355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Гриньков » На вершине власти » Текст книги (страница 1)
На вершине власти
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 12:14

Текст книги "На вершине власти"


Автор книги: Владимир Гриньков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Владимир Гриньков
На вершине власти

Совершенно секретно

В Управление кадров

Министерства иностранных дел СССР

Копия – в КГБ СССР

Докладная записка

Настоящим сообщаю, что посол СССР в Джебрае Агафонов А. В. проводит кадровую политику с нарушением существующих положений и инструкций, что противоречит интересам безопасности Советского государства. В текущем году перед послом СССР в Джебрае мною был дважды поставлен вопрос о немедленной отправке на Родину переводчика Хомутова Павла Ивановича. Это связано с тем, что в декабре минувшего года скончалась мать Хомутова П. И., после смерти которой у него не осталось на Родине никого из родственников.

Согласно п. 8.1 «Инструкции о порядке направления специалистов в загранучреждения СССР» от 15 января 1955 года не подлежат направлению на работу в загранучреждения СССР лица, у которых не остается близких родственников в СССР.

Хомутов П. И. по роду своей деятельности является носителем секретов государственной важности, и в случае его перехода на сторону враждебных Советскому государству сил размеры возможного ущерба могут быть чрезвычайно велики.

В связи с изложенным выше предлагаю Управлению кадров МИД СССР в кратчайшие сроки решить вопрос об отозвании Хомутова П. И.

Полковник КГБ М. И. Гареев

1

– Я сейчас прокручу сначала, – сказал Абдул. – А ты смотри внимательнее.

На экране телевизора замелькали кадры прошлогоднего военного парада. Джавад придвинулся поближе. Президент Фархад стоял на трибуне в окружении приспешников и охраны. Камера развернулась, и теперь Джавад видел марширующие шеренги солдат, а в отдалении – выкатывающуюся на площадь бронетехнику.

– Вот, сейчас! – быстро произнес Абдул. – Камера еще чуть повернется…

Она и повернулась. Абдул нажал кнопку на пульте, изображение на экране замерло.

– Вот оно, это место, о котором я говорил, – Абдул показал на экран. – Два дома, между ними проход. Очень узкий. Там и поставим стрелка.

– Послушай, но служба безопасности во время правительственных мероприятий перекрывает все проходы и проезды, прилегающие к площади.

– Это не проезд, Джавад. Там такой тупичок, вроде небольшого дворика. Когда-то там действительно была улица, потом ее перегородили стеной. Но стена невысокая, метра два, не больше. Они не ожидают, что с этой стороны может кто-то появиться. Мы подъезжаем к этой стене, переправляем через нее стрелка и гранатомет. Позиция отличная, я проверял. Стрелок выбирается из тупичка и оказывается прямо перед президентской трибуной. Промахнуться оттуда невозможно. Выстрел, пятнадцать секунд – и он уже снова в машине.

Абдул говорил об этом как о деле решенном.

– Но они могут держать людей из службы безопасности в этом тупичке, – возразил Джавад. – Вы подъезжаете, не ожидая их встретить, взбираетесь на стену…

– Мы выясним точно, ставят ли они там посты.

– Об этом я и толкую. В остальном план неплох. Кажется, мы еще никогда не были так близки к предателю.

Они не называли президента иначе Только предателем.

– Я сообщу об этой идее руководству, – сказал Джавад.

– Ты не успеешь добраться до них, а негодяй уже будет мертв! – усмехнулся Абдул.

– Да поможет вам Аллах! Я сегодня же отправлюсь в Мергеши.

– Будь осторожен, проклятые ищейки шныряют повсюду.

– Я не боюсь их.

Они крепко обнялись.

– До встречи, – сказал Абдул.

– До встречи, – эхом отозвался Джавад.

Одному из них оставалось жить считанные дни.

2

Хомутов выбрался в город под вечер, когда раскаленный добела купол неба начал остывать и приобрел естественный густо-синий цвет Еще было жарко, но не так, как днем, и улицы ожили, заполняясь людьми. Старики в чалмах, женщины под черными покрывалами – все было знакомо, ничто уже не вызывало любопытства, как в первые недели жизни здесь. Примелькались невысокие, в два этажа, глинобитные постройки с плоскими крышами, портреты президента Фархада на каждом шагу, полицейские, хмуро поглядывающие на спешащих людей. Теперь Хомутов ощущал себя здесь своим. По крайней мере, так ему казалось.

В город он отправился с одной целью – купить джарги, местной травки со специфическим вкусом и запахом. Все остальное можно было добыть в магазине посольства, но джарги там не бывало никогда. Обычно Хомутов покупал ее в небольшой лавчонке неподалеку от президентского дворца.

Лавочник уже успел запомнить Хомутова и встретил его белозубой улыбкой:

– О, совецки! За джарга пришел, да? Никто так не любит джарга!

– Здравствуй, как торговля? – поинтересовался Хомутов.

Он говорил на диалекте, которым пользовались все хедарцы, жители столицы.

– Слава Аллаху!

– И президенту Фархаду, – буркнул Хомутов невозмутимо.

– И президенту Фархаду, – поспешно добавил лавочник.

– То-то…

Хомутов вынул деньги, отсчитал.

– Сегодня джарга – лучше не бывает, – похвалил продавец.

Хомутов вышел из лавки. Серая громада президентского дворца с другой стороны площади смотрела на него поляроидными непроницаемыми стеклами окон. Вдоль ограды лениво бродили охранники.

Внезапно из ворот дворца опрометью вылетело несколько джипов, рассыпалось веером по площади, прохожие привычно бросились к стенам ближайших домов, ища укрытия. Один из джипов притормозил рядом с Хомутовым, оттуда вывалился толстяк в камуфляжной робе с резиновой палкой в руке и зарычал, как натасканный пес. Еще секунда – и палка раскроит лицо того, кто выказал непозволительную медлительность, не успел скрыться в щели. В последний миг Хомутов отрывисто бросил:

– Я – советский!

Палка описала замысловатую дугу перед самым его носом. Толстяк произнес, умеряя свирепость голоса:

– Прошу прощения, здесь сейчас нельзя находиться. Покиньте, пожалуйста, площадь.

Советских не трогали. Наоборот, подчас к ним относились с подобострастием.

Хомутов зашагал с опустевшей площади. Джип за его спиной развернулся, перекрывая проулок, и почти одновременно с этим распахнулись ворота дворца и вереница черных лимузинов выкатилась на площадь. Президент Фархад отбывал, завершив напряженный рабочий день…

Спустя четверть часа Хомутов был уже в посольском городке. В двери его квартиры торчала записка: «Посетил, но не застал. Скорблю. А ведь все могло быть так прекрасно. Если нет противопоказаний – загляни ко мне. Имею новость». Писано было рукой Уланова, он и собственной персоной заявился через несколько минут, да не один, а с дамой, которую Хомутов видел впервые.

– Записку читал? – поинтересовался Уланов.

– Читал.

– И что же?

– Я только что возвратился.

– Много работы?

– Да нет. В город ходил за джаргой.

– А я решил было – встречался с президентом Фархадом, – хмыкнул Уланов.

– И это было. Едва по физиономии не схлопотал.

– От Фархада?

– Еще чего! От какого-то из его волков. В последний момент успел сказать, что – советский.

– Тот небось не поверил. У тебя же рожа, как у ихних повстанцев. Верно, Люда? – Уланов повернулся к женщине, вовлекая ее в разговор.

– Действительно похож, – согласилась она, разглядывая Хомутова. Глаза у нее были спокойные, зеленовато-серые, опушенные темными густыми ресницами.

– Чепуха, – буркнул Хомутов. – Это все из-за загара. Бросьте чушь городить…

– «Чушь», – передразнил Уланов. – Ты когда на хедарском говоришь, тебя местные за своего принимают. – Он улыбнулся Людмиле. – Представляете, Люда, едет Хомутов однажды через некое селение, машина сломалась – хоть караул кричи. Подходит к нему тамошний полицейский. Скучно блюстителю порядка, разморило его, полдень. Ну а в Джебрае, да будет вам известно, никакая работа быстрее, чем за неделю, не делается. И тут Хомутов…

– Ну ладно, будет тебе!

– Чего – ладно? Человеку ведь интересно.

– Интересно, – подтвердила Людмила.

– И тут Хомутов вдруг начинает по-джебрайски орать на полицейского. Чтоб в две минуты, значит, все было сделано, и бензин чтоб под горловину… И как вы думаете, каков был результат?

– Ну? – спросила Людмила, смеясь.

– Через четверть часа товарищ Хомутов уже продолжал путешествие. И знаете, почему? Полицейский принял его за важную шишку из Хедара. По меньшей мере за министра внутренних дел!

– Ну и трепло же ты! – бросил в сердцах Хомутов.

– Я? Трепло? – Уланов готов был обидеться. – Давай по порядку. Обломался по дороге? Было?

– Было.

– На полицейского орал на хедарском диалекте?

– Орал.

– Машину отремонтировали?

– Отремонтировали.

– За бензин ты платил?

– Пошел ты к черту!

– Не платил, не платил, я же знаю! И после всего этого ты хочешь, чтобы тебя за джебрайца не принимали?

Хомутов махнул рукой и двинулся на кухню. Уланов протиснулся следом, поплотнее прикрыл за собой дверь и спросил шепотом:

– Ну как тебе? Видал? – теперь он говорил о Людмиле.

– Ничего. Кто такая?

– Только что из Союза. В госпитале будет работать. Похоже, «чекистка».

– С чего ты взял? – спросил Хомутов.

– Точно тебе говорю! Незамужняя – мало мы, что ли, таких видали? Но предупреждаю – сегодня сплю с ней я.

– Феодальное право?

– Вот-вот.

Дверь отворилась, и Людмила проговорила укоризненно:

– Вы чего меня бросили, ребята?

– Людочка, не волнуйтесь, – засуетился Уланов. – Мужской разговор. Проблема торжественного приема в вашу честь.

– И как – решена проблема?

– Паша, решена? – осведомился Уланов.

– Давай, берись за картошку. Она за диваном, в сумке. А мы с Людой займемся более тонкими материями.

Хомутов извлек из холодильника кусок мяса и множество баночек с приправами.

– Займитесь мясом, Люда, а я пока соус приготовлю. Разделочная доска в шкафу, нож в столе.

Люда резала филе тонкими длинными ломтями – так, как делала его покойная мать. Хомутов вздохнул и отвернулся. В кухню сунулся Уланов, полюбопытствовал:

– Паша! А самый главный продукт охлаждается?

– Это какой же? – спросила Людмила.

– Водка, разумеется.

– О? Я слышала, что здесь сухой закон и с этим очень строго.

– В пределах городка не возбраняется потреблять спиртное в умеренных количествах. Но если попадетесь во хмелю, с вами поступят круче, чем с коренным джебрайцем.

– А как с ним поступают?

– Казнят, только и делов, – невозмутимо пояснил Уланов.

Людмила вздрогнула и взглянула на мужчин. В ее взгляде было тревожное недоверие.

– Что же тогда нашим грозит? – осторожно спросила она.

– Здесь дело хуже. Молча отправляют домой.

Людмила с облегчением рассмеялась.

– Разве это так страшно?

– Сюда приезжают деньги зарабатывать, – пожал плечами Уланов. – И горько лишиться такой возможности. Обидно, знаете ли. Вон, у Паши спросите, если не верите.

– А при чем тут Паша?

– Именно это ему и грозит. Не по причине пьянства, нет. Тут другое. У него родственников в Союзе не осталось.

– То есть как? Совсем?

– Совсем. А без этого за границей работать не положено. Убежать может.

– Куда?

– Ну, куда… В Америку, к империалистам. Ведь убежишь, Паша?

– Убегу, – буркнул Хомутов. – Как Бог свят, убегу.

– Видите, Люда, до чего человека доводит перспектива лишиться заработка. На все готов! – Уланов захохотал.

– А мне, знаете, здешняя жизнь как-то не кажется привлекательной, – призналась Людмила, – Жара, пыль, люди какие-то запуганные…

– Да, Фархад их здорово прижал, – кивнул Уланов. – Куда там казарма.

– А как иначе? – сказал Хомутов. – Ситуация напряженная, не исключены провокации.

Уланов коротко взглянул на друга, хотел было съязвить, но воздержался. Покосившись на Людмилу, он пробормотал:

– Нам-то что за дело. Всяк живет по-своему.

В нем ощущалось какое-то напряжение, и оттаял он лишь после того, как они прикончили первую бутылку. Хомутов включил телевизор. Шел какой-то тягучий концерт.

– А фильмы у них бывают? – поинтересовалась Людмила.

– Редко. В основном музыка да еще новости. Здесь всего одна программа.

– Убого живут, – вставил Уланов.

Он уже подсел поближе к Людмиле и пару раз будто невзначай попытался приобнять ее. Она не противилась, словно не замечая, но когда он в очередной раз положил ладонь на ее бедро, молча поднялась и пересела поближе к Хомутову. Уланов разочарованно ухмыльнулся, но обижаться не стал – впереди была ночь. Девушка ему нравилась, и он решил не задерживаться у Хомутова.

Когда багровое солнце стремительно свалилось за цепочку дальних гор, Уланов с озабоченным видом начал собираться, многозначительно поглядывая на Людмилу, которая его как бы и не замечала. Наконец, когда Уланов чересчур явно стал выражать нетерпение, она мягко проговорила:

– Вы ступайте домой, Дима, меня не надо провожать. Я Павлу помогу прибрать.

Уланов побагровел, метнул на Хомутова испепеляющий взгляд, но тот лишь пожал плечами: мол, что поделаешь, дама сама сделала выбор. Потоптавшись, Уланов двинулся к дверям, Хомутов нагнал его уже на лестнице. Нескладно как-то все получилось.

– И как это называется? – бурчал Уланов. – Свинством это называется.

– Пардон, Дима. Но я тут ни при чем.

– Ни при чем! Да что она строит из себя, шалава эта?

– Тише, услышат!

– А-а, к матери! – Уланов махнул рукой и зашагал прочь.

Когда Хомутов вернулся, Людмила сидела на прежнем месте, глядя в синеющее окно. Он потянулся было к выключателю, но Людмила сказала, не оборачиваясь:

– Не надо, Паша. Давайте немного посидим так…

3

Ее кожа была прохладной. Хомутов легко коснулся затылка Люды, скользнул ладонью к лопаткам. За окном уже светлело, верхушки гор отчетливо вырисовывались на сереющем небосклоне. Люда лежала с закрытыми глазами, но не спала – Хомутов чувствовал это по дыханию. Он хотел подняться, чтобы поставить чайник на плиту, но Люда быстрым движением обвила его руками, прижалась, по-прежнему не открывая глаз.

– Это правда, что тебя скоро в Союз отправят? – спросила она неожиданно. Вопрос прозвучал так, что Хомутов понял – она думала об этом все утро. Спросила – и открыла глаза, смотрела пристально.

– Зачем тебе? – ответил он вопросом на вопрос.

– Нет, скажи.

– Могут и отправить.

– Почему?

– Есть такое положение. Пока ты за бугром, надо, чтобы в Союзе оставался кто-то из родных. Жена, родители, еще лучше – дети. Якорь.

– Вроде заложников, да?

Хомутов пожал плечами и уставился в потолок.

– А у тебя теперь нет никого?

– Никого. Мать умерла в прошлом году. Я один.

– А… жена? – она на мгновение запнулась.

– Нет у меня никакой жены.

– Развелся?

– Мы и не были расписаны. Пришло время – разбежались, вот и все.

Люда судорожно вздохнула, и в этом вздохе была и прежняя ее жизнь, и все, что происходило с ней сейчас. Сюда, в Джебрай, согласилась, наверное, ехать в ту же секунду, как предложили. Всегда кажется, что прошлое можно оставить где-то далеко-далеко и начать все с начала. Если бы! Очутившись здесь, она, похоже, обнаружила, что ничто не ушло, только теперь она была в одиночестве и помощи ждать было неоткуда. Люда снова придвинулась к нему, прошептала:

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

4

Лет пятнадцать назад жизнь в Джебрае была куда спокойнее, размереннее и, следовательно, комфортнее – так считал Александр Викторович Агафонов, бессменный посол СССР в этой стране. Монарх Джебрая, человек консервативных привычек и традиционных взглядов, правил страной, не вмешиваясь ни во что, и со стороны казалось, что все до единого джебрайцы живут в такой же полудреме, как и их правитель. Время здесь остановилось, и об этой захолустной державе, казалось, весь остальной мир забыл. Возможно, джебрайцы и удивились бы, обнаружив, насколько убога их жизнь по сравнению с другими, но телевидения в стране в те годы не было, а газеты, выходившие в столице Джебрая – Хедаре, оставались непрочитанными, потому что даже в столичном округе девяносто семь человек из ста не умели читать.

Александр Викторович, получив назначение в эту страну послом, приехал, огляделся и с изумлением обнаружил, что ему здесь, в общем-то, нравится. Дома ему казалось, что в этой жаркой, словно припудренной серой пылью стране человек, привыкший к московской суете, непременно должен затосковать, и действительно, поначалу его опасения вроде бы начали сбываться. Однако минула неделя-другая, и Александр Викторович понял, что ошибался. Само собой, здесь не было театров и больших приемов, кино крутили только в крохотном просмотровом зальчике посольства, но зато Александр Викторович открыл для себя две вещи, которые перевесили все остальное: во-первых, жизнь здесь была лишена неожиданностей, а во-вторых, над ним не было никакого начальства. Те, кому он подчинялся, пребывали в Москве, никогда не добираясь до Хедара. Не то они представляли себе здешние места так, как некогда сам Александр Викторович, не то в державной столице у них были дела поважнее. Агафонов быстро свыкся с таким положением вещей, и временами даже благодарил судьбу за то, что все сложилось именно так, а не иначе.

Конец всей этой безмятежной жизни, как водится, пришел неожиданно. Началось с того, что, по указанию свыше, был едва ли не втрое расширен штат посольства. МИД не дал разъяснений, ограничившись сухим замечанием, что в причину этого посол будет посвящен позднее.

Очень скоро Агафонов понял, что его новые сотрудники как бы и не совсем его, а скорее, по другому ведомству – госбезопасности или военной разведки. Люди эти появлялись и исчезали, но чем они занимались, Агафонов до поры не ведал, пока однажды его не вызвали шифрограммой в Москву, где в огромном прохладном кабинете в здании МИДа ему сообщили о том, что в Джебрае скоро произойдут значительные перемены. Монарх стар и практически недееспособен, страна не имеет крепкого руководства, а международная обстановка крайне обострена. Кое-кто уже нацелился на Джебрай (при этом известии Александр Викторович почувствовал себя нехорошо), но, к счастью, в Джебрае есть патриоты, которые озабочены судьбой своей родины – и за ними будущее.

Агафонов, наконец, сообразил, что следует ожидать переворота, и не ошибся. Через неделю после его возвращения в Хедар группа молодых офицеров гвардии выступила против монарха. Революция была бескровной, если не считать гибели самого престарелого правителя. История вышла довольно темная. Говорили, что монарх испугался ворвавшихся во дворец мятежных офицеров, выбросился из окна и разбился насмерть. Так ли это было на самом деле, Агафонов не знал. Доходили до него и другие версии. Второй секретарь посольства утверждал, что на теле покойного было полтора десятка огнестрельных ранений, которые вряд ли могли образоваться при падении из окна, но у Агафонова не было желания вдаваться в детали.

Жизнь посла теперь изменилась в корне. Революционный совет, пришедший к власти, обратился к Союзу за помощью. Москва, как водится, незамедлительно откликнулась. В Хедар зачастили делегации, Москва непрерывно требовала информации о положении в стране, в порты Джебрая пошли потоки грузов – и все это пало на плечи Агафонова и его сотрудников. Сонный покой вспоминался теперь как нечто нереальное. Но это были еще цветочки.

Неожиданно полыхнуло в северных провинциях, откуда был родом руководитель Революционного совета товарищ Фархад. В тех краях всегда жили хуже, Агафонов об этом знал, но слишком много сил уходило на укрепление завоеваний революции, и Фархаду было не до проблем северян. Когда его соплеменники поняли, что оставлены на произвол судьбы и никого не заботит, что они вымирают от голода и болезней, разразился бунт. В два дня были разгромлены местные отделения Революционного совета, пролилась кровь, и хотя Фархад быстро и жестоко подавил восстание, двинув в северные провинции верные ему войска, полностью погасить пожар он не смог – повстанцы ушли в горы. Укрепившись там, они предали проклятию своего земляка и поклялись любой ценой уничтожить изменника.

Фархад надеялся рано или поздно выкурить повстанцев с их баз. Они располагали допотопным вооружением и почти не имели продовольствия и медикаментов. Однако довольно скоро стало ясно, что он ошибался. Американцы, оценив ситуацию и поняв, что могут утратить влияние в этом регионе навсегда, сделали ставку на повстанцев. За полгода в северные провинции было переброшено столько оружия и боеприпасов, сколько их имелось у регулярных частей Фархада.

С тех пор война с севером, затянувшаяся на десятилетие, не давала послу расслабиться ни на час. Он жил, словно на передовой. Посольство находилось на полувоенном положении, и задачи послу приходилось зачастую решать военные: как расширить госпиталь, построенный на деньги Союза, как обеспечить прием воинских грузов и прочее тому подобное. Со временем Агафонов с изумлением обнаружил, что мало-помалу утрачивает нити управления жизнью посольства, а часть его функций переходит к другим людям. Тот же полковник Гареев, присланный по линии КГБ, позволял себе решать многие вопросы без санкции Агафонова, и даже – чего раньше никогда не бывало – осмеливался вторгаться в те области, которые исконно были приоритетными для МИДа. Это действовало на нервы, и в один из дней Агафонов не сдержался и остановил Гареева в коридоре посольства. Он старался, чтобы голос его звучал ровно, не выдавая обиды:

– Мне из Москвы переслали на днях документ, в котором сообщается, что из посольства регулярно поступают сигналы.

Гареев слушал молча, лицо его ровным счетом ничего не выражало.

– Я имею в виду ваши писания, – продолжал Агафонов. – В частности, по поводу переводчика Хомутова.

Невозмутимость Гареева бесила его, и посол не выдержал, повысил голос:

– Хомутов – единственный сотрудник посольства, владеющий как хедарским наречием, так и языком северных провинций! Единственный! Это вы понимаете?

Щека Гареева, наконец, дрогнула, и он негромко и оттого тем более веско проговорил:

– Разве у нас есть незаменимые работники, Александр Викторович?

Агафонов понял его правильно. В этой фразе разом звучали и предостережение, и угроза.

– На меня возложена задача по обеспечению безопасности посольства, – продолжал Гареев. – Поэтому я настаивал и буду настаивать на этом. Инструкция не должна нарушаться. Хомутов должен быть возвращен на родину.

Развернувшись на каблуках, полковник зашагал прочь. И Агафонов понял, что сделать он ничего не в силах, разве что немного оттянуть отправку Хомутова. Но и только. Гареев своего добьется.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю