Текст книги "Повести"

Автор книги: Владимир Кунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Настя лениво встает из кресла, щелкает переключателем, и на экране телевизора появляется Хрюша с партнерами из передачи «Спокойной ночи, малыши».

– И отодвинься! – кричит Нина Елизаровна, сбрызгивая пересохшее белье. – Не перекрывай бабушке экран!

Из своей комнаты Бабушка внимательно следит за кукольно-назидательным сюжетом, напряженно вслушиваясь в голоса телетравести.

Что-то напевает на кухне Нина Елизаровна.

Настя медленно встает с дивана, подходит к старенькому комоду красного дерева, уставленному женскими безделушками и шкатулками, и открывает самую большую шкатулку, доверху набитую лекарствами.

На экране Хрюша уже показывает мальчикам и девочкам всей страны ветхозаветный мультфильм, и Бабушка с тоской отводит глаза.

…Под корабельной рындой, на отрывном календаре – 23 февраля 1947 года.

В большой адмиральской квартире Дедушка в компании флотских приятелей весело, шумно и пьяно празднует получение юбилейной медали «30 лет Советской Армии и Флота».

Вокруг стола порхает Бабушка в крепжоржете. Рядом с Дедушкой сидит его верный Друг – единственный не морской офицер. Маленькая Нина считает орденские колодки на отцовском кителе и на висящем портрете министра обороны Булганина…

– Ура! У министра меньше, чем у папы!

Пьяный Дедушка весело снимает со своего кителя новенькую медаль и прикалывает ее к портрету. И получилось смешно! Бабушка хохочет, целует Дедушку, пряча глаза от Друга. Все веселятся, кричат, чокаются с портретом, пьют за здоровье маршала…

А Друг с ласковой улыбкой смотрит то на пьяного дедушку, то на развеселую Бабушку, то на проколотый портрет члена правительства.

Когда уже все, кажется, спят мертвым сном, возвращается Лида. Как только раздается осторожный поворот ключа в двери, Нина Елизаровна тут же открывает глаза. Она слышит, как Лида почти бесшумно входит в квартиру, как проскакивает в ванную, как течет вода из душа.

Полежав еще несколько секунд, Нина Елизаровна приподнимается на локте, убеждается в том, что Настя на своей раскладушке дрыхнет без задних ног, и встает.

Бабушка в своей комнате лежит с открытыми глазами, скошенными в темноту куда-то в коридор, ванную, откуда доносятся неясные приглушенные голоса дочери и старшей внучки. Ей кажется, что там кто-то всхлипывает, и правая полуживая сторона лица Бабушки принимает тревожное, испуганное выражение…

В тесной ванной зеркало висит над умывальником. Для того чтобы увидеть себя в полный рост, Лида стоит на шаткой табуретке, одетая лишь в яркие купальные трусики и узенький лифчик гонконгского производства.

В руке она держит пестрый пакет из-под купальника и, не без изящества и грациозности, изображает на своем неверном пьедестальчике позы записной манекенщицы.

Нина Елизаровна, в одной пижаме, всплескивает руками:

– Как тебе идет, Лидка! Фантастика! Мужики должны просто дохнуть, как мухи! Сколько?

– Ну какая тебе разница, мамочка! Важно, чтобы было в чем раздеться! Вернусь из отпуска, возьму халтурку и рассчитаюсь. Наш бюджет – неприкосновенен.

– Потрясающе, Лидуня… Я так за тебя рада!

А Бабушка все вслушивается и вслушивается в веселое курлыканье из ванной. В ночной тишине оно так похоже на плач и стенания. В какую-то секунду она уже протягивает руку к веревке от рынды, как вдруг явственно раздается счастливый смех ее дочери. Бабушка сразу теряет интерес к происходящему. Рука ее бессильно падает на постель, глаза тоскливо упираются в потолок, на котором покачивается свет уличного фонаря.

Теперь на табуретке перед зеркалом стоит Нина Елизаровна. Она умудрилась сохранить в своем возрасте хорошую фигуру, и этот заморский купальник оказывается и ей впору.

– Мамуля, ты неотразима! Возвращаюсь – сразу беру две халтуры и достаем тебе точно такой же!

– Не очень откровенно, а? – тревожно спрашивает Нина Елизаровна.

– Блеск, мамуль! Фантастик, се манифик, формидабль, елки-палки!

Открывается дверь, и появляется Настя в коротенькой, еле доходящей до бедер ночной рубашонке с глубоким вырезом на груди: – Вы что, ребята, офонарели? Первый час ночи.

– А ну, иди отсюда, – строго говорит ей Нина Елизаровна с табуретки.

– Марш в постель. Завтра не добудишься.

Но Настя даже ухом не ведет. Она критически осматривает мать в ярком купальнике, с видом знатока щупает материал на трусиках и презрительно говорит:

– Гонконг. Дешевка. Красная цена – полтинник в базарный день.

– Сколько?! – в ужасе переспрашивает Нина Елизаровна.

– Пятьдесят рэ, – поясняет Настя.

– Это правда? – Нина Елизаровна растерянно смотрит на Лиду.

Лида виновато кивает головой.

– Чего ты пугаешься? – ухмыляется Настя. – Хороший фирмовый купальник тянет на двести пятьдесят.

– Чем же он должен быть еще лучше?! – плачуще восклицает Нина Елизаровна и неловко слезает с табуретки.

– Гораздо более открытый, – объясняет Настя.

– Кошмар! Ты-то откуда все это знаешь?

– Я что, на облаке живу, что ли? – невозмутимо говорит Настя.

Бом-м-м!!! – раздается первый утренний удар корабельной рынды.

– Настюша, я мою посуду! Вынеси скорее судно из-под бабушки! – кричит из кухни Нина Елизаровна.

– Я ничего не знаю – я убираю раскладушку!

– Ну что за паршивая девка, – чуть не плачет Лида.

Уже готовая к выходу из дому, она бросается в комнату Бабушки, осторожно выпрастывает из-под нее судно и мчится с ним в ванную.

Нина Елизаровна всего этого не видит и поэтому снова кричит:

– Кому я говорю, Настя! Не тебе – мне потом белье застирывать!

– Лидка уже выносит! Чего вы на меня с утра, как два Полкана?

Дверь в ванную открыта. Видно, как Лидка второпях споласкивает судно, спускает воду.

– Мамочка, ты не брала мой проездной?

– Нет.

– Зачем тебе проездной? – спрашивает Настя. – Тебя на машине возят.

– Дура! Пока меня возят только в одну сторону. Мамуля! Ну посмотри, где мой проездной! – Лида пробегает с судном через комнату.

– Лидочка, ищи там, куда ты его положила. – Нина Елизаровна появляется в полном макияже, с тщательно сработанной прической.

Настя даже присвистнула:

– Ты кого-нибудь ждешь? – В ожидании ответа она бросает в рот несколько таблеток и запивает их водой.

– Что за таблетки ты жрешь? – Нина Елизаровна испуганно хватает Настю за руку. – Покажи сейчас же!

– Да смотри, смотри. Аскорбинка с витамином «С».

– Боже мой, где мой проездной билет? – мечется Лида. – Ты не брала, Настя?

– Да подавись ты своим проездным! – Настя вытаскивает из заднего кармана джинсов проездной билет и бросает его на стол. – Когда у меня будет мужик с тачкой, он меня будет возить и туда, и обратно.

Лида в отчаянии подхватывает сумку, проездной билет и мчится к дверям:

– Мамулечка, умоляю, дай ей по шее! Целую!

И Лида выскакивает из дому, хлопнув дверью.

Настя тут же садится на подоконник и наблюдает утренний ритуал.

Вот из парадной выскакивает Лида, вот она подбегает к машине, вот Андрей Павлович, недовольно глядя на часы, целует ее в щеку, и они укатывают.

– Знаешь, ма… – задумчиво говорит Настя.– Мне кажется, что этот Андрей Павлович со своим односторонним движением все-таки жлоб.

– Чего это ты вдруг взялась лопать аскорбинку? – подозрительно оглядывает Настю Нина Елизаровна.

– Весной и осенью нужны витамины. Кого ты ждешь, ма?

– Не твое собачье дело. Вот тебе рубль и выметайся из дому.

– Мне этот рубль – до фени.

– Эт-т-то еще что за выражения?! – возмущается Нина Елизаровна.

– «Собачье дело» можно, а «до фени» слух режет, – усмехается Настя и неторопливо натягивает куртку. – Дай двадцать копеек.

– Почему только двадцать?

– На автобус и на метро. В обе стороны.

– А что ты есть будешь?

– Пока я на практике в продовольственном магазине…

– Слушай, – от огорчения Нина Елизаровна даже опускается на стул. – Но это же гнусность. Это элементарно безнравственно и неинтеллигентно. И ты не имеешь права…

– Я тебя умоляю, ма! – досадливо прерывает ее Настя. – Не берись переделывать систему.

– Да плевать мне на систему! – вскакивает Нина Елизаровна. – Я не хочу, чтобы ты в ней участвовала!..

– Хорошо, хорошо, хорошо, – кротко говорит Настя, берет рубль и целует мать в щеку: – Декабристочка ты моя! – Она взмахивает сумкой в сторону бабушкиной комнаты: – Привет, бабуля!

На автобусной остановке масса народу. Рядом два киоска – газетный и табачный.

Настя покупает пачку сигарет «Пегас», тщательно пересчитывает сдачу и видит подкатывающий переполненный автобус.

Она тут же деревянно выпрямляет правую ногу в колене и нахально, будто бы на протезе, ковыляет к передней двери автобуса, минуя громадную очередь, которая штурмует заднюю дверь.

Мало того, она требовательно протягивает руку, и кто-то из сердобольных пассажиров помогает «девочке-инвалиду» подняться в автобус.

В салоне ей тут же уступают место между совсем древним старичком и беременной теткой с годовалым ребенком на руках…

Дома Нина Елизаровна, уже возбужденная, порхает по всей квартире в нарядном платьице, которое расстегивается целиком, как халатик. Тоненький красный лакированный поясок выгодно подчеркивает талию. Единственное, что не гармонирует с ее внешним видом – старые, стоптанные домашние тапочки.

Одновременно она умудряется накрывать на стол, чертыхаясь, вспарывать консервную банку «Завтрак туриста», тоненько, элегантно кроить сыр, нарезать хлеб, молоть кофе… И привычно болтать с матерью.

Где бы ни оказывалась Нина Елизаровна – в кухне ли, в большой ли комнате, в коридоре, около постели матери, – она не умолкает ни на секунду:

– …какой-то прелестный в своей незащищенности! Две недели, клянусь тебе, каждый день мотался в наш кретинский музейчик! Очень, очень милый! Уверена, что он тебе понравится. Знаешь, ничего нашего, московского! Ни нахрапа, ни хамской деловитости: машину – «взял», икорку, осетринку – «сделал», на министра – «вышел», кислород кому-то – «перекрыл»… Просто поразительно! Нормальный застенчивый человек. Чуточку, ну самую малость, провинциальный. Но и в этом свое очарование! Наверное, только там, да, мама, остались такие? На юге России. Помнишь, под Одессу ездили, когда Лидка маленькой была. Там же до старости – «Ванечка», «Колечка», «Манечка»… И странно, и мило – старику за семьдесят, а он у них все «Петичка»! Я думаю, это в них чисто климатическое. Больше тепла, больше солнца… Суетни меньше. «О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх», – поет Нина Елизаровна и ставит на стол масленку.

Тут она влетает в комнату матери, подтыкает ей под щеку салфетку и сует в рот поильник:

– Да, мамуля, миленькая! Я что хотела тебя попросить… Мамочка, мне дико неудобно, но… Понимаешь, ма, сразу после твоего дня рождения Лидочка улетает в отпуск. С этим… Ну, с Андреем Павловичем со своим. На юг. Кажется, в Адлер. И там у них, может быть, все и… Ну, в общем… А я только что купила Насте эту куртку дурацкую. Они же теперь, эти задрыги, пальто не носят. Им нужна только куртка, и со всеми, как они говорят, «примочками»! Я не могла бы взять из твоей пенсии для Лидочки рублей пятьдесят? Вроде бы как это от тебя ей подарок к отпуску… И не волнуйся – мне тут один рефератик заказали – минимум сто рублей, и я тебе сразу же эти пятьдесят верну, а? Но только между нами. Хорошо? А то с ее отпускными дальше Малаховки не уехать. Слушай, я вчера примеряла ее купальник. Мамуля! Не то, что раньше, но я еще очень и очень ни-че-го!.. Мамочка, я возьму у тебя деньги, да?

Парализованная старуха пытается вытолкнуть языком изо рта носик поильника, чай течет на подушку, глаза ее в бессилии прикрываются, и Нина Елизаровна принимает это за согласие. Она бросает взгляд на часы, быстро вытирает матери лицо и лезет в нижний ящик бабушкиного комода. Достает оттуда деньги, отсчитывает пятьдесят рублей и, пряча их, уже в большой комнате, в одну из шкатулок, говорит:

– Спасибо, мамуля! Пусть Лидка хоть чуть-чуть почувствует себя нормальным независимым человеком. Хоть в отпуске. Мало ли что. Ты не представляешь себе, какие сейчас сумасшедшие цены! Кошмар! Совершенно непонятно, на кого это рассчитано и чем это кончится! Просто счастье, что ты не ходишь по магазинам. Ничего нет, и все безумно дорого. Фантастика! Какой-то пир во время чумы! А мы в полном дерьме.

И в это время раздается звонок в прихожей.

Нина Елизаровна на мгновение замирает, смотрит на часы – ровно десять.

– Он! Я прикрою к тебе дверь, мамуля? Не обидишься?

Нина Елизаровна влетает в тесную прихожую, сбрасывает стоптанные тапочки и с криком: «Одну минутку! Сейчас, сейчас!..» – подтягивает колготки и надевает уже заранее приготовленные нарядные туфли на высоких каблуках.

Последний взгляд в зеркало – и Нина Елизаровна, сдерживая рвущееся из груди дыхание, неторопливо открывает дверь.

На пороге стоит Евгений Анатольевич. В руках у него пять чахлых розочек и бутылка шампанского, добытая вчера в честном и неравном бою с государственной антиалкогольной кампанией.

– Доброе утро, Нина Елизаровна, – смущенно говорит он.

– Здравствуйте, Евгений Анатольевич. Ну, проходите же, проходите!

Евгений Анатольевич осторожно переступает порог и сразу же. автоматически, снимает полуботинки, оставаясь в носках.

– Эй, эй! Немедленно прекратите этот стриптиз! – прикрикивает на него Нина Елизаровна.– В нашем доме это не принято.

– Что вы, что вы… Как можно?

– Я кому сказала – обувайтесь! Тоже мне, герой-любовник в носочках!

– Вот… – Евгений Анатольевич протягивает Нине Елизаровне розы и бутылку шампанского, сует ноги в туфли и начинает снимать пальто.

– «Не могу я жить без шампанского и без табора, без цыганского!..» Где розочки брали?

– У Белорусского вокзала.

– Вы нормальный человек?! Они же там по пятерке штука! Вы что, наследство получили?

– Нет, суточные. И компенсацию прислали. За неиспользованный отпуск,

– простодушно объясняет Евгений Анатольевич.

– Да нет, вас лечить надо, – убежденно говорит Нина Елизаровна и проталкивает Евгения Анатольевича в большую комнату. – Я, кажется, займусь вами серьезно!

Евгений Анатольевич целует руку Нины Елизаровны, улыбается:

– Я могу только мечтать об этом.

В большом учрежденческом женском туалете Марина поправляет волосы перед зеркалом, оглядывается на закрытые двери кабинок и говорит:

– Я тебе еще раз повторяю: важно решить в принципе – ехать тебе с ним или не ехать.

– Для меня это вопрос жизни. Там все, наконец, может решиться и…

Из-за дверей одной из кабинок слышен шум спускаемой воды.

Марина хватает Лиду за руку и выволакивает ее в коридор.

– Ни черта там не решится, институтка бездарная!

Они быстро идут по коридору к своему отделу.

– Это для тебя вопрос жизни, а для него – баба в койке на время отпуска. Ни шустрить не надо, ни клеить, ни охмурять. Эва, как удобно! – раздраженно говорит на ходу Марина.

– Маришка, я запрещаю тебе!

– Но он же кобель. Посмотри на него внимательно. На его сладкой роже так и написано: кобель!

– Марина! – возмущенно шипит Лида.

– Хочешь докажу? Хочешь?! – Марина останавливается у дверей своего отдела. – Смотри! Идиотка…

Она рывком открывает дверь, входит в отдел, зябко поводит плечами и с прелестной улыбкой громко обращается к Андрею Павловичу:

– Андрей Павлович, родненький, а если я закрою форточку?

Лида проскальзывает в свой дальний угол.

– Ради бога, Марина Васильевна. А если это сделаю я?

– Что вы, что вы, шеф! Как можно, начальничек…

Марина подходит к окну у стола Андрея Павловича, задирает и без того короткую юбку, обнажая красивые стройные ноги, взбирается на подоконник и обстоятельно закрывает форточку.

Сохраняя на лице улыбку, ставшую деревянной, Андрей Павлович нервно проглатывает слюну, не в силах оторватъ глаз от ног Марины.

Отдел замер. Все ждут реакции Лиды. Но Лида, просмотрев весь этот спектакль, уже уткнулась в бумаги.

А Марина с подоконника лукаво поглядывает на Андрея Павловича. Тот встает из-за стола, протягивает ей руки:

– Позвольте помочь!

– С удовольствием. – И Марина оказывается в объятиях шефа. – Ого, сколько мощи! Кто бы мог подумать!

– Ах, Марина Васильевна, не цените вы своего начальника! – улыбается Андрей Павлович и ставит Марину на пол.

В перерыв в столовке самообслуживания медленно ползет к кассе очередь мимо супов в нержавеющих мисочках, мимо сереньких котлет и очень прозрачных компотов. Скользят по трубчатым полозьям пластмассовые подносы. Впереди Марина. Лида, как всегда, сзади.

– Ну и что? Ну и что? – тихо возражает Лида. – Ты устроила примитивную дешевую провокацию – задрала юбку, показала все, что можно, да еще и повисла на нем!.. А мужик есть мужик! Было бы хуже, если бы при виде твоих ляжек у него вообще ничего не возникло.

– Все, что надо, все возникло! В этом можешь не сомневаться. А ты – абсолютная слепая дура. Помидоры будешь?

– Да. А сколько они стоят?

– Семьдесят коп. Брать?

– Нет. Лучше салат витаминный за двадцать две. Тебе щи?

– Я первого не ем. Неужели ты рассчитываешь, что он после вашего дурацкого Адлера бросит все и…

– Я никогда ни на что не рассчитываю, – уже за столиком говорит Лида.

– Я хочу надеяться. Тем более, что он сам мне говорил.

– Не будь дурочкой, Лидуня. Оттяни свой отпуск на месяц. Поедем вместе в Ялту. У меня там в «Интуристе» мощнейший крюк! Поселимся в отличной гостинице. Рядом Дом творчества писателей, до ВТО – рукой подать! Найдем двух шикарных мужиков… Причем не нас будут выбирать, а мы! И проведем время, как белые люди, Лидка! А там, чем черт не шутит…

– Я люблю его, – тихо говорит Лида, прихлебывая щи.

– А ты не думаешь, что его еще одна женщина любит.

– Кто?.. – пугается Лида.

– Его жена, – жестко говорит Марина. – Вполне приличная девка. Я бы даже сказала – симпатяга.

– Ох, черт, я так старалась об этом не думать!

Бабушка смотрит на закрытую дверь, откуда доносятся обрывки фраз Евгения Анатольевича и Нины Елизаровны.

– …и мне предложили такие вот курсы АСУП… – это голос Евгения Анатольевича. Бабушка слышит звяканье чайной ложечки в чашке, смех Нины Елизаровны:

– А-суп! Очень по-абхазски. Там к каждому русскому слову в начале пристегивается буква «А»: «Агорсовет», «Амагазин», «Абольница»…

– Нет, АСУП – это автоматизированная система управления. Наше министерство такие курсы организовало и… Я же диспетчер на заводе. Вообще-то – старший диспетчер. Но это только название. А так… Меня и послали. На три недели.

– А что такое – диспетчер на заводе?

– Ну, есть график прохождения заказов. Смежники недопоставили – план летит вверх тормашками. Звонишь, требуешь, просишь, умоляешь. Ты кричишь, на тебя кричат.

– Вы кричите? – слышно было, как Нина Елизаровна рассмеялась.

– Пожалуй, вы правы. Больше на меня кричат.

Бабушка тоскливо уводит глаза в потолок и почти перестает слышать голоса из большой комнаты.

И возникают в ее полуживой голове свои тайные воспоминания.

Ни цвета, ни звука.

Когда это было?.. И было ли?..

…В следственном кабинете, на столе у Друга, лежит портрет члена правительства Булганина, проколотый настоящей юбилейной медалью Дедушки.

Друг сидит за столом, а его помощник, молоденький чекист, стоит около Бабушки, сидящей по другую сторону стола. Он подает ей листы протокола допроса, и Бабушка, с глазами, полными слез, аккуратно подписывает каждый лист с одной и с другой стороны.

Друг встает, одобрительно гладит Бабушку по плечу и выходит из кабинета.

Помощник Друга садится на место своего начальника и нажимает кнопку. Двое конвойных под руки вводят Дедушку. Он – в тельняшке, покрытой бурыми пятнами высохшей крови. Лицо опухло, один глаз не открывается, передние зубы выбиты.

Помощник Друга трясет перед разбитым лицом дедушки портретом Булганина с настоящей медалью и показывает листы протокола, подписанные Бабушкой.

И тогда Бабушка хватается за голову, падает перед Дедушкой на колени и, рыдая, целует ему руки в наручниках.

Дедушка пытается отшвырнуть ее ногой, но сил у него не хватает, и он просто плюет Бабушке в лицо…

Бутылка шампанского почти выпита, стол являет собой все приметы закончившегося завтрака, а между обшарпанным комодиком красного дерева и диваном стоят Нина Елизаровна и Евгений Анатольевич.

Евгений Анатольевич обнимает Нину Елизаровну, целует ее лицо, шею, глаза, руки…

– Женя, ну это просто смешно в нашем возрасте, – жалобно бормочет Нина Елизаровна, даже не пытаясь отстраниться. – Когда вы первый раз пришли в наш музей…

– Ниночка! – задыхаясь говорит Евгений Анатольевич. – Мы уедем ко мне. У нас тепло, море рядом…

– Вы сошли с ума, Женя! – печально возражает Нина Елизаровна.

– Господи, я же мог не пойти в этот музей!.. – с мистическим ужасом восклицает Евгений Анатольевич. – Но ведь пошел же! Значит, есть Бог на свете!

– Женя…

– А летом-то у нас как, боже мой! Мне от завода участок давали – я все не брал, не брал…

– Женя, не мучайте меня. Какой участок? О чем вы говорите?

– Нина… Уедем, Ниночка!

– А мама? А девочки?

– И маму с собой! Она там поправится. Будем выносить ее в садик. Там цветы…

– Да ну вас к черту, Женя! Зачем вы меня терзаете…

– Я?! Да я умереть готов…

– Ну что вы, родной мой!.. Что вы такое говорите!.. Я так от этого отвыкла, так уже было успокоилась, а вы…

– Милая! Милая!.. Любимая моя… Евгений Анатольевич нежно целует Нину Елизаровну и никак не может расстегнуть верхнюю пуговичку ее платья.

В помощь Евгению Анатольевичу она сама расстегивает две верхние пуговички и расслабленно шепчет:

– Женя, ну что ты делаешь?.. Я же тоже живой человек…

– Ниночка…

– Ну, подожди, подожди… – не выдерживает Нина Елизаровна. – Господи, там же мама за стенкой! Ну, подожди, я постелю хотя бы!

Она выскальзывает из обьятий Евгения Анатольевича, достает из шкафа постель, быстро расстилает ее на диване, сбрасывает с себя платье-халатик и ныряет под одеяло.

Ошеломленный быстротой ее действий Евгений Анатольевич три секунды стоит столбом, а потом, потрясенный, еще не верящий в свое счастье, сбрасывает туфли и начинает лихорадочно стаскивать с себя брюки, нелепо прыгая на одной ноге.

– Что мы делаем, что мы делаем… – закрыв глаза, шепчет Нина Елизаровна и снимает колготки под одеялом. – Помоги нам, Господи… Прости меня, дуру старую!

– Ниночка-а-а!.. – воет от нежности Евгений Анатольевич.

Оставшись в пиджаке, рубашке и туго завязанном галстуке, но без штанов, а только лишь в длинноватых ситцевых трусах с веселенькими желто-синими цветочками, Евгений Анатольевич с сильно поглупевшим лицом бросается к дивану…

…но в это мгновение из бабушкиной комнаты раздается мощный удар корабельного колокола:

Бом-м-м!!!

И сразу же, в незатухающем гуле от первого удара, звучит второй, еще более мощный и тревожный:

Бом-м-м!!!

– О, черт побери! В кои-то веки! – в ярости вскрикивает Нина Елизаровна и спрыгивает с дивана в одной коротенькой комбинации.

Она врывается в бабушкину комнату, захлопывает за собою дверь, и оттуда раздается ее отчаянный крик:

– Ну что?!! Что? Что?! Что тебе еще от меня нужно?!

Евгений Анатольевич в испуге бросается натягивать на себя брюки. Потом, в криво застегнутом платьице, в старых стоптанных шлепанцах, она провожает Евгения Анатольевича и уже в дверях говорит ему тусклым, бесцветным голосом:

– Ну, не судьба, видно. Не судьба. Наверное, не для меня уже все это.

– Ниночка…

– Может быть, так оно и к лучшему.

– Нина, послушайте…

– Идите, Женя. Идите.

– Нина! Но ведь я вас…

– Господи… На какую-то секунду бабой себя почувствовала! И здрасте, пожалуйста… Идите, Женя. Видать, не получится у нас с вами романчик. Идите.

Она открывает входную дверь, прислоняется к косяку и смотрит, как раздавленный Евгений Анатольевич спускается по ступенькам.

– Эй, Евгений Анатольевич…

Он замирает, резко поворачивается к ней. В глазах у него сумасшедшая надежда, что она позовет его обратно.

Но Нина Елизаровна желчно усмехается и говорит:

– А вам очень к лицу эти ваши трусики с желто-синими цветочками, – и медленно закрывает дверь.

Она возвращается в большую комнату, оглядывает стол с двумя приборами, остатки сыра, две чашки из-под кофе, недопитое шампанское, два бокала и пять маленьких бледных роз в старом хрустальном кувшинчике.

Потом туповато разглядывает свой диван с непорочной постелью, выливает остатки шампанского в бокал и не торопясь выпивает его до последней капли.

Она ставит бокал на стол и распахивает дверь бабушкиной комнаты.

Бабушка настороженно смотрит на дочь.

– Ну, давай теперь спокойно: что тебе было от меня нужно? Объясни: зачем ты меня звала? Я тебя час тому назад накормила. Перестелила. Судно у тебя чистое. Сама ты…

Нина Елизаровна подходит к постели матери, резко сдергивает с нее одеяло. Тоненькие синеватые ножки с уродливыми старческими ступнями еле выглядывают из под длинной холщовой ночной рубашки.

– Сама ты совершенно сухая! Все у тебя в порядке! – Нина Елизаровна даже не замечает, что начинает повышать голос: – Что тебе еще от меня было нужно?!

Бабушка зажмуривается и в испуге поднимает правую руку, прикрывая лицо. Этого Нина Елизаровна не выдерживает.

– Ты что закрываешься?! – уже в полный голос возмущенно орет она. – Ты что закрываешься, комедиантка старая?! Тебя что, кто-нибудь когда-нибудь бил? Когда-нибудь хоть в чем-то упрекнул? Ты почему закрываешься? Ты всю жизнь жила так, как тебе этого хотелось! И меня заставляла жить, как т е б е это было нужно! Это ты развела меня с Виктором! Ты не хотела его у нас прописать! Ты его сделала моим приходящим мужем! Помнишь?! А ведь Лидке уже четыре года было! Пусть он дурак, фанфарон, но он был отцом моей дочери, твоей внучки! Моим мужем, черт тебя побери! Может быть, я еще из него человека сделала бы! Нет!!! Как же! Тебе не нужен был зять-студент… Теперь у него все есть, а мы с тобой девятый хрен без соли доедаем! Я колготки себе лишние не могу купить! Девки ходят бог знает в чем! Ты же мне всю жизнь искалечила!!! Ты Сашу вспомни, Александра Наумовича! Ты же его со свету сживала! Только потому, что он Наумович да еще и Гольдберг!.. Это ты лишила Настю отца! Ты заставила поменять ей фамилию! А он меня по сей день любит… И Настю боготворит. И не виноват в том, что его тогда в оркестр Большого театра не взяли! Не его вина, что он до сих пор в оперетте за сто шестьдесят торчит! Потому что у нас в стране таких, как ты… А ты мне здесь еще цирк устраиваешь! Ручонкой она взялась прикрываться! Гадость какая! Мне пятьдесят через полгода. И в кои-то веки пришел нормальный, хороший мужик… К морю хотел тебя забрать! В садик выносить, цветы нюхать! А ты!.. Господи!!! Да когда же это все кончится!..

Тут Нина Елизаровна замечает, что по неподвижному лицу старухи текут слезы и слабо шевелится единственно живой уголок беззубого рта. И Нина Елизаровна скисает.

– Ладно… Хватит, будя.

Она садится рядом с кроватью матери и уже совсем тихо говорит:

– Ну, все. Все, все. Ну, прости, черт бы меня побрал!

Нину Елизаровну наполняет щемящая жалость к безмолвной матери, она наклоняется, прижимается щекой к ее безжизненной руке и шепчет:

– Прости меня, мамочка…

Глаза ее тоже наполняются слезами, она тяжело вздыхает и вдруг, рассмеявшись сквозь слезы, удивленно спрашивает у матери:

– И чего я так завелась? Ну, спрашивается, чего?..

Настин магазин снова закрыт на перерыв. В подсобке обедают четыре продавщицы в грязных белых куртках. Точно в такой же куртке сидит и покуривает Настя.

На электроплитке – кастрюля с супом. На столе – огурцы, простенькая колбаска, студень в домашней посудине.

Старшая продавщица Клава, в некрасивых золотых серьгах и кольцах, приоткрывает дверь подсобки и сквозь пустынный торговый зал видит за стеклянными витринами десятка полтора не очень живых старушек с самодельными продуктовыми сумками. У входа в винный отдел видит она и мрачноватую очередь еще трезвого мужского люда.

– И чего стоят? Чего ждут? Нет же ни хрена! Сами «докторской» закусываем… А они стоят! Ну, люди!

Клава раздраженно захлопывает дверь, вытаскивает из-под стола большую початую бутылку «Московской» и разливает по стаканам.

– Оскоромишься? – Клава протягивает Насте бутылку.

Настя отрицательно покачивает головой.

– Будем здоровы, девки, – Клава выпивает, хрустит огурцом. – Настюха! Хоть студень-то спробуй. Домашний. С чесночком. Это тебе не магазинный – ухо-горло-нос-сиськи-письки-хвост.

Настя вежливо пробует студень.

– Лучше б двадцать пять капель приняла, чем курить, – говорит одна продавщица Насте.

– А в «Аргументах и фактах» написано, что в Калифорнии уже больше никто не курит. Во, дают! Да? – говорит другая.

– Это почему же? – лениво осведомляется третья.

– Люди, которые живут хорошо, хотят прожить дольше, – объясняет Клава.

Заглядывает полупьяный небритый магазинный работяга:

– Наська! Обратно твой хахаль пришел. С тебя стакан. Гы-ы!

– Иди, иди, стаканщик хренов! – кричит Клава. – Ты с холодильника товар в отдел поднимай!

– А нальешь?

– Догоню и еще добавлю!

Работяга исчезает. Настя гасит сигарету и поднимается.

– Смотри, девка, – говорит Клава.

– Женится – тогда пусть хоть ложкой хлебает, – говорит вторая.

– Ихне дело не рожать – сунул, вынул и бежать, – говорит третья.

– Ето точно, – подтверждает четвертая.

Настя усмехается и выходит. Клава кричит ей вслед:

– Особо не рассусоливай! Через двадцать минут открываемся!

В грязном, отгороженном тупичке замагазинного лабиринта, среди смятых коробок и ломаных тарных ящиков, Мишка тискает Настю.

Настя отталкивает его, а тот бормочет срывающимся голосом:

– Ну в чем дело, малыш? Расслабься…

– Да отвали ты, дурак! Нашел место. Не лезь, кому говорю!..

А у Мишки глаза бессмысленные, шепчет хриплым говорком:

– Ну че ты, че ты, малыш?..

– «Че», «че»! Ниче! Влипли мы, вот «че».

– Не понял, – насторожился Мишка.

– Ну, я влипла. Так тебе понятней?

– Во что? – Мишка наконец совладал со своим естеством.

– О, Господи! Кретин. Именно в это самое.

– Что, сдурела?! – пугается Мишка.

– Ага. Сдурела. Сколько раз просила: «Мишенька, будь осторожней! Мишенька, будь осторожней…» «Все в порядке, малыш, я все знаю. Не бойся, малыш!» Дотрахались…

Последнее слово Мишке не нравится, и он болезненно морщится.

– Чего ты рожу кривишь? Назови иначе, – советует ему Настя.

– Да погоди ты, Настя… А ты уверена, что ты… Это…

– В том, что я беременна?

– Да.

– Беременна, беременна. Не боись, «малыш», – усмехается Настя.

– А ты уверена, что это… от м е н я?

Настя смотрит на него в упор немигающими бабушкиными глазами. Рука нашаривает за собой грязный тарный ящик.

Взмах!.. И ящик с жутким треском разлетается на голове у Мишки.

Мишка падает. Сверху на него сыплются еще несколько ящиков.

– Засранец, – краем куртки Настя вытирает испачканные руки.

– Настя! – доносится голос Клавы. – Открываемся!..

– Иду, тетя Клава! – и Настя уходит, даже не оглянувшись.

На экране японского телевизора «Панасоник» в любовном томлении движутся обнаженные тела двух женщин. Струится обволакивающая мелодия из фильма «Эммануэль».