355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Перемолотов » Урал атакует » Текст книги (страница 4)
Урал атакует
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 00:14

Текст книги "Урал атакует"


Автор книги: Владимир Перемолотов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава пятая

Костя открыл дверь, ступил в квартиру и обалдел. Вылизанная прихожая сияла первозданной чистотой. Везде горел яркий свет. Из кухни веяло таким домашним ароматом жареной картошки!.. Маша выплыла оттуда: с аккуратной соломенной косой на плече, облаченная все в ту же его рубашку, со стройными голыми ногами с острыми коленками глинистого оттенка, в пляжных шлепанцах. Лицо ее озарилось радостью, глаза заблестели густым янтарем.

– Как долго тебя не было! Я тут чуть с ума не сошла.

Она несмело приблизилась и прильнула к нему. «Ох уж эти кошачьи повадки!» – подумал Костя, погладив ее шелковистые волосы.

– Разве долго? А по–моему, быстро.

«Время, как всегда, относительно, – добавил он про себя. – Для кого‑то это «долго» пролетело как один час, а кому‑то показалось вечностью».

– Хочешь кушать? Я картошки пожарила. С колбасой.

– Конечно, хочу.

– Пойдем. Я только что разогрела. Будто чувствовала, что ты сейчас придешь.

Они прошли на кухню. Маша сняла крышку со сковородки, стала накладывать. Муконин уселся на табурет. Уставился на нее.

Эти брови, почти как у Пьеро из далекой детской сказки, это чистое личико, не обремененное морщинами, – где, в каком мире жила она, пока не попала сюда, в запущенную нору одинокого волка? О чем думала, о чем мечтала ночами на девичьей подушке? Любила ли кого?

Маша молча накрыла на стол, села наискосок. Таинственные, как болотце в глухом лесу, глаза преданно поглядели на него. Костя ощутил легкую волну. Погрузил взгляд в тарелку. Аромат картошки с блюда проник в ноздри. Муконин начал есть.

– У, как вкусно!

– Меня мама учила готовить. Царство ей небесное.

– А ты почему не ешь?

– Да–да, сейчас.

Маша принялась потихоньку клевать вилкой.

– Значит, они тебя отпустили. – Девушка исподлобья глянула на Муконина.

– Конечно, куда они, на фиг, денутся!

– А пистолет?

– Что пистолет?

– Он у них остался?

«Вот наивная», – хмыкнул про себя Костя.

– Да. Они просто задержали тех отморозков, которые напали на нас, – соврал Муконин, пряча глаза. – И все. Дело было в шляпе. Извинились и отпустили домой. Только по дороге я к другу зашел.

– Понятно. А я боялась, что ты не придешь.

– Я же обещал.

Они лежали в объятиях друг друга в лунном полумраке, прикрыв ноги одеялом. Блики от окна молочными ручейками стекали с потолка на стену. Маша спросила:

– Ты кого‑нибудь держишь в душе?

– Не понял, в каком смысле? – удивился Костя.

Она оторвала голову от его груди и оперлась на локоть.

– Ну, ты ведь не всегда оставался один. До меня кто‑то был? Или сейчас кто‑то есть?

«До меня, – повторил он про себя. – Как быстро женщины–кошки вживаются в роль. Одна–две ночи, и ты уже не замечаешь, как они предъявляют на тебя права».

– Не люблю думать о прошлом, – вздохнул Костя. – У меня были жена и дочь. Но теперь они далеко отсюда. Мы больше не живем вместе, вот и все.

Маша какое‑то время глядела на него, как будто засасывала черными дырочками вместо глаз. Видимо, раздумывала, спросить или нет, почему расстались?

Она все же не решилась и, опустив голову обратно, нарисовала пальчиком иероглиф на его груди.

– А у меня только прошлое и осталось, больше ничего нет.

– Мы все теперь обездоленные.

– Неправда, тебе ведь легче, ты не терял близких.

– Откуда ты знаешь? Я просто об этом не рассказывал… Лучше вспомни тогда что‑нибудь хорошее.

Маша навалилась на него всей грудью, приподняла голову, и вместо черных ямочек заблестели глаза.

– Хорошо, слушай. В детстве я была влюблена в одного мужчину. Он числился другом нашей семьи. Время от времени приходил в гости. И тогда я млела. Ну, там, краснела, боялась взглянуть, убегала в комнату. Он не был красавцем, это я сейчас понимаю. Но тогда он казался мне красивым, и замечательным, и добрым. Я часто мечтала, что, когда вырасту, обязательно выйду за него замуж. Однажды мама уехала переучиваться в Москву, а папу в это же время отправили в командировку в Пензу. А мне уже десять лет стукнуло. И родители попросили его присмотреть за мной. Он приходил каждый вечер, готовил ужин, смотрел дневник, проверял уроки. Боже мой, как строго он спрашивал: «А почему ты не можешь это решить? Неужели так трудно перемножить?» Помню, я вся сжималась, у меня мурашки по коже бегали. Да… Но это, наверно, были самые счастливые минуты из всей моей жизни.

– А потом? – Косте стало трудно дышать под ее горячим телом, и он зашевелился.

– Что потом? – Маша легла на бок.

– Куда делся этот тип?

– Он не тип. Его звали Григорий.

– Ну хорошо, Григорий.

– Никуда. Просто растворился. Он женился на какой‑то женщине. Помню, как страшно я ревновала. У него родился сын, и он перестал к нам заходить. Как‑то отошел от нас. Их дружба с моим отцом сошла на нет. Больше я его никогда не видела.

Костя уже проваливался в сон.

Глубокое забытье без сновидений длилось до самого утра. Так бывает после тяжелого дня, полного переживаний. А под утро откуда‑то взялось лето. Он лежал на сухой траве, голову припекало солнце. К нему подошла корова, та самая, что была давным–давно у бабушки в деревне. Черная, с белым пятном сбоку. Подошла и лизнула в ухо. Муконин заулыбался, поджав плечо, завертелся пиявкой.

Сон прервался, разлепив веки, вместо коровы Костя увидел голову Маши со сбившимися локонами. Рот ее растянулся в улыбке. Значит, это она только что его так целовала?

– Проснулся? А я тебе чай приготовила.

На столике парили две кружки, рядом стояла тарелка с тремя бутербродами.

– Ух ты, как здорово!

Спустив одеяло, он сел, поежился от холода. «Сто лет мне никто чай в постель не приносил!» – эта фраза застыла на языке. Но он ее так и не произнес – показалось пошло.

– Я у тебя в холодильнике кусочки сала откопала. – Брови у Маши сдвинулись, и он в который раз вспомнил о печальном клоуне. – Больше там ничего нет.

– Н–да, надо бы затариться продуктами. – Костя приклеился губами к кружке, зажмурился и отхлебнул, кончик языка слегка обожгло, а внутри растеклась теплая энергия. – Сделать вылазку… А заодно покажу тебе столицу Урала. Или республики, как там теперь?

– А мне еще сумку надо на вокзале забрать. А то переодеться даже не могу.

Позавтракав, они собрались и вышли на улицу. Неожиданное тепло окутало их. Как

выяснилось, в этот день в городе вдруг ударила настоящая весна. Костя сразу ощутил ее опьяняющий запах. И словно легче стало ходить по улицам.

Серые облака неподвижно застыли на небе, плавно сливаясь на горизонте с дымкой неизменного смога. Везде снег подтаял и превратился в кофейного цвета грязное месиво. Муконин и Маша миновали метро и дошли до остановки, сели в пустую маршрутку, чтобы посмотреть на город. Раздолбанная «Газель» понеслась по улочкам и проспектам.

«Ну, блин, гроб на колесах, путинский извозчик, лет двадцать, наверно, «маслает“ уже!» – Костя почувствовал, как сиденье бьет по пятой точке. Маша прилепилась к окну, но пробегающие окрестности хитро ускользали от нее.

Вышли в районе центра. Поодаль, на площади 1905 года, кучковались люди с транспарантами. Они что‑то кричали и свистели, над ними равнодушно стоял обезглавленный Ленин. Доносилось глухое рыканье микрофона, словно отражающееся от холодных стен каменных домов. К жидкой толпе уже подступали с разных сторон дружинники.

– Опять народ на площади волнуется, – пробурчал Костя.

С тех пор как некие скинхеды взорвали тротилом голову вождя, тут постоянно что‑нибудь происходило.

Маша взяла его под руку, и они сошли к набережной Исети.

– Здесь вам не Москва–река, конечно, – заговорил Костя, когда они двинулись по брусчатке с липкими снежно–серыми разводами. – Но эти тихие воды, которые раз плюнуть переплыть, только никто тут не плавал… – Костя выпустил ее руку, забежал вперед, сделал торжественное лицо и, жестикулируя, шутливо принялся изображать из себя патетического экскурсовода: – В общем, они видели многое. И кровавые бои Гражданской войны в иное смутное время, сотню лет назад. И роты солдат, уходящих на фронт в эпоху борьбы с фашистскими захватчиками… Уважаемые гости, хорошо ли вы знаете об этой войне?

– Ну конечно, девятого мая мы всегда ходили на парад. – Улыбаясь, Маша поправила старомодный платок на плечах.

– Ну вот. Да… А летом, в прошлые годы, еще до Русской Хиросимы, здесь катались на лодках за деньги. Так что, окажись мы с тобой в прошлом, да еще летом, то поплавали бы.

– А зимой можно на коньках. В школе я любила ездить на каток с подругами. Мы брали коньки напрокат.

– Да. Но здесь теперь и этого нет.

Медленно ступая, они смотрели на серую, кое–где потрескавшуюся уже от апрельского солнца, ледяную гладь. Едва просыпающаяся река молчала, словно соглашаясь с ними. А где‑то сбоку, над головами, тревожно шумел город.

Они даже и не заметили, как вышли к Спасу–на–Крови. Этот Божий дом с вытянутыми вверх окнами, с выступающими из кремовых стен ополовиненными золотистыми куполами, как всегда, гордо красовался на пригорке. Они взошли на прилегающую к подножию площадь. Народу здесь было много.

«До чего же люди примитивны, – подумал Муконин. – Стоит случиться какому‑нибудь катаклизму, разразиться всенародной бойне, и люди начинают тянуться к храмам, искать убежища у бога. Но такова уж природа человека. Неважно, веришь или не веришь. Когда всем плохо, он приобщается ко всем, начинает молиться вместе со всеми, а вдруг поможет? Здесь не столько чувство стадности, сколько неосознанное признание своей слабости. А если беда случилась именно с ним, если он тонет на корабле или его хотят казнить на эшафоте? Тут уж он сам готов обрести веру, он начинает истово молиться, он забывает, что всю жизнь был атеистом, и бог вдруг в эту последнюю минуту становится единственным и всеобъемлющим пристанищем его души, единственной ускользающей надеждой. Вдруг с невероятной силой проявляется вера в чудо, в спасение. Но Бог словно наказывает обреченного за то, что тот не верил в него на протяжении всей своей жизни. Последняя минута завершается, и смерть все равно приходит, приходит неминуемо, неотвратно».

К маленькой площади по винтовой лестнице от ворот храма спускались эти страждущие. Над перилами стояли и скорбно взирали на них бронзовые члены царской семьи.

– Этот героический ансамбль памятников, – сказал Костя, вернув себе юморной вид торжественного гида, – увековечивает собой царских особ. Жена и дети последнего императора России – все они вместе с отцом были зверски расстреляны в подвале одного из домов Екатеринбурга. Они были убиты новой властью, большевиками.

– Да, я что‑то слышала об этом. – Маша повела бровями.

– Раньше Ебургу сия трагическая история делала честь. Людям было жаль бедных детей, они сочувствовали, они скорбели. Они тянулись сюда и покупали разные безделушки с видами Спаса и портретами царской семьи. Но и теперь граждане вновь идут сюда, в этот Божий уголок. Очевидно, они надеются, что их молитвами можно вернуть и возродить обезглавленную Россию.

– А ты не надеешься? – серьезно посмотрела на него Маша.

– Нет, надеюсь, конечно. Но я считаю, что Бог здесь не помощник. Даже если он существует. Что я вполне допускаю.

– Как знать… Пойдем наверх?

Они поднялись по ступенькам, осмотрев на ходу бронзовые фигуры, подошли к воротам и погрузились в храм.

Здесь шла заутреня, а может и обедня. Церковь была битком набита. Вялое туманное свечение лампад озаряло каменные своды. Стена из молящихся преграждала путь. Как волны на море, качались кланяющиеся люди в черных платках или лысыми, пепельными, русыми головами. Из‑за этой людской стены, из глубин зала струилось магическое песнопение, в котором скороговорки маститого солиста перетекали в тягучие напевы, сдобренные богобоязненными женскими голосами. Пахло ладаном, тлеющими свечами.

«В церкви смрад и полумрак, – вспомнил Костя любимого поэта, – дьяки курят ладан. Нет, ребята, все не так, все не так, как надо!»

Маша стянула платок с плеч и повязала его на голове, а шапку отдала подержать Косте. Муконин снял и свою шапку. Теперь, с двумя головными уборами в руках, не умеющий креститься, он почувствовал себя неуютно.

Маша перекрестилась и поклонилась.

– Мы с мамой часто ходили в церковь, – шепнула она.

– В этом нет ничего плохого, – изрек Костя.

Получилось как‑то громко, сухощавая, сутулая бабушка в черном, стоявшая рядом, оглянулась и неодобрительно посмотрела на него. От этого ее морщинистое лицо исказилось в странной, неприятной гримасе.

Костя сделал виноватый вид.

– Пойдем отсюда, – наклонившись к Маше, он понизил голос.

– Подожди. Еще минутку.

– Ну хорошо, – вздохнул Муконин и попытался перекреститься.

Через минуту они вышли на свежий воздух. Обогнули Храм на Крови и очутились на улице Карла Либкнехта.

– Тут до вокзала, вообще‑то, рукой подать. – Костя вспомнил про ее сумку, оставленную в камере хранения. – Пойдем уж и дальше пешком.

– Пожалуй, – согласилась Маша.

– Ты не устала?

– Нисколечко.

– Ну вот и отлично.

И они двинулись вперед.

По дороге вспомнили, что им еще надо в магазин за продуктами, а с сумкой потом неудобно будет, и завернули в супермаркет «Сергеевский».

У входа торчали два алкаша. Один был в потрепанном черном пальто, с отекшим лицом и мутными злыми глазами, другой – в старой серой дубленке с надрезанным рукавом, с фингалами на глазных мешочках.

– Слышь, зема, извини, – тихо пролепетал первый, взглядом бездомной собаки посмотрев на Муконина.

– Денег нет, – буркнул Костя, открыл дверь и пропустил даму вперед. Потом и сам скрылся в магазине, бросив напоследок убийственный взгляд.

Народу там почти не ощущалось. Вялый свет озарял полупустые полки. Они взяли корзинку и двинулись вдоль стеллажей.

– Что бы нам купить? – протянул Костя. – Может, ты сама выберешь?

Но Маша уже сунула в корзинку кулек с творогом. Услышав его слова, она закивала.

И она выбрала. Наполнила корзину всякой всячиной. Пакет молока, кое–какие консервы, копченая селедка, свежемороженые кальмары, трансгенный слепок мяса, похожий на подвальный бурый кирпич, арахисовая халва и три бутылки крепленого кагора. Это было лучшее из того, что лежало или стояло на прилавках и стеллажах.

– Закатим крутой обед, плавно переходящий в ужин, – помечтал Костя.

На кассе сидела сонная бальзаковская дама. Муконин рассчитался бонами. Дама кисло отбила чек. Охранник, молодой парень с бульдожьим лицом, облаченный в черный костюм, внимательно проводил их до выхода тупыми глазками.

* * *

Когда Костя и Маша вышли из подземного перехода, то увидели, что количество людей на площади гораздо возросло. Вдоль дорожки, огибающей привокзальную площадь, расположились многочисленные лоточники. Торговали живой рыбой – всякой речной мелочью, пирожками сомнительного вида, дряблой картошкой в ведрах. Правда, у одной бабы с красным пропитым лицом картошка была ядреная, большая, да еще рядом, на ящике, на подстилке, кучками лежали грязная морковка и мелкая отмытая свекла. Людская река, месящая грязь многочисленными ногами, понесла Муконина и Машу, вцепившуюся ему в руку, вдоль лоточников к вокзалу. Встречная река стала спотыкаться о них, мешать движению, то и дело толкать в бока. Костя вытянул спутницу на край дороги, к стоянке маршруток. Два белых «Форда» на биотопливе, из тех, что расплодились в городе перед Русской Хиросимой, плотно забивались в этот момент галдящими пассажирами. Мимо прохаживался мужик в старомодной шапке–ушанке, в черном бушлате, рябой, с бегающими глазками. На шее у него висела большая табличка:

ОБМЕН – БОНЫ НА $

РЕГИСТ–Я

ПРОП В КОМЕНД ЧАС

Чуть поодаль переминалась с ноги на ногу бабушка в коричневом пальто, с барашковым беретом на голове. На ней была другая табличка:

КОМНАТА ДО 10 ЧЕЛ

ОПЛАТА ПОСУТ

От людского говора, от шума машин за спиной, от всей этой суеты у Кости зазвенело в ушах.

«Да уж, будущее наступило, – подумалось ему. – Еще вчера никто не мог представить его Таким. Даже в бреду. А вчера было совсем недавно. Но теперь мы вступили в завтра. Оказались ли готовы? Нет, конечно. Нам было некогда думать об этом или просто лень. Бессмысленно сейчас разбираться, в чем причина. Во всяком случае, каждый сумел перестроиться по–своему. Нечто подобное случилось и в моем детстве, при развале Союза. Только тогда я мало что понимал. Но то были цветочки… Человек никогда не знает, что его ждет. Зато хорошо умеет приспосабливаться. Ведь он в чем‑то тот же зверь…»

Прямо на Костю надвигался мерцающий экран, на котором мужчина в зеленом плаще задорно подбрасывал вверх смартфон. Внизу бежали строчки:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ – НОВЫЙ ТАРИФ ДЛЯ ГОСТЕЙ ГОРОДА ДОСТУП В СЕТЬ ИНТЕРНЕТ БЕСПЛАТНО! УНРМОБИ

У входа в здание вокзала, как на паперти у церкви, сидели цепочкой попрошайки. Одни безногие или безрукие, другие – целые, но с подбитыми глазами. Были и грязнолицые детишки. У каждого для подаяний на сыром асфальте лежала перевернутая шапка.

Всякого входящего цепляли тихие, но настойчивые фразы:

– Христа ради, помогите бездомной девочке!

– Подайте жертве ядерного Подмосковья!

– Молодой человек, одолжи на хлебушек.

Маша прижалась к Муконину, и они протиснулись в здание.

Тут народу было еще больше. Зал оказался набит людьми под завязку, точно банка селедкой. Все они возбужденно галдели, и этот галдеж походил на одно общее гудение станков на заводе, и от него постепенно глохло в ушах. Лишь монотонный голос дикторши, исходящий откуда‑то сверху, выделялся на этом фоне:

– Пассажирский поезд Пермь – Тюмень задерживается. Отправление скоростного поезда Екатеринбург – Омск откладывается на два часа. Почтово–багажный Челябинск – Тюмень ожидается прибытием на второй путь на восьмую платформу…

Костя, протискиваясь сквозь толпу, потянул за собой Машу по направлению к камерам хранения.

Когда они спустились в подвал с камерами, стало немного свободнее. Но здесь оказалось душно и накурено. Мощный бритоголовый детина в спортивном костюме порылся на полках и молча выдал Маше большую дорожную сумку. Костя взялся за лямки, оторвал поклажу от столика камеры хранения.

– Ого! У тебя что тут, кирпичи? – криво улыбнулся он.

– Ну почему же? Просто собрала все самое необходимое, – серьезно ответила Маша.

Он дернул за молнию, на свет показались какие‑то пестрые кофточки. Костя умудрился

впихать туда пакет с продуктами. Еле затянув молнию, он взвалил сумку на плечо.

– Ладно, давай выбираться обратно.

Путь назад всегда кажется короче. Они быстро вышли из вокзального бедлама и влились в поток, устремляющийся в город.

Около парадного входа в главное здание вокзала стоял красный «Икарус». Передние окна были занавешены плакатами с опознавательными надписями:

ВОЛГОГРАДСКИЙ ДЕТСКИЙ ДОМ № 7, 9, 12

Костя засмотрелся на автобус, в задних окнах которого наблюдалось какое‑то подозрительное копошение. И вдруг услышал, как Маша под боком вскрикнула:

– Ой–ой–ой–ой–ой!

Он резко повернул голову. Тонкая фигура в серой ветровке вклинивалась в толпу с Машиной сумочкой в руке. Костя бросил тяжелую ношу к ногам несчастной спутницы.

– Стой здесь! – крикнул он и кинулся вдогонку.

Черная кепка со спущенными ушами, на бегу отметил про себя Муконин. Эта примета должна помочь зацепиться. Врешь, гад, не уйдешь! Посторонись! Фу, какой острый чемоданчик, блин, как больно ударился в бок. Ну ничего. Вон, вон, уже замаячила эта чертова кепка, поплыла, как поплавок по речной ряби.

Костя вскочил на ящики ополоумевшей торговки карасями. Прикрыв нос от жуткого рыбного запаха, зорким взглядом выхватил заветную примету. Жулик рвался к пешеходной дорожке, уходящей вправо от подземного перехода. Там, дальше, можно было смыться во дворы. Костя с треском оттолкнулся от ящика и, чуть не поскользнувшись, но удержавшись на ногах, помчался наперерез.

– Эй, ты, мудила, всю рыбу раскидал, кто платить будет? – послышалось за спиной.

Сменилось несколько мгновений, и Костя нагнал воришку. Почти нагнал. Когда Костя

протянул руку, тот все‑таки успел сигануть в арку дома. Муконин рванул за ним.

Это был тихий двор, какие встречаются и в центре города, и не в центре. Скорее, дворик, причем глухой. С металлической детской горкой, классическими мусорными контейнерами и облупившейся трансформаторной будкой. Но преступник не спрятался в подъезде, не притаился за будкой, а остановился посреди двора и, набросив женскую сумочку на плечо, щелкнул ножичком. Блеснуло острое лезвие размером со средний палец. Костя остановился в двух шагах, отдышался. Кажется, дело приняло серьезный оборот, сказал он себе. Ну ничего, когда‑то я отрабатывал приемчики, здесь главное – внимание.

Тень козырька падала на маленькие глаза, полные ненависти. У парня была заячья губа. Он сделал шаг вперед и угрожающе выставил лезвие перед собой.

– Брось нож и сумку, и я тебя не трону, – спокойно сказал Костя.

Злобная ухмылка исказила и без того уродливый рот.

– Ага, уже разбежался, – проговорил тонкий голос. – Мне так страшно, что жопа слиплась.

– Сейчас слипнется, – проскрипел Костя.

Жулик уже сделал выпад, но Муконин умело увернулся вбок. Лезвие словно просвистело под ухом. Снова выпад. Опять увернулся. Машина сумочка все же соскользнула с плеча звереныша и угодила на бордюр. «По тонкому льду… На острие ножа», – тупо мелькало в голове. «Главное – не ошибиться». С каждым выпадом, казалось, кишки инстинктивно сжимались. Когда «заячья губа» в четвертый раз глупо рассек воздух, Костя исхитрился и резко ухватил его за запястье. Секунда – и ножичек со звоном брякнул об мерзлый асфальт.

Но парень оказался слишком юркий, он выскользнул, как кусок масла (или Костя слегка ослабил зажим?), крутанулся по–киношному и заехал Муконину ногой в печенку. Костя взвыл от боли, отскочил в сторону, быстро собрался и встал в стойку. Преступник застыл в полусогнутом состоянии. Маленькие глаза забегали, некрасивый рот снова ухмыльнулся.

– Сдохнешь, падла! Через месяц–другой – сдохнешь, – прошипел парень.

II тут же резко развернулся и побежал. II скрылся в арке.

Костя стоял опустошенный. Боль отступала. В голове эхом звучали последние слова воришки.

Муконин сделал два шага, наклонился и подобрал сумочку.

Потом побрел восвояси.

Маша так и стояла на том же месте, беспомощно озираясь по сторонам. Завидев его, она просветлела.

– Господи, Костик, ты цел? Ты отобрал? Я так испугалась!

– Ничего, все нормально, – вздохнул он и протянул ей отвоеванный трофей. – Пойдем… Я так проголодался. Надо зайти в какую‑нибудь кафешку.

Закинув на плечо дорожную поклажу, он взял Машу под руку. И они пошли к подземному переходу.

Глава шестая

Этот черный «Фольксваген» с тонированными окнами Костя приметил еще вчера, когда вернулся от Гани, точнее, от начкома Пухова. Конечно, такой автомобиль мог появиться у кого угодно – раньше его Муконин не наблюдал около подъезда во дворе. Но со вчерашнего дня у Костиного подъезда появился именно этот и никакой больше, что казалось подозрительным. И главное – невозможно было разглядеть, что происходит там, за черными окнами.

Едва они ступили за порог, Костя известил, что ему надо отлучиться. Маша постаралась сохранить беспечный вид, но глаза ее сразу потухли. Дождавшись удобного момента, Костя уединился в комнате. Там он сначала достал конверт с бонами, предназначавшийся Глебу, и спрятал его в нагрудный карман. После чего откопал рыжий парик, который завалялся с давнего новогоднего праздника, и, завернув в него очки с нулевыми линзами, запихнул все за пазуху. Выйдя в прихожую, на шею густо намотал шарф.

Маша выглянула из кухни проводить.

– А у нас будет царский ужин, – с грустинкой известила она. – Фаршированные кальмары.

– Боже, какая роскошь! – искренне обрадовался Костя. – В таком случае я постараюсь вернуться побыстрее.

Ее провожающие глаза, два зеркальных омута, еще долго потом были с ним, и в груди ныло. Забравшись на чердак, он плотно закрыл люк и прислонился к стене. Натянув парик, он пожалел, что не взял с собой зеркальце. Воображая свое лицо со стороны, Костя поправил искусственные космы. Зато старые очки пришлись впору. По чердаку Муконин пробрался в конец дома и спустился в последний подъезд.

Выйдя из дома, Костя быстро засеменил прочь от двора. Ему казалось, он видит затылком тот черный «Фольксваген». Оглядываться нельзя ни в коем случае, твердил он в уме. И только когда вышел на улицу, позволил себе повернуть голову. Все было чисто.

Он размеренно пошел по шумной улице, по направлению к метрополитену. Нахлынуло почему‑то странное настроение. Как будто ему стало грустно от видов вечернего Екатеринбурга.

Этот город с широкими мощеными тротуарами, с измятыми, колеистыми дорогами в несколько полос, то поднимающимися в горку, то спускающимися, как будто земля здесь, однажды взбугрившись волнами, так и застыла… Город с воткнутыми кое–где, точно свечи в огромный торт, небоскребами, поблескивающими голубоватой зеркальностью, город с вечными пробками в центре и на узких улочках, – но пробки, правда, напрочь исчезают в комендантский час, – город с рекламными экранами «street vision» и с многоликими вывесками и гирляндами огней, с надписями граффити на бетонных заборах промзон, с вялой и грязной речкой, усыпанной летом пластиковыми бутылками, – стоит лишь немного отойти от центра, – этот город не изменился, с тех пор как стал столицей Уральской Республики. Не изменился внешне, если не считать трехмерную рекламу на проспекте Ленина, все в нем осталось с виду так же помпезно, громоздко, коряво и несуразно.

«Но что‑то неуловимое, – думал Костя, – что‑то хоть и существенное, но ускользающее, как голуби на площадях, которых ты хочешь поймать, пусть только мысленно, – что‑то появилось, дышало в Ебурге, какое‑то, может быть, внутреннее изменение». Он никак не мог понять до конца, в чем оно? То ли в самих людях, в прохожих, которые стали скромнее выглядеть и торопливей двигаться, в их лицах, которые стали холодней и суровей? А может быть, в характере рекламных вывесок, в их спешной неаккуратности и строгой патриотичности лозунгов? В незаметно помутневших окнах бесконечных домов, во всеобщей скупости, в обеднении? А может статься, во всем вместе, во всех мелочах, в синтезе создающих какую‑то новую ауру, более нелепую, нежели раньше, в те долгие годы молодости и зрелости (или напротив – быстро пролетевшие), за которые Костя так и не смог до конца привыкнуть к этому не родному от рождения городу.

Наступал комендантский час, и автобусы уже уходили с рейсов. Перед метрополитеном Костя завернул в безлюдный уголок и принял прежний вид. Не дай бог еще патруль – придется предъявлять пропуск, где кроме чипа, между прочим, есть уже и новая фотография.

Он добрался на метро до крайней станции. А дальше нужно было идти пешком. Три километра, может быть, чуть больше.

Время приближалось к девятнадцати часам ровно. Костя умел быстро ходить. Через полчаса он был уже в заветной роще. Прикатанная снежная дорожка вела к беседкам. Лес казался сухим и мертвым.

«Нет, она не мертвая, эта роща, – размеренно потекли навеянные местом мысли. – Она просто спит, замерзла и спит. Эти безмолвные тонкие березы, выстроившиеся бесконечными редутами… Если глядеть вперед, вдаль, тебя начинает пугать и манить одновременно. Какая– то бледно–молочная долина, притягивающая тебя и постоянно ускользающая, пока ты погружаешься вглубь. И она на самом деле не безмолвна, она что‑то шепчет очень тихо и настороженно, точно рассуждая, добрый гость ты или вредитель. Родной или чужой.

I I если ты чувствуешь этот благоговейный, как писали классики, страх и этот тайный магнит одновременно, то, значит, ты и есть родной. Значит, понимаешь родство. Без всяких там ложных патриотизмов. А не чувствуешь – так чужой. Из тех, что березу эту затерли до дыр, бездумно цитируя пафосного поэта деревни Есенина. Впрочем, кто его сейчас вспоминает? Так затерли, что уже и не вспоминают».

Вскоре лес кончился, и Муконину открылась ухоженная зона, за которой раскинулась белоснежная долина – озеро Шарташ. И две деревянных беседки, как два гигантских гриба, или нет, как два открытых шатра, скорбно пустовали там. Возле первой, ближней, беседки стояла синяя «Нива Шевроле», почти джип, но еще не джип. Костя приблизился к автомобилю, открылась водительская дверь, оттуда вылез грузный человек в ветровке, над которой шейным гипсом торчал ворот вязаного свитера, человек ростом с Костю, в брюках цвета хаки. У него было несколько непропорциональное лицо с дугообразными смолистыми бровями, редкие волосы спрятались под кепкой.

Они молча пожали друг другу руки. Генерал Калинов внимательно поглядел на Костю карими глазами.

– Не думал, что нам придется так скоро снова встретиться, – сказал он, когда оба двинулись вдоль дорожки, ведущей к лесу. – Да еще в первый раз в секретном месте.

Видать, что‑то серьезное случилось? К счастью, я каждый день выхожу в Сеть.

– Да, я рад, что вы приехали, – добродушно сказал Костя.

– Иначе и быть не могло. Говори, не томи, что у тебя произошло?

– Наши враги узнали о «Минипе» и подкупили оборотней.

Они медленно зашли в лес.

– В каком смысле? И кто эти люди?

– Они из вашего же ведомства, – произнося эти слова, Костя достал смартфон и быстро набрал сообщение:

«Осторожно! У меня жучок!» (Чертов приборчик после ночного сна пришлось вернуть на место.) И сунул мобильник под нос генералу. Калинов приостановился, приподнял брови.

– А поконкретней?

– Пожалуйста. Вчера меня арестовали, допрос вел следователь–особист Николай Альбертович, фамилию не знаю. Но ему откуда‑то стало известно про «Минипу».

– Ни хрена себе, как все запущено в родном королевстве! – Генерал покачал головой. – Альбертович, Альбертович… Есть только один с таким отчеством… Подожди‑ка, а что тебе предъявили?

Костя вкратце рассказал про подставу с пистолетом. Калинов прокашлялся.

– Хкгм. А что, если б ты не стал отбирать пистолет у тех бандюг?

– Думаю, они бы прикинулись полными овечками и все равно сплавили бы ствол. Впрочем, они и так сыграли в поддавки.

– Пожалуй. Что ж, хитрый обсосали план, ублюдки. Судя по всему, сначала эти оборотни нашли киллера для министра Комова, а потом использованное оружие подсунули тебе. И что же они хотят, сведения о «Минипе»?

– Вот именно. Все, что я знаю. От имен и технологии производства до плана и места применения.

– И как же ты выкрутился?

– Пару часов меня продержали в камере, а потом я сдался.

Калинов опять приостановился, искоса глянул на Костю. Муконин быстро изложил все, что он выдал комитетчикам и что уже обсуждалось с Ганей.

Так они не заметили, как вышли из леса в то место, откуда Костя ступил в рощу. Они машинально развернулись и побрели обратно.

– Значит, меня ты выдал за инкогнито. Будто мы общаемся только по телефону, и мой номер не определяется. А деньги я тебе перевожу на виртуальный кошелек. – Генерал принял озабоченный вид. – Хм. А руководитель группы ученых – это какой‑то Жорик, да?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю