Текст книги "Мятеж броненосца «Князь Потемкин-Таврический»"

Автор книги: Владимир Шигин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

В своих воспоминаниях Фельдман подробно рассказывает, как он случайно узнал о приходе броненосца в Одессу, как случайно приехал в порт в студенческой фуражке, как случайно попал в идущий на «Потемкин» катер, в котором так же случайно познакомился с Матюшенко, как затем, разумеется, совершенно случайно оказался на броненосце, после чего опять же совершенно случайно попал на заседание судовой комиссии, в состав которой, к своему полному удивлению, тут же и был избран. В общем, не жизнь, а одна сплошная случайность. Увы, во все это никак не верится. При всей своей политической наивности, потемкинцы, и в том числе Матюшенко, не были полными идиотами, чтобы назначать своим руководителем первого прискакавшего к ним одесского студента. На самом деле все было решено заранее, и решено совсем иными людьми, а не Матюшенко с Фельдманом. Последние лишь выполнили в данном случае указание сверху. Что же до мемуаров Фельдмана, то, стряпая свою ахинею, он почему-то заранее посчитал читателей полными дураками, которые немедленно поверят в «случайность» всего происходившего с автором. Возможно, что кто-то и поверил, но не все же!

Помимо меньшевиков А.П. Березовского и К.И. Фельдмана на борт почти одновременно прибыл и большевик И.П. Лазарев. Но когда он съехал на берег по какой-то надобности, обратно на борт по приказу «братьев-меньшевиков» Лазарева уже не пустили. Так Березовский с Фельдманом устранили опасного конкурента. Впоследствии Фельдман, перекрасившийся после 1917 года в большевика, об этой «неудобной» истории будет в своих многочисленных воспоминаниях помалкивать. Из этого следует, что путешествовать на броненосце, оказывается, мог далеко не всякий желающий. У Березовского и Фельдмана такое право было, а вот у Лазарева, увы, нет…

* * *

…Прибыв на броненосец, Фельдман, по его словам, увидел следующую картину: «Из первых же разговоров на корабле стало ясно, что положение тут не такое простое, каким оно казалось со стороны. Вместо ожидаемого энтузиазма мы встретили здесь серый прием и неопределенное настроение. Матросы как будто сами были удивлены своим делом, не свыклись еще с новизной положения, не зная еще, что делать, куда и с кем идти».

Вот как описывает Фельдман свое знакомство с командой «Потемкина»: «В задних рядах кто-то крикнул: “Долой вольных!” Это был сигнал, его подхватило несколько голосов в противоположном конце помещения. Шептуны были расставлены умело. Хор их голосов нарастал слаженно. Он увлекал за собой колеблющихся. Выкрики усиливались. Голоса ударялись о стальные стены и потолок батарейной палубы, отражались, неслись отовсюду. Помещение было слабо освещено. Создавалось впечатление, что вся команда против нас Если «организованным» не удастся отбить эту атаку, нам придется покинуть корабль… Как ветром сдуло с Дымченко обычное выражение добродушия. Он стал похож на заправского унтер-офицера. Начальственно загремел его голос «Смирно!» На этом вся матюшенковская демократия, собственно, и закончилась.

Проходит день, и снова команда поднимается против Фельдмана с Березовским. Снова предоставим слово Фельдману. «Команда в массе своей была еще политически неопытна и кондуктора искусно играли на ее предрассудках. Когда кто-нибудь из членов “тройки” (Матюшенко, Фельдман, Березовский. – В.Ш.)брал слово, они кричали; “Долой вольных!”» Разумеется, потом Фельдман пишет, как своими пламенными речами он пробудил любовь матросов к себе, но в это как-то не очень верится.

Судовая комиссия целыми днями заседает в адмиральском салоне. Заметим, что из адмиральского салона был сразу же выброшен за борт портрет Николая II, но портрет князя Потемкина при этом остался на своем месте. Очевидно, ничего плохого в деятельности светлейшего революционеры для себя не усмотрели.

Любопытную версию относительно времени появления на борту «Потемкина» Фельдмана и Березовского высказал военно-морской историк Б. Никольский: «Информацию о событиях в Одессе на “Потемкин” принес все тот же миноносец № 267, доставивший на корабль злополучное мясо. По воспоминаниям бывшего матроса 2-й статьи броненосца Царева А.Ф., этим же рейсом миноносца на броненосец прибыли двое рабочих портовых мастерских, затребованные накануне для ремонта рулевых механизмов корабля. В мятежной свалке, начавшейся в обеденное время, когда среди погибших офицеров был и младший штурман Ливенцев, в заведовании которого находились рулевые механизмы, требующие ремонта, о рабочих никто не вспомнил до прибытия броненосца на рейд Одессы. По моей версии, под видом одного из рабочих на броненосце в момент мятежа находился молодой одессит Константин Фельдман, вторым – Абрам Березовский. Оба они были уполномочены одесскими заговорщиками для активизации повстанческого процесса на броненосце. Об этом свидетельствуют материалы следствия и воспоминания потемкинцев. В момент выхода броненосца из Севастополя, на его борту кроме членов команды находились 30 рабочих и специалистов по артиллерийским системам. Вполне допускаю, что среди них могли быть и эмиссары от одесского повстанческого комитета. Сам Фельдман это категорически отрицал, неоднократно утверждая, что он был на борту броненосца только при переходе корабля в Феодосию, уже после всех мятежных происшествий на рейде Тендры. Остается предположить, что Фельдман и Березовский находились на борту броненосца в качестве эмиссаров от Одесского комитета – все того же, от имени которого интервью журналисту Орлицкому давал Сергей Самуилович Цукерберг. По крайней мере, свою принадлежность к меньшевистской фракции РСДРП Фельдман не отрицал в ходе следствия. Как-то проявить себя во время кровавой и жестокой мятежной свалки на рейде Тендры наши “студенты” не решились. И это вполне понятно, страшен и непредсказуем русский бунт! Но присутствие Фельдмана и Березовского на борту броненосца и их прямые контакты с руководителями мятежа, о которых они неоднократно вспоминали впоследствии, вполне могли способствовать принятию мятежниками решения на переход броненосца с рейда Тендры на рейд Одессы – на помощь восставшей Одессе! Удивляться здесь нечему, если ленинский ЦК нашел возможным послать своего представителя на восставший броненосец из Швейцарии, то было бы даже странным, если бы своего представителя на корабль, “беременный” мятежом, не направили предприимчивые одесситы».

Интересно, что в своей книге Фельдман проговаривается о планах создания все той же Южнорусской республики под эгидой Бунда, т.е. о фактическом расчленении России. Он пишет: «Занятый агитацией на корабле, я не присутствовал на совещании потемкинской комиссии с приехавшими на корабль уполномоченными всех одесских социал-демократических организаций (большевики, меньшевики, Бунд). Когда я вошел в адмиральскую, где происходило заседание, оно уже заканчивалось. Товарищи Афанасий и Наташа энергично призывали матросов захватить город. Наташа – пламенная большевичка Дальника – предложила следующий план. Броненосец высадит немедленно десант. Под его охраной тысячи рабочих, ожидавших матросов в порту, построятся в колонны и понесут тело Вакуленчука на кладбище через весь город. По дороге рабочие и матросы начнут братание с войсками. Соединенными усилиями они захватят правительственные учреждения, арестуют одесские власти и провозгласят Южнорусскую республику». Комиссия ответила отказом. «Количество матросов на корабле, – говорили члены комиссии, – строго соответствует его нуждам. Кроме того, в десант должны войти самые сознательные боевые матросы. Это неизбежно вызовет упадок духа команды, а может быть, и потерю броненосца».

Заметим, что за десант высказываются только понаехавшие на корабль революционеры всех толков. Из команды их поддерживает только один Матюшенко, все же остальные члены судовой комиссии против. Местные революционеры требовали от Матюшенко высадить в город десант 300—400 человек. Матюшенко поначалу был за десант, но потом резко поменял свое мнение и выступил против, ссылаясь на то, что на корабле должна была быть полная команда. Разумеется, слова Матюшенко – просто отговорка. Но почему такой деятельный и всегда решительный Матюшенко вдруг отказался от активных действий на берегу, ради которых, собственно, и привел броненосец в Одессу. Причина могла быть здесь только одна – Матюшенко совсем не был уверен в команде «Потемкина», не без оснований полагая, что высаженный на берег десант сразу же разбежится в разные стороны и сдастся властям, после чего уже сдаваться придется и самому кораблю. Количество преданных ему людей не превышало нескольких десятков, и, если на корабле этим количеством сторонников еще как-то можно было контролировать ситуацию, то в случае организации десанта это было уже невозможно.

Любопытно и то, что во время обсуждения, высаживать десант или нет, в адмиральский салон вошел представитель команды, который заявил, что команда категорически выступает против присутствия «вольных» на корабле и требует их удаления. Несолоно хлебавши, всей революционной братии пришлось убраться восвояси. Матюшенко удалось отстоять лишь двух, тех, кто изначально и был определен на восставший броненосец устроителями Южнорусской республики, – Фельдмана и Березовского.

Далее Фельдман с горечью отмечает. «Мы убеждали матросов сойти на берег и примкнуть к восставшему народу, но матросы отказывались покинуть корабль и сойти на берег, чтобы вместе с рабочими захватить город, повелеваясь своему сознанию». Матросы не поддались и уговорам Фельдмана стрелять но городу, а кроме этого, воспротивились и поднятию красного флага на «Потемкине».

В своих воспоминаниях Фельдман, как только может, открещивается от своего эсеровско-бундовского прошлого, выдавая себя даже не просто за социал-демократа, а за самого правоверного большевика. Он поносит свих однопартийцев эсеров. Особенно смешна сцена, когда эсер Шестидесятый грозит утопить прибывшего на лодке представителя эсеров, заявляя, что он большевик. Если бы история сложилась так, что к власти в России пришли эсеры, книга Фельдмана, думается, выглядела бы по-иному, в ней герои эсеры изгоняли бы незадачливых большевиков.

Судовая комиссия «Потемкина» вынесла решение никого больше не допускать на корабль. В результате не смогли попасть на него член Одесского большевистского комитета Хрусталев и известный революционер-большевик Губельман (Ярославский). Они тоже торопились на броненосец, чтобы возглавить мятеж, но их опередили более предприимчивые. Фельдман оказался шустрее Губельмана. Лодку же, в которой плыл Губельман-Ярославский, обстреляли с «Потемкина» из винтовок—таким образом Фельдман с Березовским боролись с конкурентами. Не испытывая более судьбу, будущий главный атеист СССР повернул восвояси.

«Решительное вмешательство “Потемкина” в разгоревшуюся борьбу могло обеспечить, – сетовал впоследствии большевик Губельман-Ярославский, – захват города в течение двух-трех часов. Для этого было достаточно под прикрытием корабельной артиллерии высадить матросский десант и вооружить рабочих винтовками и револьверами из запасов “Потемкина”. Захват полицейских участков и арсеналов мог дать оружие новым отрядам готовых к борьбе рабочих, и перед мощью и революционным энтузиазмом пролетарской армии не устояли бы ни казачьи отряды, ни немногочисленные еще войска с их не оправившимся от растерянности начальством Переход в руки восставших Одессы – крупнейшего в Причерноморье портового и рабочего города, обеспечив решительную консолидацию сил на “Потемкине”, содействовал бы и резкой активизации революционных сил на кораблях эскадры, которая неминуемо должна была бы присоединиться к “Потемкину”».

Именно в это время подручный Матюшенко унтер-офицер Денисенко узнает, что на «Потемкине» организуется заговор, теперь уже против революционных унтер-офицеров. Из воспоминаний машинного унтер-офицера С. Денисенко: «Матюшенко вошел на корабль, ликуя (он ездил в город. – В.Ш.).Но на корабле уже “шептались”. Часть команды собралась в кучу и сговаривалась о том, чтобы перебить унтер-офицеров и идти в Севастополь. Я сообщил об этом Матюшенко, и он, вызвав барабанщика, приказал бить сбор. Все собрались в носовой части корабля… Кто не согласен, выходи!» Зная Матюшенко, разумеется, никто не вышел. Первая волна недовольства команды была сбита, но, как оказалось, ненадолго.

Несомненным неформальным лидером на корабле в тот момент был, разумеется, Афанасий Матюшенко. В ближайшее окружение Матюшенко на момент мятежа входили: Дымченко, Задорожный, Заулошев, Звенигородский, Кулик, Денисенко, Лычев, Макаров, Мартыненко, Мартьянов, Никишкин, Резниченко, Самойленко и Шестидесятый. Но даже у ближайших сподвижников отношение к Матюшенко было неоднозначное. К. Фельдман в своей книге отзывается о Матюшенко не слишком уважительно, называя представителем «незрелого бунтарского начала восстания». Самым же выдающимся из потемкинцев Фельдман считал машинного квартирмейстера Степана Денисенко. Ему вторит в своих воспоминаниях и один из самых верных матюшенковцев И. Лычев: «…В силу своей политической незрелости Матюшенко не мог стать подлинным вождем. Он ясно не представлял себе пути, по которому следовало вести революционный корабль. Вот почему Матюшенко, вместо того чтобы возглавить матросскую массу и смело повести корабль в бой, часто стушевывался и шел вслепую. Матюшенко терял присутствие духа, как только среди матросов замечался спад революционных настроений».

Не слишком удачным оказался и выбор членов судовой комиссии. Из воспоминаний И. Лычева: «Судовая комиссия оказалась недостаточно способной организовать и сплотить всю команду в крепкую революционную силу. Между тем у нас на судне имелось немало отсталых матросов, лишь стихийно примкнувших к восстанию и готовых впасть в уныние при первой же неудаче. В наших рядах притаились предатели, по преимуществу боцманы и кондуктора, которых мы пощадили, вняв их униженным мольбам в момент захвата броненосца… Они лихорадочно развивали на корабле подрывную работу: сеяли неверие в успех восстания, распускали панические слухи, порочили членов судовой комиссии. Они доказывали колеблющимся, что только таким путем матросы добьются смягчения суровой кары, которая ожидает их после подавления восстания, а то, что оно будет подавлено, по утверждению гнусных предателей, не вызывало ни малейшего сомнения».

Что касается избранного командиром «Потемкина» прапорщика запаса по морской части Алексеева, то это был сугубо гражданский человек – штурман коммерческого флота, призванный на флот в связи с началом Русско-японской войны и с нетерпением ожидавший увольнения в запас. Об артиллерии, минном оружии и о военно-морской тактике он имел самое отдаленное представление. При этом даже в коммерческом флоте он никогда не командовал никаким судном, что уж тут говорить о новейшем броненосце. Единственное, что мог делать Алексеев, это перевести корабль из пункта «А» в пункт «Б».

Около 6 часов вечера на одесский рейд из Николаева пришло вспомогательное судно «Веха». Став на якорь, ничего не знавший о мятеже командир «Вехи» полковник корпуса флотских штурманов Эйхеп прибыл на броненосец с рапортом С него сразу сорвали погоны, потом избили, связали и посадили под арест. Затем на «Потемкин» привезли остальных офицеров «Вехи» и судовую кассу. Матюшенко хотел учинить расправу над офицерами, но большинство команды этому воспротивилось. Из-за этого между сторонниками Матюшенко и остальной командой броненосца едва не произошло столкновение. Побоявшись идти на открытое противостояние, Матюшенко вынужден был отступить. В тот же вечер оставшихся в живых офицеров «Потемкина» и офицеров «Вехи» свезли на берег. Присоединение «Вехи» на время успокоило команду, и на «Потемкине» опять заговорили о десанте в город.

Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет: «Десант был бы вполне возможен даже при наличии имевшихся неблагоприятных условий. Высадке его мешали предательство одесских меньшевиков и нерешительность судовой комиссии, которая объясняется оторванностью ее от борьбы рабочих Одессы. Последнее чрезвычайно важно, ибо настроение всей команды и тактика судовой комиссии резко изменились на следующий же день, 16 июня, под влиянием известий о событиях в городе, когда потемкинцы приняли решение о бомбардировке и высадке десанта».

Однако, поразмыслив, потемкинцы от высадки десанта отказались, в общем-то, правильно поступив. Десантники из матросов, которые два или три раза стреляли из винтовок в учебных отрядах, были самые аховые, их бы просто перебили солдаты гарнизона. Это потемкинцы и сами прекрасно понимали, а потому к идее десанта отнеслись отрицательно: одно дело сидеть под защитой брони и совсем иное – лезть голой грудью под пули.

Тогда Матюшенко, Фельдман и Березовский изменили тактику и стали склонять остальных членов судовой комиссии на расстрел Одессы из пушек. Большинство членов комиссии не хотели и этого, но стрельба из орудий была все же лучшей альтернативой, чем десант.

Глава одиннадцатая.
ПОХОРОНЫ ВАКУЛЕНЧУКА

С первого же дня стоянки «Потемкина» в Одессе его команда стала быстро редеть. Мало кто знает, но на борту «Потемкина» на момент мятежа было 23 рабочих Николаевского судостроительного завода, при этом ни один из них никакого участия не принял. Более того, все они как один при первой возможности сошли в Одессе на берег. Вот тебе и гегемон революции! Об этом весьма удручающем для историков факте в советское время предпочитали помалкивать.

Еще семеро матросов спрятались в угольных бункерах углевоза «Петр Регир» во время перегрузки угля.

Любопытно, что ресторатор кают-компании (вольнонаемный судовой буфетчик, обслуживающий кают-компанию) броненосца, некий Сихарулидзе, после мятежа по несколько раз в день обращался судовую комиссию с просьбой оплатить ему долги офицеров. По воспоминаниям Березовского, он так всем надоел, что офицерские долги были оплачены настырному сыну гор из конфискованных на корабле судовых денег. Получив свои деньги, предприимчивый ресторатор тут же в Одессе также покинул борт негостеприимного корабля.

Небезынтересно, что в составе экипажа «Потемкина» насчитывалось тринадцать матросов георгиевских кавалеров, ранее служивших на героическом крейсере «Варяг», во главе с бывшим ординарцем командира крейсера капитана 1-го ранга Руднева Войцеховским. Весьма показательно, что ни один из варяжцев активного участия в восстании не принимал и не входил в состав никаких руководящих комиссий. А ведь они пользовались непререкаемым авторитетом, и их участие было бы весьма на руку организаторам восстания! Из всех варяжцев лишь матрос Федор Андрюхин бегал во время мятежа с винтовкой, но на этом, собственно, его участие в событиях и закончилось. Более того, почти все варяжцы при первой возможности сошли на берег и дружно вернулись в Севастополь в свой 32-флотский экипаж, к которому и были приписаны. Заметим, что никто из них не подвергся никакому наказанию. Поведение варяжцев вполне понятно. Все они уже свое отвоевали, были обласканы властью, стали георгиевскими кавалерами, что обеспечивало им до конца своих дней жизнь в почете и уважении. На «Потемкине» они только дожидались подписания мира с Японией и увольнения в запас. И тут появляется какой-то Матюшенко с дружками, убивает офицеров и стремится сделать из них государственных преступников. Зачем все это варяжцам было надо? Поэтому они приняли волне разумное решение, послали матюшенковцев куда подальше, собрали манатки и сошли на берег.

Ветеран «Варяга» и «Корейца» Войцеховский прожил долгую жизнь и уже в пятидесятые годы XX века был награжден тогдашним наркомом ВМФ Н.Г. Кузнецовым медалью «За отвагу» за бой в Чемульпо. Ветеран, по воспоминаниям знавших его, часто и с удовольствием рассказывал молодежи о столь памятном для него сражении «Варяга» с японской эскадрой, но всегда старался обойти молчанием свою «потемкинскую» эпопею.

Часть историков считает, что «кавалеры» покинули «Потемкин» еще в Одессе вместе с оставшимися в живых офицерами, чем вызвали большое смятение среди команды корабля.

Из оставшихся в живых офицеров были доставлены на берег лейтенант Клодт, старший штурман капитан Турин, ревизор мичман Макаров, младший артиллерийский офицер мичман Бахтин (в тяжелом состоянии), старший механик подполковник Цветков, полковник Шульц, минный механик поручик Заушкевич, вахтенный начальник прапорщик Ястребцев, гидравлический механик поручик Назимов, а также два инженера Николаевского завода, монтер фирмы «Дюфлон» и 20 рабочих. На борту броненосца остались младший врач Галенко (верный клятве Гиппократа), вахтенный механик подпоручик Калюжнов и трюмный механик поручик Коваленко – единственный из офицеров, кто добровольно примкнул к мятежникам.

Отметим, что в момент высадки офицеров на берег в порту полыхал пожар погромов и раздавались выстрелы. Поэтому офицеры до последнего момента так и не знали, куда их везут– то ли освобождать, то ли расстреливать. Именно поэтому подпоручик механик П. Калюжнов, испугавшись выстрелов на берегу, предпочел остаться на корабле.

* * *

Около 6 часов утра 15 июня к Новому молу Одесского порта подошли миноносец № 267, паровой катер и шлюпка с «Потемкина». Они доставили на берег тело Вакуленчука, почетный караул и делегацию матросов, около 40 человек.

Мертвого Вакуленчука положили на Новом молу с запиской на груди. «Почтеннейшая публика! Г.г. одесситы, перед вами лежит труп зверски убитого старшим офицером броненосца “Князь Потемкин-Таврический” матроса Вакуленчука, за то, что он осмелился заявить, что борщ никуда не годится. Товарищи, осеним себя крестным знамением и постоим за себя. Смерть угнетателям, смерть вампирам, да здравствует свобода. Команда броненосца “Князь Потемкин-Таврический”».

По другой версии текст записки выглядел несколько иначе: «Почтеннейшая публика! Перед вами лежит тело убитого матроса Григория Вакуленчука, убил старший офицер эскадренного броненосца “Великий князь Потемкин-Таврический” за то, что тот сказал, что борщ не годится. Отомстим кровопийцам! Смерть гнобителям, пусть живет свобода».

В любом случае в записке было написано полное вранье относительно Вакуленчука, у которого, как мы уже знаем, никаких претензий в отношении плохого борща никогда не было. Но какое это уже имело теперь значение? Труп убитого матроса должен был призвать к неповиновению властям теперь уже население Одессы. Умиляет и почти цирковое обращение – «почтеннейшая публика», но, как говорится, как могли, так и написали.

Вокруг покойника постепенно начали собираться любопытствующие. Находившиеся рядом с трупом матросы комментировали записку. При этом быстро нашлись те, кто тут же стал делать на покойнике свой гешефт. По воспоминаниям, подходившие к телу одесситы то и дело опускали деньги в некую кружку, жертвуя деньги на похороны моряка. Кто именно вовремя подсуетился и поставил около покойника кружку и куда делись потом собранные деньги, история умалчивает.

Историк Б.И. Гаврилов своей книге «В борьбе за свободу» пишет: «Как только делегация (матросов. – В.Ш.)ушла в город, казаки и полиция попытались разогнать потемкинцев, охранявших тело Вакуленчука. Рабочие, находившиеся в порту, сообщили об этом на броненосец. Судовая комиссия распорядилась приготовиться открыть огонь по казакам из корабельных орудий. На фок-мачте “Потемкина” взвился боевой красный вымпел. Матросы почетного караула крикнули рабочим, что броненосец открывает огонь. Этого было достаточно, чтобы казаки и полиция покинули порт».

Как мы уже писали выше, съехавшая на берег делегация матросов отправилась на поиски местных революционеров, а заодно и французского консула.

Разумеется, согласно версии советских историков, потемкинцы мечтали найти не просто каких-нибудь революционеров, а именно социал-демократов, а лучше всего б именно большевиков. Только им, и никому другому, желали доверить они свои революционные думы и планы, только от них ждали правильных советов. Ну, а на кой ляд, спрашивается, нужен был Матюшенко иностранный консул, да еще именно французский? Скорее всего, Матюшенко желал, чтобы о мятеже на «Потемкине» заговорил весь мир. Однако подвела грамотность, и он перепутал дипломата с журналистом.

Для предупреждения возможных инцидентов судовая комиссия «Потемкина» направила французскому консулу заявление и попросила передать его городским властям Одессы. В заявлении говорилось: «Почтеннейшая публика города Одессы! Командой броненосца “Князь Потемкин-Таврический” сегодня, 15 июня, было с корабля свезено мертвое тело, которое и было передано в распоряжение рабочей партии для предания земле по обычному обряду. После чего, пройдя несколько времени, была прислана этими рабочими на корабль шлюпка, что и заявила: стражу, стоящую у мертвого тела, казаки разогнали. Тело оставлено без надзора. Команда броненосца просит публику города Одессы: 1) не делать препятствия в погребении матроса с корабля; 2) учредить общее со стороны публики наблюдение над правилами; требовать от полиции, а также и казаков прекратить свои напрасные набеги, почему это все бесполезно; 3) не противодействовать доставлению необходимых продуктов для команды броненосца рабочей партией; 4) команда просит публику города Одессы о выполнении всех перечисленных выше требований. В случае, если во всем этом будет отказано, то команда должна будет прибегнуть к следующим мерам: будет произведена по городу орудийная стрельба изо всех орудий. Почему команда предупреждает публику и, в случае возникновения стрельбы, просит удалиться из города тех, которые не желают участвовать в противодействии. Кроме того, нам ожидается помощь из Севастополя для этой цели – несколько броненосцев, и тогда будет хуже».

Есть упоминания, что около трупа стоял матросский караул, есть упоминания, что, наоборот, никакого караула около Вакуленчука не было. Правы, видимо, и те и другие. Когда покойника привезли в порт и положили на молу, матросы некоторое время постояли рядом с ним, привлекая внимание к телу и приколотой на нем записке. Но стоять подле покойника было небезопасно, так как в порту начался грабеж, сопровождаемый драками и поножовщиной, а потом и грандиозный пожар. Поэтому караульные предпочли вернуться на корабль, и Вакуленчук был оставлен в одиночестве. Как говорится, мертвому все одно, а заботиться надо о живых. Фактически труп был брошен на произвол, а потому каким-то чудом не сгорел во время ночного пожара в порту. Впрочем, есть упоминания, что он все же обгорел. По крайней мере, хоронили Вакуленчука уже в закрытом гробу. А так как вся история с похоронами Вакуленчука была политической акцией, то закрытый гроб следует признать явно вынужденной мерой.

Как нам уже известно, во время мятежа на «Потемкине», по некоторым оценкам, было убито до тридцати матросов. Часть из них случайными шальными пулями, часть – вполне прицельно, – это были те, кто пытался спастись с броненосца вплавь вместе с офицерами. Однако по-человечески похоронить решили почему-то только одного Вакуленчука. Это говорит только о том, что на самом деле никакого уважения к Вакуленчуку, как к своему брату матросу, у Матюшенко и его сторонников просто не было. Мертвый Вакуленчук был им нужен лишь для того, чтобы привлечь к мятежу внимание одесской и российской общественности: вот, мол, перед вами зверски убитый офицерами невинный матрос, которого перед смертью еще насильно пытались кормить червивым борщом. Мертвый Вакуленчук был нужен исключительно для политической акции. Если бы он вдруг остался в живых, на его месте оказался бы просто другой труп.

Любопытно, что тела всех других погибших во время мятежа матросов, как и тела офицеров, были просто цинично выброшены за борт в море и торжественные революционные похороны были организованны только для Вакуленчука. Но Матюшенко и его окружение со своей акцией несколько опоздали.

* * *

Читаем воспоминания очевидца одесских событий 1905 года поэта А. Федорова: «Одессу похороны матроса уже не интересовали. Пользуясь попустительством властей, в городе начались массовые беспорядки и грабежи. В центр города и в порт потянулись деклассированные элементы, каких оказалось немало. Ночью вакханалия достигла своего апогея. В городе к этому времени началось нечто страшное. В оставшемся без твердой власти городе начался вселенский грабеж. В порт и в центр потянулся одесский люмпен – “ракло”. Все ждали только ночи, чтобы развернуться по-настоящему. И эта ночь настала!»

Б.И. Гаврилов в своей книге «В борьбе за свободу» пишет: «…Начались грабежи и пожары. По свидетельству очевидцев, “грабежи были делом городских отбросов, босяков, профессиональных воришек и “чистой публики”. Рабочие пускали в ход оружие, умоляли, просили, но ничто не помогало”. Полицейские агенты организовали разграбление винных складов с целью споить толпу и направить ее на погром. Однако призывы к погрому успеха не имели».

Газета «Пролетарий» сообщала: «Настроение толпы было зверское, озлобленное, но вся злоба была направлена против полиции. Во время грабежа один из босяков произнес речь приблизительно такого содержания: правительство прислало нам водку для того, чтобы мы напились и пошли избивать жидов, но этому не бывать; от водки мы, конечно, не откажемся, но бить будем только полицейских чиновников, а не евреев, потому что они – наши товарищи, наши братья и т.д. В толпе раздавались крики “ура!”, “долой полицию!” и т.п. Это свидетельствует о том, что приход “Потемкина” и митинги в порту не прошли бесследно даже для люмпен-пролетарских слоев – революционные настроения начали проникать и в среду деклассированных элементов, которые всегда были орудием реакции.

Направляемая агентами полиции толпа разгромила и подожгла товарные склады. При этом агенты обливали здания заранее приготовленным горючим составом, последовательно переходя от одного пакгауза к другому. В грабежах и поджогах принимали участие солдаты и казаки. Около 22 часов пожар охватил всю гавань, перекинулся на рабочие кварталы Пересыпи. К 24 часам из порта, спасаясь от огня, в город двинулись толпы народа. Но все выходы были оцеплены войсками. Солдаты стреляли сверху в людей, которые метались в огне и дыму. Только отдельным группам удалось прорваться наверх. Обезумевшие люди бросались на солдат с камнями и кусками железа, дрались врукопашную. В них стреляли в упор, добивая раненых прикладами. Штаб-офицер для особых поручений подполковник Сигалев докладывал генерал-губернатору, что в ту ночь войсками “всего израсходовано 1510 патронов, кроме того, поломано несколько прикладов…”»