Текст книги "Земля имеет форму чемодана"

Автор книги: Владимир Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

153

Через час в дверь снова позвонили.

И опять звонил стюард Анатоль.

– Простите, Евгений Макарович, – поспешил Анатоль, – прошу вас, не захлопывайте дверь! Два слова!

– Ну, ладно. Два слова. И не более!

– Во-первых, раз вы решили голодать, мне необходимо вернуть на кухню утреннюю посуду. Вот вам пакет.

Куропёлкин накидал в пакет тюбики и флаконы, доставил их Анатолю.

– Спасибо! Большое спасибо! – раскланялся Анатоль. – Теперь во-вторых. Люди, которые сейчас размышляют, заводить ли с вами сотрудничество, не всё поняли в смыслах некоторых ваших требований.

– Это каких же?

– Ну, например, что значит ваше последнее требование.

– Не последнее, а концевое. И что же такого особенного в этом требовании? – спросил Куропёлкин.

А сам и не помнил, что он сгоряча под конец потребовал.

– Скрасить моё одиночество, – будто чтецом телеподсказчика принялся повторять требование Куропёлкина Анатоль, – скрасить моё одиночество присутствием вблизи меня Баборыбы мезенской породы…

«Надо же! – подумал Куропёлкин. – Какие толковые мысли приходят иногда мне в голову!»

Спросил будто бы в недоумении:

– Ну, и что же тут такого непонятного? Для счастливых дней мне необходима Баборыба.

– Кто такая Баборыба? – растерялся Анатоль.

– Обыкновенная Баборыба. Мне нужна самая простая, но красивая, – сказал Куропёлкин. – Мезенская. Без чешуи, без плавников и без хвоста. Ходит по траве босиком. Рост, желательно, – 172–175 см. Шатенка. В крайнем случае, брюнетка. Но не крашеная.

– Что ещё?

– Ах да, – вспомнил Куропёлкин, – условия. Чтобы выросла на естественных кормах, без пищевых добавок и норвежских красителей для якобы форелей и лососей…

– А есть баборыбы-то?

– Вот тебе раз! – возмутился Куропёлкин. – Конечно, есть. Были и есть! В давние времена поморы в своих хождениях на кочах на Грумант брали баборыб, те и кашеварили, и врачевали… Иди! Запомни и передай непонятливым.

– Передам, – испуганно пообещал Анатоль.

– Ну и всё, – сказал Куропёлкин. – Два слова я выслушал.

И, дурак, захлопнул дверь.

А она снова и при нажиманиях на кнопку над притолокой открываться не пожелала.

Закрыт. Задраен.

154

«Ничего, – подумал Куропёлкин, – вот добудут и доставят Баборыбу, опять явятся с разговорами…»

Странно, но ни вечером, ни на следующий день желания пожрать не возникало. То ли выдавленное из тюбиков было до того отвратительным, что уничтожало в организме Куропёлкина любые аппетиты. То ли, напротив, его снабдили какой-то энергетической баландой, способной обеспечить его жизнедеятельность на дни вперёд. Или даже подготовить его к непосильным подвигам.

Каким? Стюарду Анатолю явно было назначено проговариваться. Его, Куропёлкина, якобы исследовали. Не обследовали, а исследовали. Будто бы как лётчика-испытателя. Или как… космонавта, что ли? Накось выкусите! Ни в какие исследуемые-обследуемые попадать он не согласен. Ничего с подносов Анатоля, чтобы потом не оставлять кому-то материалы для анализов, жрать не будет. Подопытной тварью сделать себя не позволит. Воду из рукомойника в санузле он попробовал, в воде разбирался, хорошая вода, в сухой голодовке он продержится неделю. А то и с десяток дней.

«Всё. Побездельничаю. Почитаю. Там какие-то книжки на полке, – разрешил себе Куропёлкин. – Телевизор смотреть необязательно. А стены надо будет попростукивать ещё раз. Вдруг какие-нибудь полезные кнопки и обнаружатся…»

Вспомнил, что на чердаке успел взглянуть лишь на ходики.

Поднялся на чердак и проторчал у чердачных окон полчаса. Виды из них напомнили Куропёлкину о походе за грибами шампиньонами. Впрочем, утверждать, что именно здесь он шлялся с пустыми бутылками в пластиковом пакете, Куропёлкин не стал бы. Возможно, его приволокли в иное поместье госпожи Звонковой.

Однако не красоты Подмосковья удерживали Куропёлкина у окон.

Метрах в пятидесяти от его жилища стояла доставленная, судя по вмятинам в траве, тягачом фура. То ли холодильник-рефрижератор. То ли прицеп для перевозки контейнеров (с японскими арбузами, мелькнула шутейная мысль).

Никаких рабочих звуков не раздавалось, муравьи в комбинезонах вблизи фуры не суетились. Стояла ли она здесь прежде, Куропёлкин не знал. Поутру наблюдать её Куропёлкину вроде бы не приходилось. Впрочем, и сейчас внизу из окон первого этажа он фуру не смог увидеть.

Мимолётное было соображение о том, что его приволокли в иное имение Звонковой, возобновившееся в Куропёлкине, вдруг расстроило его. С чего бы? А вот с чего, принялся объяснять себе Куропёлкин. Душ душем, но здесь наверняка нет Дворца водных процедур и нет смешливых массажисток Сони и Веры с их нежно-умелыми руками. И уж, конечно, в привычном для неё поместье оставлена (и к кому-то приставлена) горничная Дуняша Шоколадная. Было бы иначе, она нашла бы способ напомнить о себе.

И к горести своей Куропёлкин сейчас же понял, что мысли эти сходны со взмахами плетёной мухобойкой с намерением отогнать в жаркий день шершней и оводов. А те далеко не отлетали, но и не жалили, а оставляли Куропёлкина наедине с главной причиной его расстройства. Не было здесь камеристок Веры и Сони, горничной Дуняши, значит, в ином имении находилась опочивальня его работодательницы Нины Аркадьевны Звонковой, и в неё допускались теперь новые Шахерезады и Лароши Фуко.

«Идиот! – отругал себя Куропёлкин. – О чём ты горюешь? Необходимо прекратить думать об этой злодейке и ведьме!»

155

В день начала голодовки Куропёлкина произошло ещё одно событие.

Куропёлкин затосковал и будто в детстве прижал к щеке любимую игрушку. Вместо плюшевого медведя ею оказался Башмак. И надо же, Куропёлкин успокоился. Решил поблагодарить Башмак и погладил его. Прошёл пальцами по носу Башмака и, когда отводил руку от его пасти, нечаянно нажал на один из гвоздиков нижней, позволим сказать, челюсти.

И тут же раздалось:

– Слушаю вас!

Куропёлкин вздрогнул, отдёрнул руку.

Потом, в рассуждении «мало ли что может померещиться», снова нажал на говорящий гвоздь (гвоздики, стальные и деревянные, торчали вверху и внизу, прозвучавший гвоздик был деревянный).

– Слушаю вас, Евгений Макарович, – объявили Куропёлкину. – Что вы хотите сообщить?

– Земля имеет форму чемодана! – выпалил Куропёлкин.

– Истинно так! – был ответ.

Башмак выпал из рук Куропёлкина.

От греха подальше и чтобы не помешали сну, Куропёлкин отнёс его в бункер и прикрыл подушкой, лежавшей там на сундуке.

156

Утром Куропёлкин фуры на поляне у своего дома не обнаружил. На месте фуры стояла избушка будто бы из Берендеева царства. С резными наличниками, с высокой щипцовой крышей, с дымарём, покрытая черепицей, не малая, в пять окон по бокам и двумя узорчато украшенными крыльцами. «Ропет» – пришло в голову Куропёлкину. Хотя он не слишком хорошо помнил, кто такой Ропет. Замеченные вчера Куропёлкиным вмятины на траве, следы прибытия тягача и фуры, исчезли. Повидимому, их покрыли свежим дёрном. Как проплешины на Варшавском стадионе в дни памятно-скандальных футбольных баталий. И всё же Куропёлкин углядел неряшливости в укладке пластин дёрна. Кое-где бурела неубранная потревоженная здешняя почва. Может, по колее фуры прокладывались какие-то коммуникации, а времени на их декоративные укрытия не хватило.

Судить о назначении избушки Куропёлкин не брался. Придёт время, ему объявят. Или он сам о чём-то догадается.

Что позже и случилось.

Как и было указано стюарду Анатолю, поутру он не стал разочаровывать Куропёлкина. Не звонил он в обед да и во время ужина. Ну и молодец. Или молодцы его шефы.

И всё-таки кому-то, без подносов, позвонить в дверь не мешало бы. Куропёлкин, уж точно, не стал бы захлопывать её, попридержал бы её и всунул в щель книгу потолще… Впрочем, и тогда его усердия вышли бы бесполезными, а вмиг был бы найден способ возобновить его заточение.

Жалеть себя Куропёлкин отказывался. Жалеть принялся тугодумов-исследователей. Неловко им, видимо, являться на беседы к Куропёлкину. Не с чем. Сидели они теперь над требованиями узника и маялись. Головы ломали, бедняги.

Но, может быть, не маялись и не ломали головы. А тетрадку в линейку с его требованиями сразу же выбросили в мусорное ведро. Хотя… Хотя требование о баборыбе они всё же прочитали. И озаботились. Иначе не прислали бы с вопросами Анатоля.

Вот пускай и увлекаются историей, привычками и эротическими особенностями мезенских баборыб! Он и сам с удовольствием занялся бы практическими упражнениями с баборыбой. Но где она?

А возможно, никаких исследователей рядом и нет. И совсем в другом месте они решают мелкую заковыку с гражданином Куропёлкиным.

«И думать о них надо прекратить! – возмущенно постановил Куропёлкин. – Их нет… Но есть пока я. И буду жить, сколько дадено, сколько получится, в своих радостях. В мечтах и фантазиях!»

И вот о чём возмечтал. Явилась бы ему сейчас в струях душа золотая рыбка, он попросил бы её установить рядом с его жилищем мемориальную скамью из аллей Останкинского парка и украсить её гипсовым веслом крутобокой девушки. И чтобы хоть раз в день позволяли ему выходить, пусть и на цепи, подышать подмосковной свежестью и на час доверяли ему управление несомненным плавучим средством.

Но не спешили исследователи. Упорствовал и избежавший конфликтов с флоридскими аллигаторами Куропёлкин. (И была ли Флорида, и водились ли в ней аллигаторы?)

Но неподчиняемое разуму болезненное желание наступить на ноющий зуб потянуло Куропёлкина в бункер.

Перед тем Куропёлкин посмотрел на корешки книг, оставленных ему для утоления умственного голода. «Чур меня!» – готов был вскричать Куропёлкин. На полке стояли два коричневых тома «Анны Карениной» и три тома сочинения Стига Ларссона. Были там и другие книги, потоньше, но запоминать их названия Куропёлкин не пожелал.

И спустился в бункер. Что Куропёлкин посчитал признать ноющим зубом? Разумеется, Башмак.

Башмак лежал под подушкой и был тих. Куропёлкин осторожно приподнял его двумя пальцами, но нажать на говорящий гвоздик всё же убоялся. Позволил себе лишь прогулять Башмак по бункеру, переворачивал его так и эдак. Но ни звука не выдавил.

И слава Богу!

Куропёлкин намеревался было вернуть Башмак под подушку (хорошо себя вела), но подумал: отчего быть мебелью в бункере определили сундук с лоскутными одеялом и подушкой? Может, здесь полагалось отдыхать домовому? Против присутствия рядом с ним домового Куропёлкин не возражал бы.

Куропёлкин сдернул одеяло с сундука и стал постукивать по его крышке, надо признать, довольно обшарпанной. Сундук наверняка изготовили лет сто назад. А то и раньше.

Сундук был будто пустой.

Замок на кованых петлях не висел, и Куропёлкин приподнял крышку сундука. Чёрный колодец увиделся ему. Освещение в бункере было дрянное, и понять, насколько глубок колодец, Куропёлкин не мог.

Крышку он сейчас же и решительно захлопнул.

Отношений с колодцами иметь он более не желал.

Куропёлкин поспешил наверх, не задержался на первом этаже, испуг приволок его на чердак, при этом он принёс туда, поближе к небесам, и Башмак, в желании уберечь его от соседства с сундуком-колодцем. Башмак и так уже намаялся в путешествиях.

157

Дня четыре голодающий Куропёлкин валялся на лежанке и листал книги.

«Анну Каренину» с полки снимать он не стал. Знал, что и без ковыряний в тексте романа, и даже в случае если бы он ослаб характером и, поддавшись чужой воле, начал заново одолевать страницы Льва Николаевича и наткнулся бы на факты, порочившие влиятельного чиновника Каренина, он всё равно и у расстрельной стены выкрикнул бы: «Нате стреляйте! Но взяток он не брал!»

А вот громоздкими томами Стига Ларссона Куропёлкина неожиданно увлёкся. И ему стало стыдно. Какую чушь он, в беспечности озорства и безнаказанности, нёс в опочивальне арендовавшей его дамы. Впрочем, болтовня Куропёлкина вроде бы ей тогда нравилась. Ну, хотя бы усыпляла. Однако в романе-то, шуточно пересказываемом, речь шла вовсе не о столкновении журналиста с мошенником, а о трагической беде, вызванной деяниями нацистов. Его, Куропёлкина, клоунада не совпала с сутью жизни.

Но перед кем было ему теперь стыдно? Кабы он сам знал об этом. Оправдание: мол, барахтался в чужих правилах игры, сейчас его не устраивало. Будто бы не он сам вляпался в игры с чужими правилами! Из-за чего, кстати? Получается, из-за денег, что уж совсем Куропёлкину было противно, из-за склонности к авантюрам и принципу «А-а-а! Пусть всё будет, как будет!». А главное – из-за собственной дурости, проявленной в первом разряде Рижских или Ржевских бань! Из-за куражного состояния провинциального обалдуя, затосковавшего от одиночества (да ещё и без любви и без любящей женщины) в страшном городе, куда припёрся в грёзах будто бы здоровяка и удачника. А ведь и коренным московским жителям впору было сегодня очуметь в суете, толкотне локтями и прочих прелестях жестоких свобод и добыч.

Вот и он добыл удач целый сухогруз. Для перевозки отходов. Из порта А. в порт Б. По вертикальному боку Чемодана. Да ещё и говорящий Башмак в придачу.

158

На шестой день голодовки Куропёлкина в дверь прихожей позвонили. Куропёлкину бы вскочить и поспешить к кнопке над притолокой, а он и ноги не пожелал спустить с лежанки на пол и даже зевнул (для кого – неведомо), спать он вовсе не собирался.

Более в дверь не звонили и не стучали.

Возможно, стюард Анатоль, вспомнив о последних рекомендациях Куропёлкина и составив мнение о его натуре, отправился к шефам, на кухню, с докладом и за советами.

А Куропёлкин вскоре пожалел о том, что не поплёлся к двери, пусть как бы нехотя, в раскачку и с остановками, со скоростью откушавшего ядов таракана. Нет, голодовка пока ещё не изнурила его. Вода из-под крана и предполагаемый энергетический заряд из тюбиков поддерживали в нём чуть ли не бодрость. Истомило его ожидание чего-то неизвестного, но и неизбежного, и состояние неопределённости хода или поворота его судьбы. В частности, и чисто бытовой неопределённости. А что может быть противнее, даже и для терпеливого человека, нежели ожидание.

Так и валялся Куропёлкин на лежанке два часа, тупо клял себя.

«А не подняться ли мне на чердак и не нажать ли на гвоздь Башмака?» – лишь однажды явилось Куропёлкину осознанное желание. Оно тотчас было отвергнуто. Из-за его бесполезности. И из-за лени пожелавшего.

И всё же опять позвонили.

На этот раз Куропёлкин направился к двери. Степенно направился. Словно бы стюард Анатоль мог видеть проход по дому человека, оторванного ерундовиной от важных дел, и оценить уровень его самоценности.

– Ну, что? – сурово спросил Куропёлкин. На кнопку он пока нажимать не стал. – Анатоль, опять тюбики?

– Я не Анатоль! – услышал Куропёлкин.

Голос прозвучал женский.

«Неужели Звонкова?!» – взволновался Куропёлкин. Выкрикнул будто в испуге или с дыбы в застенках Трескучего:

– Каренин взяток не брал! Не брал!

– Мне-то что взятки и ваш Каренин!

– А вы кто? – растерялся Куропёлкин.

– Нажмите на кнопку, Евгений Макарович.

Куропёлкин нажал на кнопку и открыл дверь.

159

На нижней ступеньке крыльца стояла горничная Дуняша.

У ног её лежали кирпич и толстенная книга.

– А кирпич-то зачем? – удивился Куропёлкин.

– Вас, Евгений Макарович, единственно кирпич удивил? – спросила Дуняша. – Или даже испугал. Будто я террористка.

– В последние дни… или недели… – сказал Куропёлкин, – я отвык от женских голосов. И не узнал ваш. Так к чему кирпич?

– Да не пугайтесь вы, Евгений Макарович, поставьте кирпич на порог, чтобы дверь не захлопнулась. Или вы чем-то другим напуганы?

– Другим! – рассмеялся Куропёлкин. – Мне почудилось, что сюда явилась госпожа Звонкова.

– Ей-то зачем нужен такой визит? – сказала Дуняша. – Если бы вы ей понадобились, вас бы к ней доставили под белы руки.

– Не думаю, – возразил Куропёлкин.

– И ещё, Евгений Макарович, – сказала Дуняша, – я возвращаю вам книгу, я брала её у вас почитать…

И протянула ему первый том Стига Ларссона.

– Да у меня-то здесь на полке все три тома! – воскликнул Куропёлкин. – И я их одолел. Мне стало стыдно. Какую чушь я молол, ублажая…

– Перед кем стыдно? – быстро спросила Дуняша.

– Перед самим собой, – вздохнул Куропёлкин.

– Перед самим собой – это разумно, – оценила Дуняша. И будто бы осталась довольна ответом Куропёлкина.

– А если бы…

– А если бы, вышло б глупостью! – резко сказала Дуняша.

– Вам дозволено входить в этот дом? – спросил Куропёлкин.

– Дозволено, – сказала Дуняша. – Но лучше нам поболтать где-нибудь на воздухе. Там, за домом, есть скамейка.

– Согласен, – кивнул Куропёлкин.

И, действительно, за домом обнаружилась скамейка.

К скамье, к одной из её ножек, было приставлено гипсовое весло девушки, выполнившей нормы ГТО. А скамья, судя по инвентарному знаку, принадлежала парку «Останкино». И именно на этой скамье (или подобии её) Куропёлкин избороздил моря и океаны. Теперь он встревожился. А нет ли на спинке скамьи выжженного пучком лунных лучей названия плавсредства «Нинон»? Нет, не было. И три крысы, две большие и одна мелкая, на ней не сидели.

– Как это понимать? – спросил Куропёлкин.

– Что именно?

– И вас, Дуняша, и этот эаслуженный пароход. Или скорее – это каравелла…

– Насчёт себя я могу объяснить, – сказала Дуняша. – Насчёт пароходов и каравелл догадываюсь.

– Ну и…

– Давайте присядем, Евгений Макарович, – предложила Дуняша.

Присели.

– Не вы ли, Евгений Макарович, – сказала Дуняша, – выставили требования, а в них в первых пунктах стояла замена стюарда Анатоля на местную горничную.

– Надо же! – покачал головой Куропёлкин. – Надо же! И вы, Дуняша, стало быть, местная горничная? Или вас откуда-то срочно доставили сюда по чьей-то необходимости?

– Для вас это важно?

– Важно. Очень важно.

– Эко вы разволновались! – удивилась Дуняша. Но и укор был в её удивлении. – И что же для вас важнее узнать? Не привезённая ли я сюда специально? Или – здесь ли находится опочивальня Нины Аркадьевны? А вас тянет на место преступления?

– Не считаю себя преступником, – сказал Куропёлкин. – А важнее мне узнать, куда меня занесло или куда меня завезли на этот раз.

– Туда же, куда завозили прежде, – сказала Дуняша. – И я здешняя, и всё та же. Но у вас теперь, видимо, иной статус.

Какой у него, по предположению Дуняши, нынче статус, Куропёлкин выяснять остерёгся.

– Но здесь из окон другие виды, – сказал он, – не бродят грибники и нет…

– Люка, – подсказала Дуняша. – Всё есть, но отсюда виды, действительно, более доброжелательные.

– И Вера с Соней здесь? – поинтересовался Куропёлкин.

Дуняша нахмурилась. Долго молчала. Видно, раздумывала, стоит ли человеку с неизвестно каким статусом, не исключено, переведённого из подсобных рабочих в разряд упразднённых лиц, выдавать дворовые подробности. Но разговор, похоже, прекратить она была не намерена, Куропёлкин чувствовал это, что-то явно она хотела вызнать и от него. Для себя. Или по чьему-то поручению.

– Веры и Сони здесь нет, – сказала Дуняша. – Они высланы в отдалённые поместья Нины Аркадьевны и там выданы замуж. Вера – за тренера по конному спорту, Соня – за шеф-повара ресторана для гостей.

– С чего бы вдруг? – спросил Куропёлкин.

– Не уберегли девичью честь. Камеристкам беременность не дозволена.

– Восемнадцатый век! Крепостное право, что ли? – возмутился Куропёлкин.

– Они подписали контракты с жёсткими правилами, однако дети их будут иметь непьющих отцов с перспективами.

– Вами правит Салтычиха?

– Моя и ваша Салтычиха, возможно, и не заметила высылки камеристок. Где ей при её-то мировых затеях! Правит здесь Герасим, и вы для него, извините, даже и не жалкая собачонка…

– С этим, Дуняша, и связаны, что ли, домыслы о моём новом статусе? – предположил Куропёлкин. – И что же это за новый статус и кем он может быть утверждён?

– Вот уж без понятия, – сказала Дуняша. – Полагаю, что к вам явится наш Герасим и всё разъяснит. Но он злой. Прежде, до…

– До Люка…

– Да. До вашего грехопадения и выдворения в Люк, поговаривали, что вас возведут в советники… А теперь… А теперь вас и вовсе называют геонавтом, но неизвестно, хорошо это или плохо…

– Ничего хорошего в этой глупости нет, – мрачно выговорил Куропёлкин.

– Тем не менее вы под надзором государственных служб, пока вы Кролик, но обидеть вас будет трудно. Нина Аркадьевна, естественно, не дура, чтобы хоть в чём-то препятствовать государственным интересам.

– Ну, спасибо, Дуняша, – сказал Куропёлкин, – успокоили. Геонавтом, говорите? И Кроликом? Но кролик-то тут при чём?

– Простите, Евгений Макарович, несуразность пришла в голову, – с горячностью заговорила Дуняша. – Кролик – это из чужих слов о вас, но я их слышала.

– А что это за избушка выросла за ночь и стоит теперь за нашими спинами?

– Знать не дано, – сказала Дуняша. – Может, строят палаты к прибытию вашей Баборыбы.

– Вам и о Баборыбе известно? – удивился Куропёлкин.

– Ну как же! Ваши требования прорабатываются. Отзвуки их долетают и до внимательных ушей.

– Надо же! – сказал Куропёлкин. – Я и сам-то не обо всех их помню. Вытолкнул их из себя сгоряча и в досаде! Про скамью вроде бы ничего и не потребовал, а так, ощутил лишь некий ветерок желания.

«Экие красивости прут в голову! – подумал Куропёлкин. – Впрочем, объяснимые. Ведь рядом женщина…»

– И что же, и про Баборыбу вы не помните? – во взгляде Дуняши было явное ехидство.

– О Баборыбе помню, – с твёрдостью в голосе произнёс Куропёлкин. – И отменять это требование не намерен.

– Вот вы какой, значит, Евгений Макарович! – продолжала ехидничать Дуняша. – Подавай вам какую-то мезенскую Баборыбу, а здешние красавицы вам и за грош не нужны. Вот и отправили из-за вас Веру и Соню на выселки.