Текст книги "Украсть у президента"

Автор книги: Владимир Гриньков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Не улетучились, – махнул рукой Горецкий. – Помяни мое слово, он еще к тебе заявится. Когда напьется в следующий раз.

Он говорил и будто ждал, когда Глеб наконец перейдет к главному. Ведь не ради этого рассказа про пьяного бизнесмена он о встрече попросил.

– Я к тебе за советом, Илья. Мне помощь твоя нужна… Ты сестренку мою помнишь?

– А как же! – с готовностью отозвался Горецкий. – Как там твоя Евгения поживает?

– Нормально она поживает, – ответил Глеб, но выражение его лица при этом почему-то было самое мрачное. – Только мне с ней рядом беспокойно стало что-то.

– Чудит? Ты извини, что я так напрямую, бесцеремонно…

– Я испугался, Илья, – поднял глаза Глеб. – Мне кажется, что я влип, и не от кого ждать помощи. У меня на тебя надежда. Может, подскажешь что. Тут вот какая штука, Илья. Она ведь не сестра мне.

– А кто? – глупо спросил Горецкий.

– Никто.

– То есть как? – пришел в еще большее замешательство Илья.

– Я ее никогда прежде не знал и, уж во всяком случае, в родственных отношениях не состоял. Мне ее привезли, с рук на руки сдали – так у меня появилась сестренка.

Горецкий молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Пробовал связать воедино все, что он на сегодняшний день знал об этой сестре Глеба, которая Глебу, оказывается, никакая не сестра, но никак не связывалось.

– Я купился, Илья. Банально купился на деньги. Мне заплатили, и за это я позволил навешать себе лапшу на уши, сделал вид, что поверил в эту белиберду. В общем, мне кажется, что от нее избавиться хотели. Тогда казалось, точнее. Понимаешь, приезжает ко мне мужик…

– Что за мужик?

– Не знаю я, Илья. Я его в первый раз видел. А он обо мне якобы наслышан и вдруг ко мне, как к классному специалисту, приехал. Историю мне рассказывает ту, которую я и тебе когда-то рассказывал. Едет красивая девушка Евгения в машине вместе со своим любимым человеком, и попадают они на той машине в катастрофу. Машина всмятку, друг погиб, Евгению еле-еле с того света вытащили. И памяти у нее считай что никакой. Такая вот якобы история. И мне предлагается девушку к жизни вернуть, подготовить ее к встрече с этим безумным-безумным миром. И я согласился.

– Заплатили? – предположил догадливый Горецкий.

– Да.

– Много?

Глеб помялся, но недолго.

– Пятьдесят тысяч, Илья.

– Ого!

– Я знал, за что получаю эти деньги, – махнул рукой Глеб. – За то, что не буду задумываться ни о чем и не буду вопросы задавать. Потому что я там знаешь что уловил? Мне платят за то, чтобы она никогда к тому мужику не вернулась!

– Который ее привез?

– Да! Была на самом деле катастрофа или Женька просто под горячую руку кому-то попала, ей настучали по голове, и у нее память отшибло – это все неважно, с чего там началось, главное, что у мужика этого на руках осталась девчонка-инвалид, и он понял, что нормальной она уже не будет никогда. И он от нее просто избавился, спихнул мне на руки. Так спихивают старых бабок в дом для престарелых. Отдали на попечение и забыли, живут дальше в свое удовольствие, не зная ни забот, ни печали. Мне показалось, что мужик этот и есть ее тот самый мифический друг, который погиб якобы. И он ее просто хочет пристроить, чтобы она под присмотром была первое время, чтобы не пропала. Она ведь действительно была плохая, Илья. Я ее всему учил заново, я сложа руки не сидел…

– Да ладно тебе! – вяло отмахнулся Горецкий. – Что ты передо мной отчитываешься, будто я тот самый мужик и есть! Ты с ним о чем договорился? Что ты эту свою «сестренку» новоиспеченную в чувство приведешь и в большую жизнь выпустишь?

– Да.

– Привел в чувство-то? – глянул насмешливо Илья.

– Ну ты же видел. Вполне адекватная личность…

– Так что совесть твоя чиста?

– Да.

– Так какие проблемы?

– Тот мужик пропал и больше не появлялся. Я его не видел с тех самых пор, как он мне Женьку на руки передал. И мне представлялось, что так всегда и будет, что ему до нее нет дела и никогда он больше не объявится.

– Объявился?

– Похоже, что да. Ты понимаешь, – замялся Глеб, не зная, как бы так ему все объяснить, чтобы Горецкий понял, что к чему, потому что Глеб вдруг обнаружил, что в пересказе происходящее вряд ли произведет такое уж ужасное впечатление. – Я думал, что Женьку контролирую. Что она передо мной как на ладони. И я настоящий старший брат. Все про нее знаю, и она без меня шага не может ступить. А оказалось – я ошибался. Тот мужик ее, похоже, держит под контролем. Я нашел записку. Женька ее прятала, но я нашел. Случайно…

Тут Глеб не выдержал и опустил глаза.

– Ну ты же все-таки врач, – сказал понятливый Горецкий. – А она, если разобраться, – твоя пациентка. Ты должен быть в курсе всего в таком случае.

– В общем, в записке было написано, что ключ, мол, и деньги – это для нее, для Женьки. Записку эту, которая попала мне в руки, ее надо было уничтожить. Еще было написано, что к ней будут приходить SMS-сообщения, это для нее инструкции, и в соответствии с этими инструкциями она должна поступать. Ключ я не нашел, но деньги нашлись. Тысяча долларов. Значит, это никакой не розыгрыш. А потом я еще маленький эксперимент провел и Женькин мобильник спрятал. Так она чуть с ума не сошла. Я ей говорю: другой мобильник купим, сто долларов не деньги, а она в истерике. Ты понимаешь? Хоть с башкой у нее не все в порядке, а все-таки допетрила, видать, что номер ее мобильника должен сохраняться постоянным – чтобы она гарантированно эсэмэски получала.

– Значит, мужичок этот на нее все-таки вышел.

– Получается, что так! – нервно подтвердил Глеб.

– А чего психуешь? – засмеялся Горецкий. – Думаешь, что он свои деньги назад потребует? А денег уже, как водится, нет?

– Я влип, Илья.

– Да ладно тебе!

– Влип! – упрямо повторил Глеб. – Я тебе не все еще рассказал. Понимаешь, это ведь мне сначала все так представлялось: денежный папик, у него молодая любовница, с любовницей пришло время распрощаться, потому что у нее с головой возникли проблемы… А на самом-то деле они у нее не возникли, Илья. Женьке эти проблемы создали.

– Кто?

– Я не знаю. Но ведь я практикую, Илья. Я больных через свой кабинет пропускаю сотнями. Я, может быть, диагнозист не гениальный, я не светило в мировой медицине, но когда я больного наблюдаю день за днем, когда передо мной вся симптоматика как на ладони – тогда я кое-что понимаю и что-то про это больного рассказать могу. И вот я какое-то время спустя про Женьку понял, что, может быть, и была у нее черепно-мозговая травма, но в привычную схему ее случай не вписывается. Есть в ней какое-то второе дно, ее второе «я». Ты понимаешь, о чем я?

– Нет, – покачал головой Горецкий.

– Помнишь, ты обращался ко мне за помощью? Говорил, что у тебя пациент… Что память у него отшибло…

– Помню.

– Говорил, что основная версия – психотропы, что его медикаментозно превратили в зомби.

– Помню.

– Здесь точно такая же история, Илья.

– Ты уверен? – недоверчиво посмотрел Горецкий.

– Не на все сто, но очень похоже, я ведь почему к тебе обратился, Илья? Психотропами врачи где-нибудь в районной больнице не занимаются. Психотропами балуются спецслужбы. Закрытая тематика, но до меня кое-какие слухи доходили. И если я не ошибся…

– Погоди! – вдруг с неестественно нарочитым спокойствием произнес Горецкий и посмотрел внимательно. – Ее ведь Женей зовут? Евгения? Она в каком году к тебе попала?

– В двухтысячном.

– Правильно, в двухтысячном! – дрогнувшим голосом сказал Горецкий. – Все совпадает! И еще ее теперь держат на коротком поводке и деньгами снабжают! И я даже знаю, кто ей эти деньги шлет! Ты от нее когда-нибудь слышал такую фамилию – Алтынов? Ваня Алтынов?

– Нет.

– Еще услышишь! – пробормотал Горецкий. – Господи, как же тесен этот мир!

Он потянулся через стол и похлопал по плечу своего ничего не понимающего собеседника:

– Тебе очень повезло, что ты именно ко мне обратился! Это ты вроде как счастливый билет вытянул! Только мне нужно время на обдумывание, Глеб. Если только это все правда, что я думаю… Если нет ошибки… Ты просто не представляешь, как тебе повезло!

Он покачал головой, все еще не смея поверить, что все сложилось именно так, а не как-то иначе.

– Как фамилия этой твоей, прости господи, сестренки?

– Нефедова.

* * *

Солнце висело в небе раскалившимся до нестерпимой яркости шаром, отчего небо утеряло привычную голубизну. Воздух над усеявшими склоны холмов оливковыми деревьями дрожал. Далеко впереди к бесцветному небу вздымалась гора. Катя остановила машину и показала рукой вперед:

– Вон там, на горе, – видите?

Корнышев всмотрелся и действительно увидел на самой верхушке горы венчающую ее постройку – то ли замок, то ли…

– Это монастырь Ставровуни, – сказала Катя. – Через каких-нибудь полчаса мы будем там.

Казалось, что это очень далеко и очень высоко, но за время путешествий по Кипру с Катей Корнышев уже привык к тому, что здесь на самом деле все близко. Загораешь на пляже, а уже через сорок минут можешь оказаться в горной деревушке на высоте полутора тысяч метров над уровнем моря, в водах которого ты сорок минут назад плескался. Можешь встретить рассвет на мысе Греко на востоке острова, наблюдая, как поднимается из воды солнце, а вечером отправиться на западную оконечность острова и увидеть, как при закате солнце скатывается в воду, ведь между западным и восточным побережьем Кипра всего двести километров.

Сначала они ехали по магистрали, потом свернули на второстепенную дорогу, узкую, петляющую между деревьями, на которой почти не было машин.

– Семьсот метров над уровнем моря, – рассказывала Катя. – По преданию, монастырь основала святая Елена. Якобы она возвращалась из Святой земли с драгоценной реликвией, обломком креста, на котором за три века до этого распяли Христа. У берегов Кипра ее судно затонуло. Святая Елена спаслась, а ночью ей приснился ангел, который ей сказал, что на вершине горы надо основать монастырь и там она должна оставить эту реликвию, которую с собой везла. Киприоты любят всякие такие истории. И как там было на самом деле, сейчас уже не поймешь. Но факт, что в монастыре сейчас хранится серебряный крест, в который включен тот самый обломок, когда-то здесь якобы оставленный Еленой.

Теперь дорога круто взбиралась вверх. Она серпантином опутывала гору. Оливковые деревья остались далеко внизу и превратились в зеленые пятна. За очередным поворотом взорам вдруг открылась каменная стена монастыря, мелькнула за окном автомобиля и исчезла, но уже было понятно, что теперь близко.

Машина выкатилась на заасфальтированную площадку, где были припаркованы несколько автомобилей, а дальше были ворота и возвышающиеся над воротами стены монастыря, прилепившегося на самой вершине горы. Катя заглушила двигатель. Впереди, за ограждением асфальтированной площадки, склон горы круто обрывался вниз, и далеко внизу угадывалась неровная холмистая местность, а еще дальше виднелись береговая кромка и море, которое Корнышев сейчас видел с высоты птичьего полета.

– Вон там, рядом с воротами, дверь, – сказала Екатерина. – Вам туда.

– Мне? – озадаченно глянул Корнышев. – А вы?

– А мне туда нельзя. Только для мужчин. В этот монастырь не пускают женщин. Я же вам говорила – это такой подарок специально для вас. Персонально.

И она улыбнулась счастливой улыбкой человека, обнаружившего, что он не прогадал с подарком. Подарок должен быть неожиданным и должен удивлять. Получилось!

– Я не хочу без вас, – сказал неуверенно Корнышев.

– Хотите-хотите! – засмеялась Катя. – К чему весь этот политес!

Он понял, что от подарка ему не отвертеться и он должен играть в предложенную спутницей игру, чтобы не разрушить доверительности установившихся отношений.

– Я недолго, – пообещал Корнышев.

– Я вас обязательно дождусь, – сообщила Катя с озорными чертиками в глазах.

А смотрела так, будто клялась в любви и верности.

Корнышев вошел в дверь, указанную Катей, за дверью обнаружилась церковная лавка, как охарактеризовал для себя Корнышев это помещение: церковные книги, открытки с изображениями монастыря, иконы и лампадки. Здесь был только один старик, скользнувший по Корнышеву взглядом из-под мохнатых бровей. Корнышев кивнул ему, старик не ответил, Корнышев прошел через лавку и вышел из нее через другую дверь, и теперь он уже был на территории монастыря, за воротами.

Неширокая дорога вела выше, к нависающему над Корнышевым монастырю, а над монастырем было уже только небо. Корнышев прошел по этой дороге и оказался на небольшой площадке, выложенной неправильной формы разновеликой плиткой. Площадка заканчивалась невысоким ограждением, за которым уже не было ничего. Корнышев дошел до ограждения и посмотрел вниз. Несколькими метрами ниже на нешироком уступе лежали в ряд могильные плиты, а дальше обрыв и далеко внизу – долина и петля дороги, по которой Корнышев и Катя только что поднимались на эту верхотуру. Жаркий ветер трепал волосы Корнышеву, он повернул голову и подставил лицо солнцу, зажмурился. Он стоял так, пока вдруг не услышал, а точнее – угадал чьи-то шаги. Открыл глаза, обернулся. Монах в черных одеждах неслышно проскользнул мимо и исчез за углом, и снова безлюдье и никаких звуков, кроме шума ветра.

Мир только для мужчин. И против ожиданий – тихо, несуетно, спокойно.

Корнышев вошел под арку галереи, впереди была дверь, и он переступил через порог. Очень скоро, пройдя по помещениям, он оказался в крохотном внутреннем дворике-колодце, где над головой вместо потолка было выбеленное жарким солнцем небо, а дальше еще одна дверь. И когда Корнышев туда вошел, он понял, что попал в монастырскую церковь. Горели свечи. Святые смотрели на Корнышева с икон равнодушно. И он снова прикрыл глаза, как совсем недавно делал это на открытой площадке, удивляясь спокойствию, которое вдруг окутало его невидимым пологом, и наслаждаясь этим спокойствием.

Равнодушие святых ему, наверное, передалось, и он с таким же равнодушием, с каким они рассматривали Корнышева, подумал об оставленной им за воротами Кате. Он отгородился от этой девчонки, укрылся от нее на этой мужской территории, и ему не нужно было сейчас думать о том, что ей сказать, и о том, не попадет ли он случайно впросак, если скажет что-то не то, и мозг его не был отягощен анализом сказанного Катей. На Корнышева снизошло просветление и необыкновенное спокойствие, которое – он это точно знал! – продлится ровно столько, сколько он пробудет на территории монастыря. Он глубоко вздохнул, открыл глаза и вдруг увидел прямо перед собой крест, не замеченный им раньше. Тот самый крест, о котором ему рассказывала Екатерина. Откуда она знала? Прочитала где-то. В какой-нибудь книжке для туристов. Но дальше ворот ее не могли пропустить. А до ворот дорога ей знакомая. Была здесь, уже поднималась на гору когда-то. С Ванькой своим, не иначе.

Он обнаружил, что снова думает о Кате и что безмятежность его покинула, и, раздосадованный, вышел из церкви. Во внутреннем дворе-колодце на скамье сидел молодой монах, перебирал простенькие четки. Их взгляды встретились. Черные, как смола, глаза. Черные одежды. Интересно, этот парень действительно верит в бога? Он так высоко забрался на гору и поселился в монастыре для того, чтобы быть ближе к богу? Или только для того, чтобы быть дальше от людей? Дальше от людей… Как Алла Михайловна Ведьмакина. Уехала с детьми на Кипр. Тоже подальше от людей. От тех, кто ее знал прежде. Уезжают не к кому. Уезжают от кого. Они и сейчас боятся. Годы прошли, а они не возвращаются. И по своей воле не вернутся.

* * *

Корнышев вышел к ожидавшей его Кате с видом умиротворенным и благодарным. Катя смотрела на него с выжидательной улыбкой. Корнышев приблизился, осторожно взял руку девушки в свою и поцеловал ее. Катя смутилась.

– Удивительное место! – голосом расчувствовавшегося человека, которому только что открылась истина, произнес Корнышев.

– Вам понравилось? – обрадовалась Катя.

– Очень! Как жаль, что дорога туда вам закрыта. Вы ведь за этими воротами не были никогда?

– Разумеется, нет.

– Но кого-то вы сюда привозили, – понимающе улыбнулся Корнышев. – Ваню?

Улыбку с Катиного лица будто ветром сдуло.

– Да, – коротко ответила девушка.

– Вы на меня, пожалуйста, не сердитесь, – попросил Корнышев. – Вам, может быть, когда-то и кажется, что я говорю что-то не то, но я не со зла, честное слово…

– Я не сержусь. Просто тема для меня такая…

– Неприятная? – подсказал Корнышев.

– Да.

– Напрасно вы на своего молодого человека обижаетесь, – сказал беспечно Корнышев. – Вы ведь его девушку даже не видели. Ее, может быть, и в природе не существует.

Катя полыхнула в ответ взглядом. Корнышев демонстративно этого взгляда не заметил.

– Ваш папа мог придумать, – продолжал он с прежней беспечностью в голосе. – Про то, что у вас есть соперница. Он ревновал вас, может быть, по-отцовски, а?

Он умышленно ее терзал, потому что другой возможности что-нибудь дополнительное из нее вытянуть о таинственной девушке по имени Женя можно было долго дожидаться.

– Давайте не будем об этом говорить, – взмолилась Катя.

– Ее не было, этой Жени, – с настойчивостью инквизитора продолжал гнуть свое Корнышев.

– Была! – сказала Катя в отчаянии.

– А доказательства? – шутливо парировал Корнышев.

Она бы его отбрила давным-давно, потому что он делал ей больно и оттого ей было неуютно рядом с ним в эту минуту, но она не смела ни сердиться, ни дерзить, поскольку он был для нее больше чем просто спутник.

– Она есть, эта Женя, – сказала Катя, страдая. – Вы просто не знаете всего. У нас из-за нее фактически семья распалась.

– Из-за Жени? – приподнял бровь Корнышев.

– Да. Дело в том, что мой папа и она… В общем, там такая некрасивая история…

– Ваш папа хотел уйти из семьи? – догадался Корнышев.

– Да.

* * *

Генерал Калюжный был в кабинете один. Сидел за столом и рассматривал какую-то книжицу, и, когда Горецкий вошел, Калюжный эту книжицу отложил в сторону, поднял на Горецкого глаза и сказал голосом доброго дядьки-опекуна:

– С приездом!

– Спасибо, – сказал Горецкий.

Он даже не сразу сообразил, что не доложил о своем прибытии по всей форме – так его сбил с толку отеческий тон Калюжного.

– Товарищ генерал!..

– Да ладно тебе! – махнул рукой Калюжный. – Не подпрыгивай. Тяжеловато пришлось?

– Приятного мало, товарищ генерал, – честно признался Горецкий. – По могилам мне еще шнырять не приходилось. Я видеозапись привез, акт вскрытия захоронения, объяснения лиц, причастных…

– Не Алтынов там, – проявил чудеса прозорливости Калюжный.

– Так точно! Останки ушли на экспертизу, скорого результата не обещают, но кое-что мне специалисты сказали уже сейчас. Это не Алтынов, а человек, имевший рост сантиметров на двадцать пять меньший, чем у Алтынова. Пол мужской. Почти наверняка это подросток. Имеются повреждения в теменной части, а также повреждения грудной клетки и конечностей. И ни малейших следов ожогов, хотя наш рязанский убийца якобы облил трупы бензином и поджег. В общем, явно левый чей-то труп. Чужой. Могли взять чей-то невостребованный труп. Какого-нибудь пацана, забитого ногами в драке. Эксперты обещали внешность реконструировать, но это все не скоро.

– Да и не к чему оно, – сказал Калюжный. – Нас это в поисках не продвинет.

– Получается, что Алтынов жив, – подвел итог Горецкий. – Мать его, кстати, до сих пор с этой мыслью не может свыкнуться. Как бы на этой почве у нее проблемы с психикой не возникли.

– Как думаешь, она действительно не знала, что ее сын жив?

– Думаю, что да. Такое горе не сыграешь. Но я подумал, товарищ генерал, что надо бы за ней присмотреть. Приставить к ней людей, чтобы понаблюдали…

Говоря это, Горецкий смотрел на генерала и вдруг осекся, что-то прочитав в глазах собеседника. Сдержанная ирония там была, как показалось Горецкому. Превосходство человека, который знает и умеет гораздо больше, чем Горецкий. Да давным-давно за теткой этой там присматривают, запоздало догадался Горецкий. С первого же дня, как всплыла фамилия Алтынов. Люди Калюжного там сидят безвылазно и в три смены каждый шаг этой тетки отслеживают в надежде, что Ваня Алтынов сделает опрометчивый шаг и даст знать о себе матери.

– Вот такие мои предложения, – пробормотал Горецкий.

С тех самых пор, как он пришел работать к Калюжному, он чувствовал, что не вписался, что не стал здесь своим, что он пришлый. Вроде как на временном соглашении он – выполнит свою часть работы, и распрощаются с ним без сожаления.

Надо отдать должное Калюжному: он не позволил собеседнику окончательно скиснуть. Двинул по столу бумаги, произнес деловым тоном:

– Женщину эту мы отработаем, конечно. Но на нее надежды мало. Главное – убийца этот рязанский и его семейка. Через Кипр все шло, и там нам надо копать. Корнышев в течение недели должен вернуться. И вы крутите этого рязанца фальшивого, что хотите с ним делайте, но чтобы был мне результат!

Он еще некоторое время накачивал Горецкого, задачи формулировал, потом поднялся и, продолжая речь, стал ходить по кабинету, и в какой-то момент, когда он оказался у окна и стоял спиной к Горецкому, Илья быстрым движением озорника-школьника взял с генеральского стола ту книжицу, которую Калюжный перед его приходом рассматривал, и заглянул в нее.

Это был паспорт на имя Али Рустамова, уроженца города Махачкалы.

* * *

Разговор с Ивановым Горецкий начал с того, что продемонстрировал ему одну из множества фотографий, привезенных из Воронежа. Иванов взял карточку в руки, взглянул на снимок, дрогнул и испуганно посмотрел на Горецкого.

– Как вы думаете – что это такое? – с невозмутимым видом спросил Горецкий.

– Я не знаю, – пробормотал Иванов и положил фотокарточку на стол.

Было заметно, как дрожат его руки.

– В гробу лежат останки убитого вами человека, – пояснил Горецкий. – Помните материалы своего уголовного дела? Вы убили офицера Алтынова, облили труп бензином и подожгли. Мы недавно вскрыли могилу, – кивнул на снимок Горецкий. – В якобы убитом вами офицере метр пятьдесят роста… Вы когда-нибудь видели полутораметровых офицеров?.. И на трупе нет ни малейших следов огня… И получается, что никакой это не Алтынов. Может, вы и не убивали его вовсе – Алтынова?

– Я не помню, – неуверенно ответил Иванов.

Рядом с воронежской фотографией Горецкий положил уже знакомое Иванову удостоверение. С фотографии на удостоверении на Иванова смотрел моложавый мужчина.

– Ведьмакин Александр Никифорович, – прочитал в удостоверении Горецкий. – Это ведь вы!

Он поднял глаза на собеседника.

– Вы говорили, – осторожно подтвердил Иванов. – Я помню.

– Я надеюсь, у вас в памяти что-нибудь всплыло после того нашего разговора, – предположил Горецкий.

Иванов покачал головой. Не вспомнилось ему. Горецкий терпеливо ждал. Иванов понял, что просто отмолчаться у него не получится.

– Я не помню, – сказал он.

– Надо вспоминать, – настаивал Горецкий.

– Зачем?

– То есть как? – пожал плечами Горецкий. – Мы уже столько времени с вами бьемся, пытаемся вас раскачать…

– А зачем… раскачать?..

Во взгляде Иванова угадывалась опасливая настороженность человека, который давно научился никому не доверять.

– У вас в камере есть зеркало? – спросил Горецкий.

Его вопрос поставил Иванова в тупик.

– Нет, – сказал Иванов растерянно, теряясь в догадках относительно того, чего от него хотят на этот раз.

Горецкий достал из ящика стола прямоугольник зеркала, протянул собеседнику:

– Взгляните на себя!

Иванов посмотрел на свое отражение, и его собственный вид явно ему не понравился.

– Да-а, – пробормотал он обескураженно. – Ну и рожа!

А Горецкий уже двигал по столу удостоверение полковника Ведьмакина. Иванов не сразу заметил его манипуляции, а когда он все-таки обратил внимание на фотографию на удостоверении, Горецкий подсказал тоном свойским и доверительным:

– Вы сравните фотографию и свое отражение в зеркале.

Взгляд Иванова переметнулся с фотографии на отражение и обратно.

– Да-а, – протянул он озадаченно, угадав какое-то сходство. – Ловко!

И в его взгляде добавилось настороженности.

– «Ловко» – что? – уточнил Горецкий. – Какое-нибудь объяснение у вас всему этому имеется?

– Нарисовали вы тут меня классно, – оценил Иванов. – Ну прямо офицер!

– Так ведь вы офицер и есть, – сказал вкрадчиво Горецкий. – И я вам еще не все сказал, Виталий Сергеевич. Вы двух человек убили, если верить материалам уголовного дела. Вы убили старшего лейтенанта Алтынова Ивана Константиновича и полковника Ведьмакина Александра Никифоровича. Только Ведьмакин – это вы и есть! Вы за убийство самого себя приговорены судом и отбываете пожизненное заключение. У вас по расписанию подъем и по расписанию отбой, вас три раза в день кормят, у вас прогулки ежедневные, наверное, предусмотрены, и вообще вы вполне живой и даже не болеете, хотя по материалам уголовного дела вы давно убиты и кремированы.

– Как же так?! – спросил изумленный Иванов-Ведьмакин, у которого в голове воцарился хаос и куда уж ему было что-нибудь понять в словах собеседника, тут хотя бы мысли разбежавшиеся собрать.

– Вот и я удивляюсь, – все тем же вкрадчивым голосом сказал Горецкий. – Нестыковочка получается! Вы на нарах паритесь, а трупов-то нет! Один труп просто исчез, а другой прямо передо мной сейчас сидит, вполне живым выглядит и даже не кашляет!

* * *

– Вам нравится Ларнака? – спросил у Кати Корнышев.

– Мне больше нравится Лимасол.

– Почему?

– Там много наших.

– Россиян?

– Да.

– Я так понял, что вы не очень-то охотно шли на контакт, – уловил несоответствие Корнышев. – Старались с русскими не общаться.

– Да, это правда, – подтвердила Катя. – И все равно, когда я слышу русскую речь, я стараюсь держаться где-то поблизости.

– Подслушиваете? – улыбнулся Корнышев.

– Получается, что так, – улыбнулась в ответ Катя.

На самом деле ей не слова были важны, а мелодия речи. Она русскую речь слушала как музыку. Запретную музыку. А запретный плод всегда сладок.

– И еще Лимасол как-то живее, – сказала Катя. – На Кипре город – это и не город, по нашим меркам. В Лимасоле сто сорок тысяч жителей, в столице, в Никосии, – сто восемьдесят, у нас в крупном райцентре столько можно насчитать, наверное. Но в Лимасоле все-таки какая-то жизнь. Офисы. Банки. Служащие ходят. Не просто курорт. Город.

– Но в Ларнаке красиво, – возразил Корнышев. – Я помню, как-то случайно заехал на набережную. Красиво: пальмы, фонари…

– Пальмовая набережная.

– Может, завернем? – предложил Корнышев.

– Конечно! – с готовностью отозвалась Катя и развернула машину.

Попетляв по лабиринту улиц, она безошибочно привезла Корнышева туда, где он когда-то оказался совершенно случайно. Море. Песок пляжа. Причал. Частокол мачт – на воде покачивались яхты.

– Красиво, – сказал Корнышев. – Я иногда завидую людям, которые могут подняться на борт яхты и плыть в одиночестве, не видя берега.

– Вам плохо на берегу? – улыбнулась Катя.

– Иногда бывает плохо.

– А мне, наоборот, не хватает общения.

Значит, все правильно он про нее понял. Ей одиноко на этом острове, и потому она рвется в Москву, где у нее были друзья, были соседи, которых совсем необязательно было сторониться, и где у нее была нормальная жизнь.

Оставив машину на набережной, они пошли по причалу. Слева были яхты, много яхт, справа покачивались на волнах прогулочные катера, некоторые из них были довольно внушительных размеров: двухпалубные, с каютами, с площадками для танцев. Корнышев не мог оторвать от них взгляд. Наводящий лоск на палубе одного из катеров пожилой киприот приветливо улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы, и крикнул:

– Холидей? Вэлком! Си трэвел! Супер трэвел!

– Предлагает прокатить, – сказала Катя. – Все, как вы хотели: море вокруг, а берег далеко.

И с других катеров на них уже смотрели с интересом, видя в них потенциальных клиентов.

– Эй! Добро пожаловать! – крикнул по-русски загорелый парень с соседнего катера. – Вы из России?

– Да! – радостно ответила Катя прежде, чем Корнышев успел что-либо сказать.

– Будете плавать? – крикнул парень. – У нас скидки!

Катя посмотрела на Корнышева.

– Я не против, – сказал Корнышев. – Это было бы здорово.

– Здорово! – эхом отозвалась Катя.

– Я хочу вам подарить Лимасол, – сказал Корнышев. – Который вам так нравится. Представляете: вечер, город залит огнями, и мы видим его с воды…

– Ой! – озорно сказала Катя и засмеялась.

Она уже знала, какие необыкновенные сюрпризы способен преподнести Корнышев.

– Вы плаваете до Лимасола? – спросил у парня Корнышев.

– Хоть вокруг всего острова! – засмеялся парень.

– Тогда вечером, – сказал Корнышев.

– Вечером? – переспросила Катя с видом ребенка, у которого только что перед самым носом помахали желанным леденцом и тут же этот леденец спрятали, пообещав угостить когда-нибудь потом.

– Ну конечно! – мягким голосом, как только и можно разговаривать с маленьким ребенком, ответил Корнышев. – Огни, блики на воде, мы на палубе пьем шампанское…

– Вечера можно и не ждать! – заволновался парень. – Шампанское я вам и сейчас обеспечу!

– Мы никуда от вас не денемся! – засмеялся Корнышев, легко догадавшись, что парень боится упустить клиентов. – Мы с вами непременно поплывем!

А Катя уже дозревала. Ей вспомнилась, наверное, та волшебная ночь в Москве, и здесь тоже, как мечталось, будет по меньшей мере не хуже.

– И можно на всю ночь! – сказала она. – Я никогда не плавала по морю ночью! Сначала смотрим на Лимасол, а потом купаемся! Прямо с борта прыгаем в воду!

– С борта мы прыгаем? – весело спросил Корнышев у парня.

– А вот! – засуетился парень. – Специальная площадка! Видите? Можно нырять! А еще у нас есть лодка! Можно с лодки!

Он так старался угодить, что было понятно: любые желания будут удовлетворены, вплоть до безумных.

– Может, взять с собой Никифора? – сказал Корнышев.

– Правда? – не осмелилась поверить Катя.

– Вы до сих пор печалитесь, что в Москву слетали без него, – напомнил Корнышев. – Но ему нельзя было в Москву. А здесь совсем другое дело. Ему ведь так же скучно, как и вам, наверное.

– Скучно!

– Вот видите!

– А мама? Ей тоже можно?

– Я не знаю, – пожал плечами Корнышев. – Как-то не думал об этом.

– Если больше трех человек – тогда скидка! – сказал с борта катера сообразительный парень.

– Вот! – обрадовалась Катя. – Еще и скидку заработаем! Давайте маму тоже возьмем!

– А она захочет?

– Ну, конечно!

– А если она и сама откажется, и вам запретит? – продолжал сомневаться Корнышев.

Катя замялась. Значит, подобного развития событий она не исключала.

– У меня есть план, – пришел на помощь девушке Корнышев. – Сделайте ей сюрприз. Вместе с Никифором. Вечером ваша мама делает что?

– Ничего. Скучает.

– Прекрасно! – оценил Корнышев. – Вечер. Ваша мама скучает. Вы с Никифором предлагаете ей прогуляться по набережной. Здесь, должно быть, красиво вечером.