355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Орлов » После дождичка в четверг » Текст книги (страница 21)
После дождичка в четверг
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 05:12

Текст книги "После дождичка в четверг"


Автор книги: Владимир Орлов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Ох, как он ненавидел сейчас Будкова, как возмущался его предательством, ведь Будков был человеком одного с Олегом поколения, ну почти одного! И чем ближе Олег подходил к поселку, тем резче и яростнее Олег думал о Будкове, и в воображении его проносились видения разговоров, которые его ждали впереди, он переживал эти разговоры, бросал реплики за Будкова и отвечал начальнику поезда, уничтожая его, он понимал, что в сегодняшнем решительном его переходе силы ему дала именно его ненависть к той самой скверне, очищать от которой революцию он считал делом всей своей жизни.

Поселок спал, лаяли собаки, пары жались к черным коробкам общежитии. Олег шагал к конторе, словно Будков сейчас сидел там и ждал его. На двери конторы висел замок. Рядом в домике у радиста Пытлякова, знакомого Олегу еще по Курагину, светлели окна. Олег постучал.

– Олег? Заходи, заходи. Здравствуй. Ты откуда?

– Где Будков?

– Что у вас случилось?

– Ничего не случилось. Просто нужен Будков.

– Ночь же… Да и уезжал он днем в Кошурниково…

– Вот черт, – устало осел Олег на табуретку.

Потом, когда он укладывался спать на полу, покряхтывая и морщась, ныло все тело, а ноги были в синих волдырях, он снова представлял себе разговор с Будковым и видел Будкова жалким и растерянным.

«Все же хорошо, что я дошел», – подумал Олег, ныряя в сон.

28

– Здесь герой, да? Спит?

– Спит, спит еще…

– Ну, пусть спит… Молодец он какой…

Слова эти были произнесены шепотом, и дверь руки человека, только что прошептавшего эти слова, старались закрыть без звука, без скрипа, но Олег все услышал и приподнял голову.

– Спи, спи, – сказал Пытляков.

Он сидел на табуретке у окна и штопал носки.

– Это кто был? Будков?

– Будков, – кивнул радист. – Ты чего вскочил? Спи. Я тебе не буду мешать. Шестой час пока…

– Шестой час? – сказал Олег, опускаясь на свою солдатскую постель.

– Давай, давай, – проворчал Пытляков, – спи.

И хотя Олег собрался бежать за Будковым и начать разговор тут же, немедля, не дать Будкову и минуты былой безмятежности, перейти в первую же атаку, он вдруг подумал, что спешить не стоит, а надо подготовить себя к действию, он снова, укутавшись одеялом, закрыв глаза, принялся вести разговор с Будковым, тайный, вести с удовольствием, но вскоре слова стали повторяться и путаться, и Олег задремал.

Он проснулся и понял сразу, что проспал все на свете, и Терехову стоило подыскать другого посла, желтые жаркие пятна окружали его постель, плавили пойманные ими пылинки, жгли Олегу спину и бок.

Пытляков возился с рацией.

– Вставай, – сказал он, – беги в столовую. Она уже закрыта до обеда, но Будков велел оставить тебе завтрак. Там сидит такая повариха, Нюра, ты ее не знаешь, да? Ну, в общем, увидишь, она тебя ждет…

– Будков заходил? – спросил Олег, натягивая брюки.

– Раза два. И еще тебя спрашивал один мужчина, ваш, сейбинский. Шарапов, что ли… Есть у вас такой?

– Есть…

– Он сказал, что пошел по делам и к вечеру вернется. И машина тут…

– Вот черт, – вздохнул Олег, – а я сплю…

Аппетита у Олега не было, но он снова сказал себе, что спешить ему не надо, а надо подготовиться к действию, и потому он старательно и долго пережевывал кусок жареной печенки. Повариха Нюра хлопотала вокруг него и улыбалась ему, потому что сам Иван Алексеевич сказал ей про Олега добрые слова и попросил обслужить его со вниманием.

– Да, сам Иван Алексеевич приходил два раза, все беспокоился, он у нас такой…

Муха вилась над куском хлеба, отъевшаяся и наглая, и каждый раз, когда Олег отгонял ее, она пролетала над левым его ухом со скандальным своим звуком, чтобы вернуться через секунду.

День был жаркий, и по улице по выбеленным солнцем деревянным тротуарам Олег шел не спеша, будто разморенный, а на самом деле он почувствовал вдруг, что волнуется и что не очень веселое занятие ждет его впереди.

Тогда он подумал, что стал чересчур благодушным, как будто бы все простил Будкову и все забыл, как будто бы забыл, что по вине этого распрекрасного Будкова, по милости его мучались сейбинцы не один день и не одну ночь, мокли в леденящей и грязной воде, а Тумаркин, тихий парень с черными, жалеющими мир глазами, лежит в Сосновской больнице, и кто знает, как срастутся поломанные его ребра. «Ничего, ничего, – сказал себе Олег, злость и решимость возвращались к нему, – сейчас наш Иван Алексеевич запляшет, сейчас он узнает, что думает о нем народ». Доски тротуара сворачивали вправо, к конторе, к зеленому непременному штакетнику, к вздыбившейся муравейником клумбе с анютиными глазками.

Контора размещалась в обычном бараке, раньше, при Фролове, управленцам было просторнее, но когда пришел Будков, он решил отдать полдома под школу. «Ничего, потеснимся, чего нам, чиновникам, – сказал он тогда, – а ребятишкам заниматься пока негде». Впрочем, сейчас было лето, уроки кончились, в классах копошились кружковцы, школа стала ребячьим клубом. Олег шагнул в сырую темень здания, свернул влево, за спиной его остался шум ребятни.

Предбанника у Будкова не было, и секретарши не было, не дорос еще, но табличка «начальник СМП» на зеленой клеенке двери висела солидная.

Будков сидел над бумагами за столом.

– Олег! Наконец-то! – шумно обрадовался Будков, встал стремительно, так, что ручка катанулась по настольному стеклу и свалилась на пол, оставив кляксу.

Он бросился Олегу навстречу, обнял его, смеялся, приговаривая:

– Ну молодчина, ну молодчина!..

– Проспал я, – хмуро, оправдываясь, сказал Олег.

– Ничего, ничего, нынче воскресенье, садись, рассказывай, как там?

– А что рассказывать-то? В порядке все…

– Сам понимаешь, мне все подробности интересны… Не чужие ведь… Как там Терехов?

– Терехов? Как все…

Олег глядел на Будкова, оживленного, суетящегося, глядел на то, как он сигарету скачущими тонкими пальцами вытягивал из пачки, и понимал, что он и вправду обрадован его появлением в поселке, и вправду волнуют начальника поезда все мелочи сейбинской жизни, и то, как там Терехов, и то, как там другие знакомые Будкову люди. Он глядел на Будкова и чувствовал, что, несмотря ни на что, несмотря на все его логические построения, несмотря на все слова, грозные, но справедливые, которые ему еще предстояло начальнику поезда сказать, видеть Будкова было ему приятно. Будков сидел свежий и выбритый, снежная рубашка его и галстук с отливом напоминали Олегу о иных днях и иных местах, рубашка сидела ладно, был начальник поезда ловок, подтянут, худощав и жилист. Жаркий день прошлого лета вспомнил Олег, купались они однажды вместе в Кизире, смотрел тогда Олег на Будкова, смеющегося, шумного, прыгавшего от избытка сил на сырой гальке, смотрел на его сухие, эластичные мышцы, коричневую кожу, волосатый торс культуриста и думал: «Страстный он мужик, наверное…» И сейчас ему доставляло удовольствие видеть энергичное и умное лицо Будкова, живые его доброжелательные глаза, искренний интерес в них ко всем событиям сейбинской жизни. «Мало ли кто мне приятен, – подумал Олег. – Надо помнить, кто он есть, понял?»

– А Ермаков, Ермаков как? Ты видел Ермакова?

– Нет, я в больницу не заходил, – сказал Олег, – но наши бывают у него. Вроде поправляется Ермаков.

– Кормились-то хорошо в эти дни? Не голодали?

– Не голодали…

– Ну добро, ну добро… И мост, говоришь, стоит…

– Стоит…

– Я уж хотел выпрашивать вертолет, чтобы к вам добраться… Но вот не удалось… Хоть сердце и ныло, а верил, что у вас хорошо будет… Нет, на самом деле все в порядке? А? Не успокаиваешь?

– Чего успокаивать-то? – вырвалось у Олега, и он, неожиданно для себя, улыбнулся. – Взрослые ведь мы люди…

– Ты не смейся. Я всерьез. Сегодня ночью из Кошурникова вернулся. Завтра к вам поеду. В крайнем случае послезавтра.

– Милости просим.

Будков вдруг заулыбался смущенно, словно бы признавая слабостью свой неспокойный интерес к сейбинским событиям, застенчивая, нечаянная улыбка эта сделала лицо его ребячливым и добрым, знакомым Олегу, и Олег подумал, что вот этому приятному ему человеку он ничего не сможет выложить достойно, и Терехову надо было и вправду отправлять другого гонца. «Ничего, ничего, не все сразу, – пообещал себе Олег. – Надо собраться». А Будков все расспрашивал Олега о наводнении и сейбинцах, и Олег отвечал ему на все вопросы обстоятельно, не спеша, терпеливо, умалчивая пока о главном. Он все ждал, что Будков не выдержит сам, выдаст себя, наткнется, напорется своими вопросами, своим беспокойством на темную историю сейбинского моста, и тогда уж Олег возьмет свое, поведет разговор по исследованному им в мыслях пути, не сделает ни шагу назад. Но Олег все еще ерзал на стуле, и, как ни хмурился он, его обезоруживала застенчивая радость Будкова, не так уж плохо иметь, черт возьми, начальника поезда с таким обаянием, бывают начальники и в сто раз хуже, а этот, взволнованный твоими заботами и довольный твоими делами, был сейчас как брат.

– Сапоги вы подсушите, ватники в шифоньеры спрячете, вон какое солнце, у мух вторая молодость началась, – говорил Будков, запрокидывая голову, предлагая смеяться, короткие волосы его, зачесанные набок, касались голубой стены, – летняя жизнь пойдет!

– Да, ребята не ради премий трудились, но, может быть, теперь, когда все позади, не мешало бы и премировать их, там ведь и сверхурочные часы были, – сказал Олег, вспомнив наказ Терехова.

– Непременно, непременно, – закивал Будков и в блокнот свой ручкой чирканул, чтобы, не дай бог, не запамятовать, – это уж по справедливости будет, и так уж государство, честно говоря, с нами скупится, разве за наши условия такие гроши платить надо! Словно мы из Сочи в Адлер дорогу ведем. – Он помолчал, словно обмозговывая что-то, и добавил серьезно: – Премия будет.

– Вот и хорошо, вот и спасибо, – сказал Олег, радуясь за ребят, что получат премиальные, и тому, что сможет завтра рассказывать на Сейбе, как сумел он прижать начальника поезда и выбить, несмотря ни на что, заслуженные наградные.

– Это вам спасибо, – улыбнулся Будков, – я понимаю, какой у вас там бой в Крыму был.

Олег вдруг почувствовал, что последние их слова, весь этот обмен любезностями, расшаркивание с глухим стуком шпаги, неуклюже шлепнувшей по полу при очередном реверансе, еще больше отдаляют мгновение решимости, и хватит, хватит тянуть резину, иначе он и вправду ничтожество. Он нахмурился и сказал:

– Кое за что вы и впрямь должны нам спасибо сказать.

– Что? – не понял Будков.

– Открытие мы одно сделали, – сказал Олег, волнуясь.

– Что ж ты до сих пор молчал?.. – проговорил Будков заинтересованно.

– Так, к слову не пришлось, – буркнул Олег. – Видите ли, меня уполномочили…

И тут он начал, и тут он выдал этому Будкову, тут он все ему высказал, все, что надо было высказать, все, что им было приготовлено, ничего не забыл, раза два посматривал в записную книжку, так, для видимости, для солидности, шелестел страницами, хотя никакой нужды в этом не было, все цифры помнил он, как робот, как будто напичкало его собрание перфокартами, все он помнил и ни о чем не забыл сказать. Все шло хорошо, хотя в приступе воодушевления Олег не видел бледного, позеленевшего, наверное, лица Будкова, не чувствовал его, но ощущение это Олега не сбивало, не могло подставить ему подножку, он знал, что Будков сейчас огорошен, разбит и полки его бегут в беспорядке. И чем дальше говорил Олег, чем резче звучал его голос, тем большее наслаждение получал он сам, и, конечно, не от решительности собственного голоса и не от своего умения быть смелым и сильным, а оттого, что он выступал от имени справедливости, и справедливость нынче должна была одержать верх. Шпага, пять минут назад глухо стукавшая по полу, была вырвана из ножен и с д'Артаньяновой удалью теснила противника к стене, к колоннам с витыми листьями, резанными из камня, нет, вовсе не шпага была в руках Олега, а копье, в шершавинках стали, чуть нагретое его рукой копье Пересвета, и белый нервный конь нес его прямо на страшного Мамаева всадника, а тысячи воинов, укутанных кольчугами, замерли за его спиной, прятали тишиной надежду и ярость, нет, и не копье это было, а прыгающая, подожженная рассветным солнцем шашка, и белые, отстреливаясь, уходили к синему, влажному еще лесу… Да, мы ничего не можем простить или забыть, не можем это дело оставить просто так, и я уполномочен вам это передать…

– Говори, говори, я слушаю, что ж ты остановился?

– Что? – сказал Олег.

– Говори, говори дальше…

Теперь Олег увидел лицо Будкова и его глаза, явился живой человек и сел напротив, руки сложив перед собой на столе, и явление его Олега смутило и озадачило.

– Вроде все, – растерянно сказал Олег.

– Все? – не поверил Будков.

– Все, – Олег даже пожал плечами.

Он устал, выложился, был опустошенным, не знал, что ему говорить еще, но самым неприятным и странным было сознание того, что дальнейший разговор был ему вообще неинтересен.

– Ну если все… – сказал Будков и встал. – Молодцы, что не затаили это в себе, – добавил он, направляясь к окну.

Несколько секунд видел Олег его лицо и не мог не заметить преображения начальника поезда. Будков повзрослел и помрачнел, все мальчишеское ушло, и ступал он тяжело и неловко, словно бы пошатываясь, куда девалась его спортивная пружинистая походка. У окна он остановился спиной к Олегу, вытащил сигарету и закурил.

– Жара, – сказал Будков.

Олег кивнул невольно, хотя должен был бы игнорировать слова Будкова, не имеющие никакого отношения к делу. «Все же он волнуется, – не без удовольствия подумал Олег. – Волнуется, да еще как!» И снова пришла тишина, то есть какая тишина? Это они вдвоем с ним молчали, а сколько звуков билось о сине-белые стены кабинета, они жили на воле, эти звуки, в томящей жаре – ревели лихие машины, собаки лениво, скорее по привычке, поругивались с чужими, под окном кто-то долго нудил о шлаковате, и нудные слова эти не мешали слышать другие слова, свободный парень шоколадным голосом спрашивал: «Нет ли у вас пятновыводителя?», а ему в ответ смеялась девчонка: «А зачем тебе?» – «Ну как же зачем? Пятна с души вывести», и снова был смех, и снова парень интересовался насчет пятновыводителя, чтобы опять, ко взаимному удовольствию, повеселиться. Были звуки и в комнате – дурная стрекоза, крупная, речная, залетела в окно и теперь мыкалась в отчаянии, мыкалась безнадежно, заставляя Олега морщиться.

– Да, не думал я, что дело такой оборот примет, – сказал Будков.

Он повернулся, сделал два шага к столу и сел и снова был напротив Олега, глядел Олегу в глаза прежний, жилистый, ребячливый, только несколько опечаленный.

– Неужели ты, Олег, – улыбнулся Будков, и в улыбке его было чувство правоты и боль от нанесенной ему обиды, Олег это чувствовал, – неужели ты, Олег, мог подумать, что во всей той истории у меня был злой умысел?

– Я вроде гонца, – угрюмо сказал Олег, – меня послало собрание.

– Нет, нет, ты сидишь передо мной, а никакое не собрание, и я прошу тебя ответить за себя, только честно, неужели ты мог поверить, что я совершил, если хочешь, преступление?

– Я не знаю, – смутился Олег, – тут еще надо разобраться… Но меня послало собрание…

Он произнес это робко, и, хотя пять минут назад говорил не чужие слова, а свои, да и теперь ничего не изменилось в его отношении к Будкову, все же последние его фразы как бы давали понять, что есть у него собственное мнение, и не такое суровое, но вот собрание поручило ему донести общее мнение, и он вынужден выполнять волю других людей. Все это было скверно, но Олег иных слов не добавил.

– Вот видишь, – печально сказал Будков, – ты не знаешь, а судишь так строго…

– Собрание меня послало…

– Ты не знаешь, и причем многого… И ребята на Сейбе многого не знают… Хотя бы того, что о гравии в ряжах моста, кому надо, давно известно… Я доложил… Ты рассуди, был ли смысл втирать мне очки?

Последние слова Будков произнес неожиданно и поспешно, словно только что придумал их и боялся, что им не поверят, неожиданность эта Олега удивила, но, впрочем, он тут же забыл о ней.

– Я не знаю, – пробормотал Олег, – тут все надо взвесить…

– Что я, себе дачу, что ли, из этого бута хотел построить, а? Не было его, и все…

– Я понимаю… Но нас ведь что взвинтило… В бумагах-то вместо гравия бут был записан…

– Так получилось… И я сгоряча решился… Но в общем-то не моя инициатива была…

Он помолчал, словно бы давая Олегу время обмозговать, чья там была инициатива.

– Иного выхода не было, Олег, сейчас долго объяснять, но это так… А ведь и выгода делу нашему общему вышла огромная… Что касается честности, я понимаю, это больше всего вас волнует, и это здорово, то тут тоже все соблюдено. Сейчас я покажу тебе бумаги и копию моей докладной и отчет, в них записано все, как есть… Сейчас…

Он открыл сейф, порылся в папках, вытащил два подколотых листа, усеянные цифрами и индексами, непонятными Олегу знаками и сокращениями. Олег держал листочки, волнуясь, и черные буквы подскакивали, Олег пытался осилить их смысл, уцепиться за него, но ничего не выходило, и он протянул бумажки Будкову.

– Понял теперь? – спросил Будков, пряча документы в сейф.

– Понял… – судорожно кивнул Олег.

Он глядел себе под ноги, а ему надо было бы глядеть в лицо Будкова, в его глаза, тогда он и в самом деле мог бы кое-что понять, но он глядел под ноги на коричневые крашеные доски, выскобленные тряпкой уборщицы, и думал, что с двух подсунутых ему листочков запомнились слова странные – бетон, щебенка и еще что-то, с чего бы вдруг тут писать о бетоне, ему было стыдно, что он в волнении не смог осилить смысл листочков, а попросить их снова он не решался, боялся показаться Будкову человеком легкомысленным и тугодумом. «Да нет, не мог он меня сейчас обманывать, ведь я бы понял все…»

– Нет, все я не о том, – сказал, огорчаясь, Будков. – Прав я там или неправ – какое это имеет значение… Важно, что мост есть, что мы ворвались в тайгу на год раньше… Это мало? Нет, старик, это много… Понимаешь, столько бардака еще в нашем деле, что иногда из высших соображений, кривясь, мучаясь, приходится идти в обход… Вот твой Терехов Шарапова-то посылает на дело с сумкой бутылок… Так полагается? Ведь нет… А что делать? Нет, ты не подумай, что я тут пытаюсь оправдываться теорией насчет целей и средств, сам знаешь, куда эта теория может привести. Нет, надо знать разумную меру, компромиссы возможны, но дело должно быть чистым…

Будков говорил еще долго и непривычно для себя ровно, успокоенно, как будто бы убаюкивал, укачивал Олега, а Олег все думал о тех двух листочках, пропавших в сейфе, и теперь ему казалось, что слова о бетоне и щебенке ему померещились, все на тех листочках было точно и относилось к делу, теперь ему казалось даже, что он помнит все напечатанное на серой бумаге от первой до последней строчки. В спокойном голосе Будкова, сокрушающемся его горячностью, Олег слышал теперь укор, и он жалел уже о лихой атаке, чувствовал себя виноватым, и ему хотелось сказать Будкову что-нибудь приятное.

– Почему мы так взвинтились, Иван Алексеевич, почему нервничали-то – потому что устали здорово, вымокли…

Эти слова звучали как извинение, они сводили на нет всю Олегову пламенную речь, и после того, как Олег сказал их, он сразу же расстроился, но потом сумел убедить себя в том, что он сейчас искренен и перед Будковым не заискивает, не такой он человек, чтобы перед кем-либо заискивать, а сейбинцы погорячились, это уж точно, погорячились, вспыхнули из-за какой-то ерунды, из-за пустяка, мелкого, как гравий, и его, Олега, заразили своим заблуждением. Теперь это Олег все понимал, стоило пройти двадцать километров, стоило взлететь над хлопотливыми сейбинскими буднями, стоило взглянуть в умные, утомленные глаза Будкова, чтобы понять это.

– Зря ты, Олег, оправдываешься, – улыбнулся Будков, – все вы делали правильно, я бы и сам на вашем месте возмутился и сюда бы поспешил… Очень глупо, что так получилось, но я съезжу на Сейбу, все объясню, все улажу…

– Нет, Иван Алексеевич, что бы вы ни говорили, а вели мы себя недостойно, по-женски, – сказал Олег и добавил для убедительности: – По-бабьи, знаете…

– Зря, зря ты, Олег… Вы – молодцы. И хорошо, что у нас в поезде ребята не безразличные, не рыбы-хариусы, а будь здоров, хозяева.

– И тем не менее…

Долго они потом сыпали любезностями и как будто могли быть довольны друг другом и собой могли быть довольны, но Олегу все-таки казалось, что он поступил нехорошо, так быстро изменив свое мнение, а кроме того, ему было жалко, что разговор пошел не так, как он его себе представлял, и пропадали хорошие слова, которые он заготовил. «Что-то тут не так», – думал Олег. А что тут не так – уловить он не мог еще и потому, что был углублен в себя, все оценивал свое настроение и свои слова, а Будковым почти совсем не интересовался, и выражения его глаз не замечал, и волнения его уже не улавливал.

А если бы он был внимательнее, он бы смог увидеть, что Будкова и вправду привели в смятение его слова и не сразу и нелегко начальник поезда успокоился. Были секунды, когда Будков, мусоливший нервно пальцами сигарету, сыпавший табачные крошки на пол, не знал, что говорить ему и как вести себя дальше. «Надо же, – судорожно думал Будков, – все всплыло, докопались, археологи…» Ему вдруг стало жалко себя и обидно, что из-за этой ерунды, из-за его тогдашней неловкости, все в его удачливой пока инженерной судьбе может полететь к черту. «Терехов, конечно, Терехов, – досадовал Будков. – Так я и думал…» Он злился на Терехова, тоже мне благородный рыцарь, позволил себе перчатку бросить: «иду на вы», иди знаешь куда, и злился на Олега, тереховского гонца, уж больно красиво и страстно тот говорил, самому Будкову стало знобко, а если вдруг с такой речью выступит Олег на собрании – пиши пропало, народ у нас чувствительный. Но больше всего Будков злился на самого себя, кто же, как не он, был виноват в этой истории, терпения не хватило… «Авантюрист, авантюрист! – говорил себе Будков. – Зачем спешил?..» А через минуту он снова ругал себя и называл себя авантюристом, потому что в запале начал врать Олегу, пообещал показать ему несуществующие бумаги, и вынужден был открыть сейф и подсунуть Олегу листочки из папки, в которой хранилась документация щебеночного завода, и было чудом, что Олег не рассмеялся ему в лицо. Если б это случилось, если б поднял Олег торжествующие глаза, он готов был воскликнуть: «Ах, извини, я, кажется, перепутал» – и снова бы сунулся в сейф, но что было бы дальше? Олег не поднял глаза, пальцы его дрожали, а веко дергалось, и дрожащие листочки протянул он Будкову, выговорив с трудом: «Понял…» Нервно крутанул Будков ключ, закрывая сейф, торопился, точно с мороза хотел сбежать раздетый, а сам думал: «Плахтин-то волнуется еще больше меня, ему-то что… Это к лучшему, это к лучшему… Все уладим, уладим…» Он понимал, что самое главное сейчас – уладить все, обезвредить невзорвавшуюся мину, да так, чтобы все пришли к соглашению, не было обиженных или недоумевающих, не повис над ним дамоклов меч, да, впрочем, меч ли? Так, заржавевшее шило… И никто не желал бы ткнуть его этим шилом вдруг, совсем ни к чему это сейчас; впрочем, он не боится скандала, что он, ради своей сытой жизни, что ли, старается, все ради одного – чтобы людям было лучше, чтобы вагонные колеса быстрее застучали в тайге. И хотя ругал себя Будков за авантюризм, за бумажки эти липовые, он успокаивался, говорил уже снисходительно и миролюбиво, и в голосе его была обида на сейбинских ребят, не понявших его. «Все уладим… И с Олегом сейчас улажу, и со всеми сейбинскими, и с Тереховым… как-нибудь… А уж с Олегом-то… Что-то он мне сегодня не нравится… Хотя он всегда такой… Начал с запалом, аж в холодный пот меня вогнал, а сейчас во всем соглашается, извиняется… А может, он все врет, прикидывается и вправду понял, что там на листочках, а теперь врет…»

Будков, подумав так, поглядел пристально, в упор на Олега и понял тут же, что не смог на секунду спрятать свое раздражение и что Олег увидел его злые глаза, а это было совсем ни к чему. Он заметил вдруг в глазах Олега испуг, и это Будкова удивило: «Ба-ба-ба. А он ведь трус…»

Он встал, сказал, как бы объясняя мгновенную свою вспышку:

– Да, обидели вы меня…

«Черт возьми, – думал Олег, – а он ведь и вправду обиделся на нас. Еще бы ему не обидеться! Он и разозлился на нас. И на меня, естественно. На меня-то в первую очередь».

Ему стало не по себе, он не мог объяснить, почему вдруг он испугался Будкова и почему неприятной была для него обида Ивана Алексеевича, словно от разговора этого зависело будущее его, Олега, и сейчас будущее это рисовалось ему черным.

– Вы уж не обижайтесь, Иван Алексеевич, на наших ребят… И на меня тоже… Устали мы, а нас завели…

– Кто же это вас завел?

– Да Терехов, – с неохотой и досадой сказал Олег.

– Терехов? – удивился Будков. – Вот не ожидал. Я очень уважаю Терехова. Жалко…

«Терехов, конечно, Терехов, – подумал Будков, – рано или поздно мы должны были сшибиться лбами…»

– Я тоже уважаю Терехова, – кивнул Олег, – он замечательный человек…

– Знаешь, Олег, – значительно сказал Будков, – ты поговори с Тереховым как друг… Серьезно, а? Убеди его, что он зря свару затевает… Ничего хорошего для него не выйдет… Да и для дела… Только нервы друг другу потреплем да людей от занятий отвлечем… Ты понимаешь?..

– Понимаю, – кивнул Олег. – Я попробую его уговорить, только вряд ли он остынет…

– Тем хуже будет для него, – сурово сказал Будков.

Будков ходил по кабинету от двери к сейфу и поворачивался снова к двери, курил, был сердит и не думал скрывать мрачного своего настроения, он обдумывал ходы завтрашних свар с Тереховым, и ему не терпелось, не откладывая, немедля, теперь же показать Терехову свою силу и то, как он прочно стоит на земле, на горбатых саянских сопках, и этому мастеру пламенных речей, сидящему сейчас возле его стола, не мешало бы напомнить, кто такой Будков.

– А ты, Олег, – остановился Будков, – который вроде бы все понимает, вот ты, если вдруг Терехов затеет склоку, проявишь ли здравый смысл или приятельские отношения затянут тебя?..

– Я… если… – растерялся Олег. Потом сумел все-таки сказать весомо: – Я человек самостоятельный.

Будкова уже разжигало столь знакомое ему желание сломить своего собеседника, подчинить его мнение своему, он любил ощущать силу собственного характера, а человек сидел перед ним слабый и трусливый, так казалось Будкову, хотя и в чем-то ему симпатичный.

– Вот и хорошо, что ты самостоятельный, – по-взрослому оценил Будков.

– Есть голова на плечах…

– И какая голова, – сказал Будков.

– Ну какая-никакая… – обиделся Олег.

– А я серьезно…

«Может быть, он и серьезно, – подумал Олег, – но злость-то из него не вышла. Вон какие у него глаза». И хотя Будков ничем не угрожал ему, да и ничем не мог угрожать, никак вовсе не зависела судьба Олега от Будкова, и вот, надо же, от серых, что ли, сердитых глаз Ивана Алексеевича приползли к Олегу страх и ощущение себя маленьким человечком, перед которым грохочет, на которого надвигается исполинская неуклюжая машина, и Будков поглядывает из оконца этой фырчащей машины, из высокого оконца, прикрытого сталинитовым стеклом. «Фу-ты, чертовщина какая. Хоть бы скорее кончился наш разговор, хоть бы выбрался я на свежий воздух…» И чтобы скинуть с себя давящее его чувство, чтобы припугнуть железного своего ровесника, Олег сказал строго:

– Терехов решил действовать не сгоряча, а всерьез.

– Жаль. В конце концов и он пожалеет об этом. И те, кто поддерживают его, пожалеют.

И снова взгляд его обжег Олега.

– Я уж говорил Терехову, что он зря, только делу навредит, – сказал поспешно Олег. Вздохнул: – Но разве он меня дослушает.

– Чистюлей ваш Терехов хочет быть, чистюлей…

– Конечно, я уж объяснял Терехову, что есть вещи вынужденные… И надо соизмерять вред от них и пользу от них… Ведь вот и сам Терехов в горячке боя, у нас там в эти дни настоящий отчаянный бой был, вынужден был ударить сейбинского мужика и по сути дела украсть у него лодку, но без лодки этой мы бы не спасли мост…

– Что, что? – заинтересовался Будков, присел даже. – Ударил мужика?

– Ну да, – сказал Олег. – Веслом по голове, сшиб его… В милиции заявление лежит… Тот чуть сознание не потерял… Но что нам было делать иначе?..

Олег говорил так, как будто оправдывал Терехова и даже гордился его поступком, его жертвенным подвигом, но сам-то он прекрасно понимал смысл своих слов. И по тому, как ожили глаза Будкова, как прищурились они, Олег знал, что сейчас Иван Алексеевич доволен им и его вестями, и он не мог остановиться и все говорил, говорил, сообщал подробности нервных действий Терехова, и ему казалось, что все его слова – правда, так оно и было в злополучный мокрый день, хотя сам он ничего не видел с сейбинского берега и еще вчера с достоинством отчитал Шарапова, принесшего лавочную сплетню. Не удержался Олег и вдруг, хотя Будков и не тянул его за язык, взял да выложил, как в суматохе Терехов велел Чеглинцеву бросить машину под удары бревен, и, может быть, не было в этом нужды, а машина теперь покалечена, естественно, Терехов погорячился…

– А что было делать? – развел руками Олег.

– Да, да, да, – примирительно сказал Будков, – я про то же и толкую…

Дым от его сигареты плыл лениво к окну. Глаза Будкова уже не были злыми, они успокоились и даже стали чуть-чуть сонными, словно бы надоел начальнику поезда весь этот разговор.

«Ах, какое я ничтожество! Какой подонок! – думал Олег. – Что я натворил! Я ничтожество, от всего открестился, я ничтожество… Что я наговорил о Терехове, какую чушь выдумал… И зачем это?.. Чего я боюсь?» Он сидел взмокший, усталый, совсем уже не помнил о своей наступательной речи и о своей ночной дороге по сопкам, мерзкое ощущение, что он совершил предательство, трепало его. Он уже ничего не хотел, он хотел только, чтобы все это кончилось и не требовало потом воспоминаний и угрызений совести. Он сидел в кабинете зубного врача, бормашина свое отвыла, побуравила Олегу кость, стальным своим языком полизала нитяной его нерв, и теперь он сидел, дышал тяжело и постанывал про себя, поглядывал на доктора со страхом, не примется ли тот искать новую иглу.

Не принялся. Стал совсем благодушным. Известным Олегу Будковым, приятным интеллигентным человеком. Боль уходила, и Будков старался Олегу о ней не напоминать. Расспрашивал снова о мелочах, интересовался нуждами поселка.

– Мы вам все сейчас подбросим, как в Антарктиду.

– Люди нам нужны, – вспомнил Олег тереховскую просьбу. – Люди позарез. Человек десять.

– Хорошо, – сказал Будков и сделал запись на календаре.

Они говорили еще долго, обо всем, шутили, улыбались друг другу, а потом Будков сказал вдруг, что Олег ему давно нравится и он хотел бы, чтобы Олег стал его союзником, хорошим товарищем, с которым вот так вот можно было посидеть, поболтать, обмозговать кое-что, узнать про обстановку на Сейбе, про настроения, все-таки разные там люди… Последние слова Олег как бы упустил, а товарищем Будкову он тоже был рад стать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю