Текст книги "Кыся 3: Кыся в Америке"

Автор книги: Владимир Кунин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А уже сам я заметил, что на всех письменных столах в общем зале, кроме служебных бумаг, телефонов и компьютеров, обязательно стояло еще что-то, совершенно не имеющее отношение к службе в полиции, – что-то очень личное и собственное хозяина этого служебного стола. Это могла быть заводная игрушка, резиновый Мики-Маус, нестандартная настольная лампа, фотография в рамочке – чаще всего детская, – маленький школьный глобусик, разрисованный фломастером, с изображенной веселой мультяшной рожицей…

На стенах приколоты временные записи, бумажки с телефонами, памятки с кучей восклицательных знаков. Висели и объявления о розыске преступников с двумя фотографиями – в профиль и анфас. Или с рисунком. Тимур объяснил, что это называется "фоторобот".

Напротив, на другой стене – большая карта района этого участка полиции.

Дальний угол зала был отгорожен нормальной тюремной решеткой, за которой стояли, сидели и валялись временно задержанные, в ожидании разборок.

У некоторых столов сбоку сидели Люди, уже дождавшиеся своего часа выяснения отношений с законодательством США. Как мне объяснил Тимур, это были мелкие торговцы крэгом (наркотиками), проститутки – ценнейший источник информации, воришки невысокого ранга, взломщики автомобилей и прочая шушера.

У одного стола сидела роскошная молодая дама невероятной красоты, вся в дорогих мехах. На ней были серебряные туфли с высоченными золотыми каблуками. Она курила длинную коричневую сигарету и очень ловко пускала в потолок синие колечки дыма.

Я на нее так засмотрелся, что чуть не выпал из рюкзака! А когда я услышал, как с ней разговаривает пожилой толстяк в свитере, весь перепоясанный наплечной кобурой с огромным пистолетом, я вообще запаниковал. Уж слишком это было похоже на то, как когда-то милиционер Митя, еще работая в ГАИ, разговаривал с Пилипенко – бывшим тогда еще рядовым жуликом по отлову Собак и Кошек.

– Ты, мудила, мне глазки не строй, – говорил толстяк. – А то я упеку тебя на девяносто дней без всякого залога в такое место, что ты у меня там уже через две недели загнешься! Ясно?

– Ясно, – спокойно отвечала эта красотка с золотыми каблуками. – Скажи мне, что я должна сделать, – и вся проблема.

– А "ДОЛЖНА" ты мне вот по этим фотографиям опознать Хозе-Луиса Мартинеса, блядюга.

– Если я это сделаю, я загнусь не через две недели, а гораздо раньше, – улыбнулась красотка и пустила новую серию колечек в потолок.

– Ну, держись, говно собачье! – посоветовал ей толстяк и стал куда-то названивать по телефону.

– Ты чего уставился? – нехорошим голосом спросил меня Тимур. – Это же мужик в бабьих шмотках! Сам не видишь, что ли?

Я, честно говоря, просто обалдел! Ну надо же… Никогда бы не подумал.

И тут мы подошли к столу Рут Истлейк, за которым ее не было. Но то, что это был ее стол, – я мог дать хвост на отруб!

В столпотворении сотен самых разных запахов большого полицейского участка, зачастую резких, явственных, знакомых и неожиданных, сбивающих с толку и настораживающих, – нежный, "негромкий", тончайше-характерно-женственный запах Рут Истлейк, в котором уже неразрывно присутствовали и запахи Тимура, я узнал сразу же!

– Куда тебя несет? – спросил я Тимура. – Вот же мамино место, не видишь, что ли?..

– Но ее же… Ой, а откуда ты знаешь, что это ее стол?!!

– Как-нибудь объясню, – пообещал я. – Там записка. Не для нас?

– Точно… – Тимур прочитал записку. – Она просит подождать. Скоро вернется.

К нам подошел низенький квадратный человек. Из-под короткой кожаной куртки у него на живот свисали наручники. А еще от него разило пистолетом.

– Привет, Тим! Мама просила тебя подождать.

– Спасибо, Джек. Я уже прочел записку… Вылезай, Мартын. Познакомься.

Я выпрыгнул из рюкзака прямо на стол Рут и уставился на этого Джека.

– Мартын, это – детектив Джек Пински, бывший партнер Фреда Истлейка. Наш друг. Джек, это – Мартын. Настоящий русский Кот. Представляешь, Джек, он один, сам приплыл в Нью-Йорк из России!

– Привет, Мартин, – сказал Джек, не осилив буквы "ы".

Я вежливо вильнул хвостом, но промолчал.

– Серьезный Котяра, – с уважением заметил Джек и оценивающе оглядел меня со всех сторон. – По версии профи-бокса – верный полутяж. Даже ближе к тяжу…

Я сразу почувствовал симпатию к этому Джеку. Уж чего-чего, а профессионального бокса, и именно американского, я в Германии по телеку насмотрелся до одури! И что такое "тяж" или "полутяж", для меня не составляло загадки.

– Только он не любит, когда его гладят, – неожиданно сказал Тимур Джеку.

– Я его понимаю. Я тоже этого не люблю, – ответил Джек. – Вас покормить, ребята?

– Спасибо, Джек. Мы подождем маму.

– Олл райт! Тогда – привет, – и Джек пошел по своим делам.

– Откуда ты знаешь, что я не люблю, когда меня гладят? – спросил я Тимура.

– Я это в порту понял.

Нет, я определенно везучий Котяра: пацан мне попался, как сказал бы Водила, – просто зашибись! Классный пацан. Теперь бы еще разыскать Шуру…

Но тут прибежала запыхавшаяся Рут, притиснула к себе Тимура, поцеловала меня в нос, бросила какието бумаги в стол и побежала за стеклянную загородку к своему начальнику.

Там она ему что-то рассказала – весело, со смехом, а потом указала на нас. Начальник посмотрел в нашу сторону, помахал Тимуру, и Тимур сделал ему ручкой в ответ. После чего Рут выскочила в общий зал, перебросилась несколькими словами с Джеком Пински и побежала к нам.

Честно говоря, направляясь в полицейский участок, я рассчитывал увидеть там Рут Истлейк в полной полицейской форме – вот как та ужасно толстожопая негритянка, которая только что остановила Рут и стала ее о чем-то просить.

Вот толстуха была в порядке! Форма, пистолет, дубинка, полицейский значок буквально лежал на ее фантастической груди, какие-то знаки на рукавах, небольшая рация типа уоки-токи, которыми пользовались наши "Академико-Абрамовцы…" во время стоянки в портах и при разгрузке контейнеров.

А кроме всего, толстуха была обвешана еще кучей всяких полицейских предметов, которых я в жизни не видел!..

В отношении же Рут Истлейк мои ожидания были обмануты самым симпатичным образом: она была в элегантной спортивной меховой "парке" с капюшоном, ярком джемперочке и джинсах. Через плечо болталась большая сумка на длинном ремешке.

Однако, когда она закидывала эту сумку на плечо, джемпер у нее слегка задрался, и я увидел, что на поясе джинсов у Рут был пристегнут большой металлический полицейский знак на кожаной подкладке.

Но уже в следующее мгновение Рут одернула джемпер – и значка как не бывало!

С трудом отвязавшись от толстухи в форме, Рут подхватила меня под мышку, скомандовала Тимуру: "Вперед!" – и мы помчались на выход мимо всех столов, мимо тоже прозрачной загородки дежурного по участку со всякими пультами и мониторами, мимо бледного долговязого типа в наручниках, которого под руки вели два ну абсолютно хиповых паренька! У одного из них были даже разноцветные волосы…

Помню, такие хипари в Мюнхене обычно кучковались на Мюнхенфрайхайт, у Хауптбанхофа и на бульваре Герцог-Вильгельм-штрассе. Задвигались наркотой и пили дешевое вино с пивом.

Оба американских хипаря почтительно поздоровались с Рут.

– Это тоже полицейские?!.. – удивился я.

– Одни из лучших, – ответила Рут. – Ребята, я отпросилась пораньше, и мне совсем не хотелось бы сейчас же мчаться домой и становиться к плите. Есть предложение. Тим! Катим в Манхеттен, показываем нашему дорогому гостю деловую и роскошную часть Нью-Йорка и там лопаем в какой-нибудь симпатичной и недорогой забегаловке… Я лично хотела бы японское "суши".

– А с Кысей пустят? – резонно спросил Тимур.

– Попробуем договориться.

* * *

Договорились. Пустили с Кысей.

Мало того, даже приволокли для меня специальный высокий детский стул с откидывающимся небольшим столиком. И все это сооружение поставили вплотную к нашему столу.

И подали потрясающую жратву! Причем для меня – бесплатно,

Хозяин ресторанчика – у Таймс-Сквер на углу Сорок шестой улицы и скрещения Бродвея с Седьмой авеню – пожилой японец вспомнил, как когда-то Рут с Фредом несколько раз бывали у него, а потом, уже недавно, кажется, в прошлом году, миссис была здесь со своим мальчиком. И с тех пор мальчик очень-очень вырос и стал очень-очень похож на свою очень-очень красивую маму!..

Мы все трое переглянулись, Рут поблагодарила хозяина за комплимент, после чего нам и стали метать на стол всякие японские вкусности.

– Вот видишь? – сказал Тимур, словно продолжая давно начавшийся разговор. – Мне и в школе говорили, что я на тебя похож! А однажды, в спортзале, когда мы только что вернулись с тобой из Флориды и я был такой загорелый, один говнюк даже сказал мне, что я… Ма, ты не огорчайся… Слышишь, мама? Он сказал мне, что я – "черномазый"…

У меня даже в животе похолодело! Я перестал есть и боялся поднять глаза на Рут.

– Ну, а ты? – спокойно спросила Рут и улыбнулась странной улыбкой.

– Отгадай!

– Уже, – сказала Рут. – Это было в тот день, когда ты вернулся домой с рассеченной бровью и разбитым ртом. А потом не очень талантливо сочинил историю про падение с турника.

– Откуда ты знаешь, мам?!

– У меня такая профессия – быть твоей "мам". Ешь! В порту были?

– Да.

– Нашел то, что искал?

– Не темни, мам. Я Мартыну уже все рассказал. Нет, не нашел. Но получил вот это… – и Тимур протянул Рут визитную карточку того портового начальника. – Обещал что-то придумать.

Рут внимательно изучила визитку и уверенно сказала:

– Видимо, сильный мужик. Обязательно созвонись с ним.

Я свою изумительную японскую сырую рыбу прикончил в один присест. Рут и Тимур еще макали ее в какие-то соусы, чем-то сдабривали, посыпали, и на это у них уходило масса лишнего времени. Мне же все эти приправы были до лампочки: рыба есть рыба, и жрать ее надо, с точки зрения нормального Кота, без всяких примесей и гарниров.

Поэтому Рут и Тимур еще были заняты едой, а я уже умывался, прилизывался, приводил себя в порядок и думал: "Интересно, а про Шуру она что-нибудь узнала?.."

– Да, КЫ-ся… По Квинсу твой Шура Плоткин не числится, – тут же сказала Рут. – Мы запросили Бронкс и Бруклин. Бронкс обещал дать сведения завтра. А Бруклин – не раньше, чем дня через четыре. У них там куча проблем с вашими новыми русскими евреями – одно убийство за другим, каждый вечер стрельба, все под контролем вашей мафии, и наши ребята вкалывают там день и ночь, и то зашиваются. Просили чуточку подождать. Ладно?

– Конечно, – сказал я, а сам подумал: "Надо что-то предпринимать самому. Это им кажется, что они за четыре дня покончат с русскими. Я-то знаю, что наши – неистребимы!"

Наверное, наверное, и у нас в России сейчас есть такие замечательные отделения милиции, как этот полицейский участок в Квинсе!

У нас сейчас вообще все есть. Малость залежалое, сильно подороже, но есть же!.. Это мне милиционер Митя говорил. Он врать не станет. Ему врать смысла нету.

И наверняка где-то в Америке есть маленькие, мрачные полицейские участочки с заплеванными полами, ничуть не лучше того ленинградского отделения милиции, где мы были с Шурой…

Просто ни одна полиция в мире ни хрена еще сто лет не сможет поделать с нашими ребятами, пока у них перед глазами есть такой замечательный пример, как наши родные русские правители, которые ограбили свой народ и разворовали собственную страну.

Это мне еще посредине Атлантического океана Мастер говорил. Это же в Санкт-Петербурге мне втолковывал Митя – младший лейтенант милиции Дмитрий Павлович Сорокин. А за месяц до моего знакомства с Митей, в Грюнвальде, самом дорогом районе Баварского Мюнхена, теми же словами и совершенно то же самое объяснял мне мой старший друг Фридрих фон Тифенбах.

Только Митя в каждую фразу вставлял минимум три слова "бля", а заканчивал фразу одним словом "ебть", чего Фридрих фон Тифенбах, несмотря на свое блистательное образование, естественно, не делал, по причине незнания нормального русского языка.

– Мам, а что это за русская баня, о которой ты начала говорить еще в машине? – спросил Тимур.

Оказалось, что сегодня Рут по служебным соображениям была в районе Форрест-Хилл, рядом со Сто восьмой и универмагом "Ломанс", на улице Каллоуэй, в "сердце русского Квинса", на открытии огромной бани под названием "Сандуны".

– У нас в Москве тоже были "Сандуны"! – тут же сказал Тимур.

Премьера Квинсовских "Сандунов" была безудержно роскошной, с уймой гостей, с выпивками и закусками.

Торжественно открывалась "парилка". Это такая комната, где при помощи очень… ну, просто очень горячего пара люди доводят себя до обморочно-полусваренного состояния, а потом сигают в бассейн с ледяной водой, что лишний раз доказывает природное мужество русских и их евреев!

Открытие русской бани именно там – было безошибочным. Что за "русский" район без русской бани?..

– В этом районе много русских? – с неясной надеждой спросил я у Рут.

– Очень! – ответил мне Тимур.

Может, Шура пока что живет у кого-то из приятелей? И поэтому в полиции о нем не знают? Он же в Америке всего полтора месяца… Он и в Москве всегда останавливался у одного знакомого художника. "Ни гостиниц не было, ни денег на гостиницу", – говорил Шура.

Надо, надо будет самому пошуровать! Или ехать в Вашингтон, к тому конгрессмену – приятелю Фридриха. До Вашингтона на автобусе всего пять часов неторопливой езды. Это мне еще Капитан-АлександрИванович-Кэп-Мастер рассказывал.

А там уже все просто – где тут у вас Конгресс? Ах, вот он! Тогда, пожалуйста, позовите мне конгрессмена… Ох, елочки точеные! Как же его зовут?! Он еще учился вместе с герром Фридрихом фон Тифенбахом… Может, знаете? Как зовут?.. А черт его знает! Как же его звали, конгрессмена этого?.. Мамочки родные! Ведь Фридрих мне раз десять его имя повторял, а я… Склеротик чертов!!!

Тимура бы к этой поездке подключить… Тем более у них какой-то автобусник есть знакомый.

– Тебе когда теперь в школу? – спросил я Тимура.

– Уже завтра. А что?

– Да так… – ответил я и подумал: "Ничего. Сам справлюсь".

Потом Рут и Тимур показывали мне вечерний Манхеттен.

Я, как обычно, сидел па спинке переднего пассажирского сидения, положив лапу на плечо Тимуру.

В отличие от Мюнхена, да и от Санкт-Петербурга, – все было кошмарно большим и ярким! И длинным! Улицы, дома, автомобили. Даже у Рут и Тимура автомобиль был длиной чуть ли не с прицеп Водилиной "Вольвы". И назывался автомобиль семьи Истлейк – "Плимут".

Так вот, о Манхеттене… Дома там были невероятно длинными в высоту! Двигались мы там ужасающе медленно, но у нас, слава Богу, был полицейский пропуск и мы могли останавливаться где угодно.

В желании показать мне Нью-Йорк как можно лучше, Тимур и Рут постоянно сыпали всякими названиями – Пятая авеню, Рокфеллер-центр, музей Гугенхайма, Бродвей… Кстати, Бродвей – самая яркая и освещенная улица, которую я когда-либо видел в жизни. Германия удавилась бы от жадности, если бы ей предложили зажечь такое количество лампочек сразу!..

Так вот, все эти названия – от Централ-парка до Маленькой Италии и Китайского квартала, включая сюда и две чудовищные башни Мирового Торгового центра, – абсолютно не задерживались у меня в голове и начисто пролетали мимо моего сознания. Все они постоянно вытеснялись из моей башки лишь одной и той же мыслью: "Вот где-то здесь, может быть, даже вон за тем поворотом сейчас бредет Шура Плоткин… А может быть, он сидит сейчас вот в этом доме, у приятелей… или один-одинешенек киряет сейчас вон в той невзрачной забегаловке…"

Из болтовни Тимура и Рут я понял лишь одно – они показывали мне СВОИ город. Мало того, они, уже в который раз, САМИ СЕБЕ показывали этот город! Потому что они оба преданно и недоверчиво, с горделивой нежностью и разумной настороженностью очень любили этот огромный город! И очень хотели, чтобы он понравился и мне – впервые попавшему в Америку…

А я почувствовал себя не Котом, а Свиньей, потому что никак не мог толком врубиться в их рассказы, а постоянно думал только лишь о Шуре…

Наверное, Рут просекла состояние моей души, так как сказала:

– Все! Поехали домой. Переизбыток информации вреден. Завтра всем рано вставать. Кроме МарТЫна… Он может дрыхнуть сколько угодно. Да, КЫ-ся?

Она была несомненно талантливым Человеком – эта Рут Истлейк.

Я потянулся к ней и благодарно потерся носом о ее правое ухо. Хотел мурлыкнуть, но ничего не вышло. Надо бы потренироватся, что ли…

Дома, после ужина, перед тем как всем следовало уже разойтись по постелям, я попросил Рут оставить окно в кухне чуть приоткрытым – вдруг мне ночью понадобится выйти по малой нужде?..

Это я так Рут сказал. Сам-то я точно знал, что выйти мне будет просто необходимо. Уж больно мне приглянулась та беленькая Кошечка-грязнулька с высшим сексуальным образованием!

И потом, я сгорал от любопытства узнать – кто такой… Или что такое – "Вагиф", о котором моя Первая Американочка бормотала даже во время ЭТОГО САМОГО…

Ох, чувствую я, что подустал бороться за чистоту названий частей тела или совершаемых ими действий! Эта повсеместная идиотски-ханжеская возня с "Ненормативной лексикой" – кого угодно в гроб загонит.

Я уже и сам начинаю сдаваться – вместо того чтобы назвать подлинным словом один из прекраснейших природных процессов всего Живого, от соприкосновения пестиков и тычинок до воспроизводства Слонов, я вынужден писать большими буквами – "ЭТОГО САМОГО", чтобы можно было догадаться, что я имею в виду.

По-моему, это отвратительно! Скоро мои воспоминания можно будет рекомендовать для школьного чтения в самых младших классах.

Нет, нет, я не ПРОТИВ детей. Я ЗА взрослых.

Ночью я осторожненько выполз из комнаты Тимура и неслышно – по стеночке, по стеночке – пробрался в кухню. Вспрыгнул на подоконник, высунулся под приподнятую и закрепленную оконную раму в холодную черноту Нью-Йоркского Квинса и прислушался.

Ночь была полна звуков, большая часть которых Человечеству не доступна. В такие моменты я лишний раз тайно убеждаюсь – насколько мы совершеннее! Это отнюдь не умаляет целый ряд достоинств Людей, не свойственных нам – Котам. Ну, и в какойто степени – Кошкам…

Однако все свои достоинства Человеки получают при определенном воспитании и серьезном образовании. Мы же – Коты – все это обретаем еще при рождении. Природа-матушка с младых когтей щедро награждает нас всем тем, что потом с возрастом в нас закрепляется и усиливается.

Конечно, конечно, не спорю, есть и среди нас – Котов – полные дебилы и тупицы, которым даже Природа была не в силах помочь. А что, среди Людей нету таких? Да полно! Особенно сейчас. Но в общей своей массе…

Ладно. Не будем продолжать этот затянувшийся и по сути беспредметный спор. Пусть каждый останется при своем мнении. Но, как утверждал не самый последний Человек в мире писатель и ученый Конрад Лоренц в своей книжке "Человек находит друга", давайте и относиться друг к другу с уважением. Что я в большинстве случаев и делаю.

И недостатки давайте друг другу прощать! Вы, господа, не умеете видеть в темноте? Ничего страшного. Зато я – не умею читать. Хотя читать я могу научиться, а вы…

Хорошо, хорошо! Не будем. Подобных сравнительных примеров можно привести невероятное количество.

Но главное – нужно уметь Любить. И не считать любовь Человека к тебе – явлением обязательным и само собой разумеющимся. Как это делают немецкие Коты и Кошки в Германии. Там они свято уверены в том, что Хозяева Жизни – именно они, а Люди, с которыми они живут, только и существуют для того, чтобы их Котикам и Кошечкам было бы удобнее, сытнее и забавнее жить на свете…

Живешь с любящим тебя Человеком – изволь и ты чувствовать за него ответственность! Сыт ли он, не холодно ли ему, не грозит ли ему опасность, не слишком ли он много пьет, как Шура?..

Вот что такое Любовь с большой буквы. А не всякие там облизывания и мурлыкания.

Старею, что ли? Шесть лет… Это сколько же поЧеловечьи будет? Мы с Шурой как-то высчитывали – получалось года тридцать три, тридцать четыре. То есть, мы с ним почти ровесники.

М-да… Рановато я взялся проповедовать столь примитивные философские сентенции, так откровенно лежащие на поверхности бытия. Это все равно если бы Шура Плоткин сегодня начал бы писать многотомный труд – "Моя жизнь в российской словесности". Хотя а почему бы и нет? Если есть, что сказать, – валяй…

Мои ленивые размышления были резко прерваны шипением сразу нескольких Кошачьих голосов и ответным, достаточно дружелюбным лаем какого-то не очень большого, явно бродячего Собака.

Я совсем вылез на внешний подоконник нашего дома, но оттуда тоже было ни черта видно, и мне пришлось махануть с подоконника на "наше" дерево. Там я покрутился и перепрыгнул на нижнюю толстую ветку. Сквозь ее короткие безлистные отростки я увидел внизу следующую картинку…

У старого, брошенного автомобиля, под которым я справлял свою нужду прошлой ночью, а потом "пользовал" (вот что такое – внутренний редактор!) Кошечку-грязнульку, ради которой, собственно говоря, я и торчу сейчас на дереве, нервно крутился небольшой кудлатый Песик, забежавший сюда, видимо, совершенно случайно.

Вокруг Песика, по кругу, жутковатой поступью, с выгнутыми спинами и прижатыми к затылкам ушами, медленно двигалась Котово-Кошачья банда. Я не умею считать, но их было очень много!

То, что банда была организована, было видно с первого взгляда. Я только не мог понять, кто из них – Главарь. Зато тут же узрел свою грязно-беленькую Кошечку, в ужасе прижавшуюся к заднему колесу автомобиля.

– Ну чего вы, ребята?!.. – дрожащим голосом лаял этот Собак по-нашему, по-Животному.

– Чо я сделал-то?.. Я просто так, поссать сюда забежал… Да если б я знал!.. Так разве я бы… Ну чего вы, в натуре?..

– Ну чего вы, в натуре? – повторил чей-то насмешливый Котовый голос с восточным акцентом, и круг шипящих Котов еще теснее приблизился к несчастному Песику.

Вот тут я увидел, как из подвала неторопливо вышел гигантский Кот с мертвой Крысой в зубах. Он был больше меня раза в полтора!

– Вагиф… – заплакал Песик. – Вагиф!.. Ну, пожалуйста!..

Так вот что это за "Вагиф"!.. А я еще наивно пытался понять, кто Главарь этой банды… Ох и здоровый, гад!.. То-то вчера эта беленькая тряслась и все время твердила: "А что скажет Вагиф?.." Теперь-то я ее понимаю.

Громила Вагиф сел в сторонке, положил перед собой дохлую Крысу и так ухмыльнулся Песику, что у меня мороз по коже пошел.

– Вагиф!.. – уже просто зарыдал Песик. – Я больше никогда не буду сюда приходить!.. Я нечаянно…

– Конечно нечаянно, дорогой, – почти ласково ответил ему Вагиф. – Конечно ты больше никогда не будешь сюда приходить!

Это прозвучало как приговор. Я не успел и опомниться у себя на дереве, как вся банда с жуткими воплями бросилась на несчастного Пса. Не скрою, я даже зажмурился…

Когда я открыл глаза, Коты уже расступались. Истерзанное, окровавленное тело Песика валялось посередине двора. Наверное, в каком-то уголке Песьего существа теплились остатки жизни – его задние лапы еще конвульсивно дергались и мелко-мелко трясся измочаленный хвостик…

– Вы что-нибудь до конца доделать можете?!.. – с характерным восточным акцентом спросил Вагиф у своей банды.

Коты молчали, тупо глядя на умирающего Собака.

– Учишь вас, учишь!.. – прошипел Вагиф и встал.

Подошел к гибнущему Песику, наклонился над ним и мгновенно прокусил ему шею. Из прокуса брызнула вверх толстая струя крови, но Вагиф не дал ей разбрызгаться по пыльной, утоптанной земле двора. Наполняясь дикой яростью и захлебываясь от жадности, Вагиф стал пить эту кровь, пока задние собачьи лапы не замерли, а хвостик не перестал трястись.

Я видел, что даже многие Коты и Кошки банды Вагифа, под тем или иным предлогом, отворачивались, стараясь не смотреть на эту омерзительную сцену.

Меня трясло, как в лихорадке! Теперь я уже не зажмуривался, а, наоборот, не мог оторвать глаз от окровавленной морды Вагифа. Я чувствовал, что меня покидают рассудок, знание Лоренца и Шелдрейса, опыт интеллигентного общения с Людьми и Животными, и во мне, внутри меня, поднимается дикая, могучая и мутная волна Звериных инстинктов, напрочь стирая в моем мозгу все ограничения, – все, чем я жил последние несколько лет…

А Вагиф – сволочь, подонок, убийца – развалился посередине двора и, облизываясь, подозвал к себе двух молодых Котов из своей шайки.

Те беспрекословно подошли. Вагиф перевернулся на спину, раздвинул свои задние лапы, и дальше стало происходить уже что-то совсем невероятное и невозможное!!!

Один молодой Кот стал вылизывать Вагифу задницу под хвостом, а второй Кот, стараясь не мешать первому, лизал у Вагифа яйца.

Меня чуть не вытошнило.

Я многое видел в своей жизни и многое перепробовал сам. Но с таким гнусным зрелищем, с такой мерзостью я никогда не сталкивался. Добро бы эту огромную тварь, этого вонючего Вагифа ублажали бы пара нормальных Кошек – это я еще мог бы понять. Но то, что ЭТО делают молодые, здоровые Коты – я просто не мог поверить своим глазам!..

Вагиф стонал от удовольствия, перекатывался с боку на бок, закатывал глаза, сладострастно таращился в черное американское небо и… в какую-то секунду вдруг неожиданно увидел на дереве меня!

Он злобно хлестнул хвостом по земле, отбросил молодых Котов одним движением задней лапы и, глядя на меня снизу вверх, крикнул:

– Эй, ты! На дереве!.. Марш сюда! А то у меня давно свежачка не было… Давай, давай, слезай. Хорошо вылижешь меня – оставлю жить, плохо – пеняй на себя!..

Вот тут я вдруг понял, что этот огромный, наверное, невероятной силы самец, при всех своих внушительных статях, – примитивный и злобный ИМПОТЕНТ!

Импотент, которому ничего не остается, как люто ненавидеть Кошек и унижать Котов, способных нормально трахаться…

Мало того, даже гомосексуализм, который он так назойливо выставлял напоказ, был сотворен из злобы и зависти. Его гомосексуализм был насквозь лжив. Это была не врожденная аномалия, когда одна особа не в состоянии победить в себе влечение к субъекту своего же пола. Недуг – вечно охаиваемый, всегда преследовавшийся и только в последние годы завоевавший свое место в мире под половым Солнцем. Недаром же мэр Нью-Йорка благосклонно участвовал в ИХ демонстрации!

В Германии, в Грюнвальде, я знал трех Фоксиковпедерастов. Милые, доброжелательные и очень сердечные ребята. Как только я однажды отказался участвовать в их сексиграх, сказав, что я совсев-совсем из другой команды, тактичные Фоксики тут же предложили мне бескорыстную дружбу, которую я с благодарностью принял.

В конце концов, кого ты хочешь трахать – это твое личное дело. Хоть замочную скважину. Бог в помощь…

Но лживый, искусственный гомосексуализм Вагифа был соткан из элементарного полового бессилия, мстительности и неукротимой, чисто восточной жажды власти.

– А ты не боишься, что я увлекусь этим занятием и нечаянно оторву тебе твои дряблые, пустые яйца? – спросил я, осторожно слезая с дерева.

Боже, что тут было?!! Коты и Кошки банды Вагифа шарахнулись в разные стороны от ужаса. Наверное, никто никогда не позволял себе так разговаривать с "самим Вагифом"!..

Краем глаза я видел, как моя беленькая Кошечкагрязнулька в панике юркнула под автомобиль, уткнулась носом в землю и обхватила голову передними лапами, закрыв глаза и уши.

Сам Вагиф тоже был потрясен! Он перевернулся на живот, огляделся в недоумении и встал на все четыре лапы.

– Что ты сказал?.. – просипел он, не веря своим ушам.

С последней, самой нижней ветки дерева я спрыгнул на землю.

– Я сказал, что отгрызу сейчас твои вонючие, грязные яйца! – повторил я.

Голос мой вибрировал от чудовищной злобы. Чувствовал я себя сейчас так, как тогда в Германии – на автобане Гамбург-Мюнхен, когда Алик начал стрелять в Водилу! Выбора не было. Или я – или он…

Этот подонок был и тяжелее меня, и клыки у него были побольше моих, да и физически он был мощнее меня. Бодибилдингом занимался, что ли, сволочь?!..

Банда очухалась и стала сжимать круг. Я понимал, что, если сейчас я не совершу что-нибудь из ряда вон выходящее, я буду разорван на куски.

И тогда я, не отдавая себе отчета в своих действиях, просто сел на землю. Это было неожиданно не только для меня, но и для Вагифа, и для всех, окружавших меня Котов и Кошек.

Теперь, когда я находился в непосредственной близости от Вагифа, – я смог разглядеть его поподробнее. Он был огромен, грязен, перемазан кровью несчастного Песика и очень вонял!

Вагиф еще больше выгнул спину, прижал уши к затылку и пошел мне навстречу, в остервенении хлеща себя по могучим, клочкастым бокам.

А круг становился все теснее и теснее, – кольцо Котов, жаждущих моей крови, все плотнее сжималось вокруг меня. Даже если Вагифу не удастся покончить со мной одним разом, в следующее мгновение я буду растерзан дружным коллективом этих провонявших помойками, злобных, тупых, хвостатых тварей.

"…Будто кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож…" – вспомнил я вдруг нашу петербургскую кухню и пьяненького Шуру с гитарой…

И в ту же секунду, когда уже совсем рядом, у самого своего носа я ощутил хриплое и нечистое дыхание этого негодяя Вагифа, я из положения сидя, со всех четырех своих лап, взвился в воздух над ним, метра на два с лишним, и сверху рухнул на спину этого могучего и грязного идиота!..

Когтями всех четырех лап я пронзил мощное и жилистое тело своего смертельного Врага, а клыками…

Хочу извиниться сразу за излишний натурализм этой сцены. Но и я попросил бы не забывать, что всетаки я – КОТ ЖИВОТНОЕ! И когда в сотые доли секунды решается извечный вопрос – "БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ…", из меня начисто улетучиваются такие славные чувства, как Жалость и Сентиментализм. Как говорил в таких случаях Шура Плоткин, "кончилось время благородных мушкетеров капитана де Тревиля!.."

Я даже не осознал произошедшего. Просто услышал у себя на зубах противный и громкий хруст шейных позвонков Вагифа, ощутил вкус его крови, хлынувшей мне в рот, и под всеми четырьмя лапами с глубоко вонзенными в его тело когтями почувствовал предсмертную судорогу этого Гада!..

Но я еще глубже запустил в него, уже в мертвого, свои когти, а клыками вконец раздробил ему шею у самой головы.

Не разжимая зубов, сдерживая рвущийся из меня Дикий Победный вой, я поднял глаза на окружавшую меня трусливую хамскую свору и посмотрел на них так, что они попятились.

Тогда я разомкнул пасть и, не слизывая кровь ни с морды, ни с усов, негромко сказал им всем по-Нашему, по-Животному:

– Ну что, бляди? Кто следующий?!..

Я даже и не представлял себе, что могу так ОЗВЕРЕТЬ!

И в России, и в Германии я очень любил смотреть телевизионные передачи о Животных. Особенно – в Германии! Немцы эти передачи делают просто великолепно. В отличие от всего остального кино, которое, по выражению Шуры Плоткина, да и того же Фридриха фон Тифенбаха, – "в рот взять нельзя".