, в аэровокзале, Лида протаптывается к кассовому окошку и робко спрашивает:

– Вы знаете, у меня на завтра, шесть десять утра, билет «Москва – Адлер»… Я не могла бы его поменять?

– На что? – слегка раздраженно спрашивает кассирша.

Лида вздыхает, проглатывает комок, собирается с силами и говорит:

– На деньги…

Она открывает дверь квартиры, когда Нина Елизаровна и Настя уже вовсю готовят на кухне разную еду к бабушкиному дню рождения.

– Ой, как здорово! – в восторге кричит Настя. – Лидуня пришла!

– Тебя пораньше отпустили? – радуется Нина Елизаровна.

– Да, мои родные! Да, мои хорошие! – Лида выгружает из сумки бутылку водки, бутылку коньяка, роскошную яркую бутылку «Чинзано». – Оказывается, меня еще вчера отпустили и вообще заменили!

Несмотря на то что последнюю фразу Лида произносит с очаровательной ироничной непосредственностью, Настя и Нина Елизаровна успевают тревожно переглянуться.

– Откуда это, Лидочка? – осторожно спрашивает Нина Елизаровна.

Но Лида пропускает вопрос матери мимо ушей и звонко, чуточку излишне нервно предлагает:

– Девушки вы мои любимые! Давайте, пока никого нет, шлепнем по-разминочному рюмашу просто так – друг за друга! Я – водку.

– Я – коньяк, – говорит Нина Елизаровна.

– Я – капельку этой штуки… – Настя показывает на «Чинзано».

– Это «Чинзано», дурашка! – кричит Лида.– Италия! Напиток богов!

Каждая открывает «свою» бутылку, наливает, чокаются, и Лида одним махом выпивает полную рюмку водки, Нина Елизаровна – половину рюмки коньяку, Настя отпивает самую малость.

Она видит на бутылочных этикетках чернильные печати:

– Ресторанные?

– Сколько же это стоит?! – пугается Нина Елизаровна.

– Девочки! Кисаньки вы мои! – в голосе Лиды уже появились хмельные интонации. – Плюньте! Какая разница – сколько? Откуда? Пусть наш дом будет полная чаша!

Тут Лида не выдерживает нервно-веселого напряжения и, разрыдавшись, падает на стул, обхватив руками голову.

Нина Елизаровна и Настя бросаются к ней, но в эту секунду раздается звонок в дверь.

– Боже мой! Кого черт несет раньше времени?! – Нина Елизаровна силой поднимает Лиду, тащит ее в ванную: – Доченька… Любимая, успокойся, маленькая моя… Успокойся, девочка… Настя!!! Открой дверь! Займи как-нибудь…

…Без пиджака, в женском фартуке с оборочками, Евгений Анатольевич сидит на кухне и чистит картошку.

Настя нарезает хлеб, великосветски прихлебывает «Чинзано»:

– Ах, Евгений Анатольевич! Вы уж извините, что я вас так напрягаю, но когда собираются, как сказала мама, т о л ь к о с в о и…

– Что вы, Настенька! Наоборот, мне очень приятно…

Шумит вода в ванной, доносятся до кухни всхлипы, какое-то неясное бормотание. Настя осторожно прикрывает ногой застекленную дверь кухни и говорит с преувеличенной экзальтацией:

– Обожаю «Чинзано»! Италия… Напиток богов! Правда, сейчас, когда я готовлюсь стать матерью…

– Как? – улыбается Евгений Анатольевич.

– Я говорю, приходится ограничивать себя перед родами.

– А-а! – Евгений Анатольевич весело смеется и тут же включается в игру: – И когда же это должно произойти?

– Месяцев через семь, через семь с половиной…

Шум воды прекращается, и слышен голос Нины Елизаровны:

– Настюша, у нас кто-нибудь есть?

– Все нормально, мамуля! Только с в о и.

– Иди, Лидочка, одевайся, я пол подотру, – слышится голос Нины Елизаровны.

Дверь ванной распахивается, и оттуда с мокрой головой, почти голая, выходит зареванная Лида.

Увидев незнакомого мужчину в фартуке с оборочками, Лида взвизгивает, прикрывает грудь руками и скрывается в комнате с криком:

– Идиотка малолетняя!!!

Настя спокойно приканчивает рюмку с «Чинзано» и спрашивает у смущенного и растерянного Евгения Анатольевича:

– Как, по-вашему, Евгений Анатольевич, Бермудский треугольник действительно существует или это так – трепотня, чушь собачья?..

Намазанные, приодетые и причесанные Нина Елизаровна, Лида и Настя, а также Евгений Анатольевич, в фартуке с оборочками, заканчивают накрывать праздничный стол в большой комнате.

– Ты почему в джинсах? – шипит Нина Елизаровна на Настю.

– Мне так удобнее, мам. Евгений Анатольевич, будьте добры, принесите, пожалуйста, блюдо с языком. Оно в кухне на подоконнике.

– Один момент! – и Евгений Анатольевич с удовольствием бежит в кухню.

– Какой еще язык? Откуда у нас язык? – удивлена Лида.

– Анастасия – добытчица. Волчица! – отвечает Нина Елизаровна.

– Ох, как я не люблю этого! Все эти дела торгашеские…

– А жрать любишь? – в упор спрашивает Настя.

– Очень. Но…

– Вот и заткнись, – говорит ей Настя.

– Девочки! – Нина Елизаровна показывает глазами на входящего с блюдом Евгения Анатольевича. – Девочки!

Раздается несмелый короткий звонок.

– Твой пришел, – говорит Нина Елизаровна Насте.

Настя бросается в переднюю. Евгений Анатольевич поспешно снимает фартук, но запутывается в завязках на спине. Нина Елизаровна подходит к нему сзади, помогает развязать тесемки:

– Да не нервничайте вы так, Женя…

В прихожей Настя повисает на отце:

– Папуля! Ура!.. А я тебе киндзу купила!

Александр Наумович смущенно улыбается – руки у него заняты кларнетом в футляре, огромным букетом цветов, туго набитой сумкой. Он чмокает Настю в макушку:

– Ну, погоди, погоди, дочура…

Через голову Насти он печально-влюбленно смотрит на Нину Елизаровну, видит рядом с ней незнакомого мужчину и тут же говорит быстро и сбивчиво:

– Лидочка! Здравствуй, детка… Настюхочка, возьми пакет… Тут тебе ужасно семитские кроссовки и… Нинуля! Ниночка, поздравляю тебя с днем рождения мамы! Мои прислали еще и лекарства для нее из Тель-Авива… Самое эффективное средство для послеинсультников! Буквально чудодейственное! Патент на это лекарство у Израиля закупили буквально все страны мира. Ну, кроме нас, естественно…

Лида и Нина Елизаровна целуют Александра Наумовича, Настя помогает отцу снять пальто.

– Сашенька, познакомься, пожалуйста, это Евгений Анатольевич – мой друг. Евгений Анатольевич, а это мой второй муж – отец Насти.

– Гольдберг, – представляется Александр Наумович. – Не против?

– Что?.. – не понимает Евгений Анатольевич.

– Это папа так бездарно шутит, Евгений Анатольевич. Не обращайте внимания, – говорит Настя. – Неудавшийся вундеркинд, вечная запуганность, три класса церковно-приходского хедера…

– Что же вы так о папе, Настенька, – огорчается Евгений Анатольевич. Но Александр Наумович весело смеется, удивленно и гордо разглядывая

Настю, и говорит:

– Девочки, распатроньте сумку до конца. Я там ухватил какой-то продуктовый заказик в нашем театре. Ничего особенного. Вы же знаете, оркестру, как всегда, в последнюю очередь и что останется. Но все-таки… Вдруг вам пригодится.

Но тут раздается второй звонок. Он совершенно не похож на звонок Александра Наумовича – долгий, требовательный и, кажется, даже в другой тональности.

– А это – твой, – говорит Лиде Нина Елизаровна.

Появление Виктора Витальевича категорически отличается от прихода Александра Наумовича.

Никакой суетливости, никакого смущения. Каждое движение его крупного тела, облаченного в дорогой костюм, исполнено самоуважения и достоинства.

– Здравствуй, Лида, – он подает дочери горшочек с цикламенами и небольшой электрический самовар, расписанный хохломскими узорами. – Это бабушке. Как она?

– Спасибо, папа.

– Как жизнь, Настя? – и, не ожидая ответа, протягивает Нине Елизаровне бутылку дорогого коньяка: – Здравствуй, Нина. Поставь на стол, пожалуйста.

– Здравствуй, Витя, раздевайся.

Виктор Витальевич еле кивает Александру Наумовичу и вопросительно поднимает брови, глядя на Евгения Анатольевича.

– Это мой близкий друг Евгений Анатольевич, – с легким вызовом говорит Нина Елизаровна. – Познакомьтесь, Женя. Виктор Витальевич – мой первый муж. Отец Лидочки.

– Очень приятно, – радушно улыбается Евгений Анатольевич.

Но Виктор Витальевич сразу же делает попытку определить разницу положений:

– М-да… Забавно. Ну что ж. Вы знаете, я только что с заседания президиума коллегии…

– Это наверняка безумно интересно, – безжалостно прерывает его Нина Елизаровна. – Но если ты поможешь расставить стулья…

Сильно хмельной Мишка сидит в детском «Кафе-мороженом».

А вокруг – мамы с маленькими ребятишками, бабушки с внуками, за угловым столиком – здоровый парняга с двухлетним сынишкой на руках, с женой и детенышем в складном креслице на колесиках.

Допивает Мишка шампанское, отыскивает мутным глазом официантку:

– Еще фужер!..

– Уже четвертый, – говорит официантка и кладет Мишке счет.

– Не считай. Неси! – Мишка бросает двадцать пять рублей на стол и неожиданно для самого себя говорит: – Я за вас кровь в Афгане проливал!

Официантка приписывает к счету, дает сдачу и приносит Мишке шампанское.

Отхлебывает Мишка полфужера, обводит соловым взглядом столики, и начинает ему казаться, что за каждым столом сидит Настя!..

За одним – Настя кормит с ложечки годовалого…

За другим – Настя с двумя близнецами!.. За третьим – Настя с грудным младенцем на руках!..

За четвертым, в углу, – Настя с малышом в складном креслице, а рядом с Настей – молодой, здоровый парняга с двухлетним сынишкой на руках…

Мишка залпом допивает фужер и кричит истошно на все кафе:

– Настя!!! Настя!.. – и роняет голову на стол.

В испуге начинают плакать дети.

Молодой, здоровенный парень передает жене сына и…

…выезжает из-за стола в инвалидной коляске. Он подкатывает к Мишке и трогает его за плечо:

– Не шуми, браток. Дети пугаются.

Мишка поднимает тяжелую голову, тупо смотрит на парня:

– А ты кто такой?

– Да никто я. Не шуми.

– Я Афганистан прошел! – кричит Мишка и начинает сам верить в то, что воевал в Афганистане.

– Один? – спрашивает парень.

– Чего «один»?..

– Один прошел что ли?

– Я душу свою там оставил!

– А я – ноги. Чего же теперь, детей пугать? Уходи отсюда.

– Извини… Извини, корешок, – лепечет Мишка.

В большой комнате за накрытым столом все сидят полукругом, лицом к распахнутой двери бабушкиной комнаты, а Виктор Витальевич стоя произносит тост:

– «…коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!..» – настоящая русская женщина, прошедшая вместе со своей страной, своей Родиной, тяжелый и славный путь, сумевшая сохранить и твердость характера, и нравственную чистоту своей души. Да, да! Души!.. «Души прекрасные порывы» старейшины этой семьи в трудные годы стагнации дали возможность ее дочери, моей бывшей жене, закончить исторический факультет университета имени Михайлы Васильевича Ломоносова, а нашей дочери Лидии получить диплом института Плеханова! Смею надеяться, что и младшая ее внучка – Анастасия, если сумеет избежать нынешнего тлетворного и разлагающего влияния некоторых, «родства не помнящих» сил, пытающихся сегодня ошельмовать и принизить весь пройденный нами более чем семидесятилетний путь, тоже станет полезным членом общества. И перефразируя строки одного из лучших поэтов нашей эпохи, так и хочется пожелать вам, уважаемая виновница сегодняшнего торжества: лет до ста расти Вам без старости! Год от года цвести Вашей бодрости!..