Текст книги "Арап Петра Великого-2"

Автор книги: Владимир Белобров

Соавторы: Олег Попов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

ГЛАВА 6
ЖУРФИКСЫ

С тех пор как княжна поселилась во дворце, Ганнибал потерял покой. И не он один. Другие тоже интересовались. Светлейший князь Меншиков подкарауливал княжну в анфиладах и шептал ей на ухо сальности. Белецкая краснела, но неудовольствия открыто не высказывала. Ганнибал несколько раз заставал их вместе и скрипел крепкими белыми зубами. Горячее сердце арапа обливалось кровью. «И как она может с ентим гундосым?!» – думал он закатывая глаза.

Вечером Ганнибал одолевал брата расспросами.

– Чего она тебе сегодня говорила?

– Хэллоу. Хау дую ду?

– Это про чего же? – волновался Ганнибал.

– Здрасте. Как поживаете?

– А между вами никаких намёков?

– Я не по энтой части – ты же знаешь. С бабами одна возня. Ни выпить, ни поговорить. Благодарю! На хрена мне такие журфиксы?!

– Эх. – Вздыхал Ганнибал. – Не понимаешь… Весьма я предпочитаю блондинок. Хучь сам и брюнет… В чем она сегодня была?

– Ясно не в портках. В платье.

– Дурень! В каком платье-то?

– В длинном…

–С тобою бессмысленно о прекрасных дамах беседовать.

– А чего о них беседовать?! Тоже мне нашёл предмет – прекрасные дамы. Кони-пистолеты – вот енто, я мыслю предмет!

– Слушай, братан, давай я ей записку напишу. А ты передашь завтра.

– А пиши коли делать не фуя.

Назавтра Занзибал пришёл в положенный час на урок. Княжна уже сидела за столом и крутила пальцем глобус.

– Гуд морнинг, Елизавета Федоровна. – Произнёс с порога Занзибал.

– Гуд морнинг. – Княжна зевнула.

– Скучаете? Али не выспались?

– Йес. Всю ночь под окном какой-то мужлан маршировал. В сапогах с подковами. А ишо прикладом об мостовую бухал. Так глаз и не сомкнула.

– Энто я знаю, что за плидурок. После праздников, как найдёт на него – начинает маршировать. Вы в следующий раз в форточку просуньтесь и горшком цветочным пульните. Я всегда так делаю. Верный способ.

– У меня на подоконнике два цветка растут. Гортензия и герань.

– Так вот один и выкиньте. А у меня для вас записочка от брата. Чего-то он вам пишет. Весь вечер вчера сопел, сочинитель. Вспотел аж. Два пера сгрыз. Вот она записочка-то.

Княжна взяла записочку и развернула:

"Елизавета Федоровна, – прочитала она, – С тех пор как я повстречал Вас – нет мне покою и жизни нету. Хожу ли я по коридору, сижу ли я на стуле в анфиладе, али проветриваюсь на резвом рысаке – Ваш образ загромождает мне горизонты беспросветлым туманом и я рискую разбиться насмерть, налетев на незримое глазу препятствие. Иногда мне хочется схватить вострый кинжал и вонзить его себе в грудь по самую рукоятку, а потом расковырять лезвием достаточное в груди отверстие, чтобы пролезть туда рукою, вытащить из нутра горячее моё сердце и принесть его к вам под ноги. Чтобы вы, уважаемая Елизавета Федоровна, увидя такие ужасы , как разрушительно бьётся оно от безответного чувства, заплакали бы от печали горючими слезами и полюбили бедного вздыхателя посмертно. Когда я могу надеятся с Вами повстречаться? Напишите время и место. Крепко целую. Ваш навеки Ганнибал Пушкин."

– Чего пишет-то? – Равнодушно спросил Занзибал, вынимая из-за пазухи книгу.

– Да всякое. – уклончиво ответила княжна. – Так говорите, в следующий раз горшком кидаться?

– Можно и горшком. А можно и так вхолостую, напоматерному ему гаркнуть…Ответ-то писать будете, али на словах чего передать?

– Напоматерному – это грубо. Я токмо по-французски знаю.

– По-французски ему хучь всю ночь чеши. А он только – ать-два, да прикладом – стук-стук. Тогда уж горшком лучше. Ну так как с ответом-то?

– А чем посоветуете – гортензией либо геранью?

– Хучь фикусом. Я в наименованиях не смыслю. Вы бы, Елизавета Федоровна, Ганнибала призвали – он большой специялист. Изрядно понимает. Хучь что на клумбе растёт, хучь в горшке. Вы его призовите, али в записке ответной про то у него испросите.

– А скажи мне, Занзибал, какие нынче в Париже платья модны?

– Елизавета Петровна! Я прямо удивляюсь! Второй день меня про платья пытают! Вчера Ганнибал выспрашивал, какое у вас платье. Теперь вы меня донимаете. Я Париж-то с трудом вспоминаю. Как в тумане!

– В Лондоне тоже туманы. Дале носа, бывает, ничего не видать. А я слыхала – в Париже климат не такой. А и там, однако ж, туман.

– Ясно, туман! Выкушаешь чарок восемь – так тебе и туман, как в Лондоне.

– Право слово, не могу я, Занзибал Петрович, привыкнуть к вашим арапским шуткам. Не пойму, ей Богу, вроде вы образованный человек, при дворе, а шутите нешто кучер.

– Прилично шучу. Другим по вкусу. Обыкновеные мужские шутки. Энто Ганнибал у нас куртуазный и шутит для баб. Вам бы, я чаю, пондравилось. Отвечать-то будете, али как?

– Я подумаю прежде.

– Ладныть. До конца занятия подумайте.

ГЛАВА 7
КЛЮЧИ ОТ ЕЁ ФОРТИФИКАЦИИ

Ганнибал, закинув руки за голову, лежал на кровати и смотрел в потолок на пастушескую идиллию. Молодой пастушок в козьей шкуре придерживал на коленках молодую пастушку с выскочившей розовой грудью. Рядом на траве валялся пастушеский рожок и стояла корзина с провиантом. Вокруг толпились козы, овцы и бараны. Сзади, в полверсте от пастбища, курился величественный вулкан.

«Вот так и моё чувство к Елизавете Федоровне, – тяжело вздыхал Ганнибал, – как сей италианский Везувий. Дымится-дымится, а потом – как даст! И все кверху тормашками – все овцы и бараны! Аллегория такая… Вон тот баран на Меншикова похож. Б—е—е… И как она может с таким гундосым?»

Вошёл Занзибал.

– Валяешься, ефиоп? – Он бросил книгу на тумбочку.

– Скажи, тот баран с потолка на Меньшикова похож?

– Есть чтой-то…А пастух – енто ты, наверноть? А на коленках, надыть княжну придерживаешь с голой титькой?

– Если бы.. Я – вулкан сзади. Видишь?

– Вижу… Пляши, вулкан. – Занзибал вытащил из кармана записку. – От неё депеша.

Ганибал рывком соскочил с кровати:

– Дай сюды!

– Пляши!

Негр повилял бёдрами.

– Ну, давай!

– И чего ты в ней нашёл? – Занзибал протянул записку. – Дура, каких свет не видывал. Ни поговорить с ней путём, ни пошутить. Хьюмору никакого! Я ей такую шуточку сегодня сказал, про то как мы в Париже пили – сам чуть со смеху не лопнул. А она стоит – морда кислая, и токмо кучером меня обозвала. Дубина!

Ганнибал развернул записку:

"Здравствуйте, Ганнибал Петрович, – прочитал он. – Записку от вас через брата вашего Занзибала получила, с коим и передаю сей ответ.

Вы, наверное, считаете меня легкомысленной особой, которой можно писать записки такого непозволительного содержания. Вы, наверное, решили, что раз вы есть любимец государя и любые девушки хочут в мечтах с вами познакомиться, то и этот скромный цветок вам удасться сорвать с той же легкостию. Знайте же, сударь, что это не так! И хотя я всего лишь скромная, беззащитная девушка, которую всякий может обидеть, и которая, конечно же, нуждается в сурьезном и благородном кавалере, защитнике девичьей чести, но я сумлеваюсь – тот ли вы гишпанский Дон Кишот, который достоин носить на груди ключи от моей фортификации. Хотя вы и жгучие брюнеты, но это не имеет значения. Знаете ли вы – что такое настоящее чувство, и как легко над ним надругаться? Вы меня совсем не знаете, а пишете мне легкомысленные записки про жеребца и про кинжал, которым вы зачем-то хотите зарезаться. Мне только осьмнадцать лет, но множество испытаниев выпало на мою долю в Лондоне. Один аглицкий пэр уже постарался в прошлом годе меня обмануть, и эта рана по сей день терзает внутри моё сердце. Таперича я не могу доверять мужчинам, как они есть все обманщики, и Вы, наверное, один из них. Хотя у Вас и благородное лицо, честные глаза и, возможно, у Вас сурьезные намерения. Хорошо бы, если это так. Но если это не так – оставьте меня в покое. В любом случае – ничего обещать Вам не могу. Сами понимаете почему. Вооружитесь терпением и смирением. Да пребудем мы чисты и кротки, как агнцы Божии. За сим прощайте.

Княжна Е.Б."

Ганнибал оторвался от листка.

– Прочёл? – Занзибал потянулся. – Ну и как тебе эта муть? Я тоже по дороге прочёл от нечего делать. Вот скажи мне, как ты есть бабник Жон Дуан – бабы завсегда такие глупости пишут?

– Глупости! Написано кудревато и с тонкостию. Вот, зри, вот здесь она пишет: «Хотя вы и жгучие брюнеты…» – намекает, что я ей ндравлюсь. Или вот тут ещё: « … у Вас и благородное лицо, честные глаза и, возможно, у Вас сурьезные намерения.» – намекает, что ей моя физиогномия по вкусу и намерения сурьезные.

– Ты про пэра аглицкого лучше почитай. Мне интересно, как он над ней надругался?

– Убью!

– Давай лучше браги выпьем.

– Не буду. Имею намерение – сей же вечер посетить Елизавету Федоровну.

– Ну и что за дело? От чего не выпить?

– Дык изо рта дрожжами нести будет. Как я с нею лобзаться стану?

– А станет она с тобой лобзаться с первой-то встречи?

– Мыслю, что станет. Вишь, она в записке намёки строит.

– Так что, не будешь, значит, а, Гань? Пить-то?

– Не буду.

– Ну и хрен с тобою, а я выпью.

ГЛАВА 8
ЗАЩИТНИКИ ЕЛИЗАВЕТЫ ФЕДОРОВНЫ

Откушав кофию, княжна Белецкая легла на кушетку и открыла аглицкий роман Снучардсона «Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов».

"… Уже третий день несчастная девица Кларисса Гарлов плутала в дремучем Эдинбургском лесу, когда неожиданно вышла на поляну. Посередине поляны стоял небольшой замок. Кларисса подошла поближе и заглянула в окно. Престранная картина предстала ей там. На широченной кровати с балдахином сидел полуголый мужчина. В руке он держал пробирку с какой-то зловещей жидкостью, в другой – безобразную ложку. Слева на сундуке сидел ещё один полуголый мужчина и болтал ногами. В это время дверь в комнату отворилась, и на пороге показался ещё один полуголый мужчина, державший под мышкой чёрную курицу. Завидя вошедшего, мужчина с кровати вздрогнул и уронил ложку, а другой мужчина соскочил с сундука и замер.

– Сэр Генри, – громовым голосом произнёс вошедший, – вот мы и встретились! Теперь вам от меня не уйти!.. Вы видите эту чёрную курицу?!

– О, жестокосердный сэр Гарольд, сжальтесь надо мной! Уберите эту отвратительную птицу!

– Я вижу – здесь посторонние! – сэр Гарольд указал пальцем на мужчину с сундука.

– Это – сэр Робенсбрюк из Сассекса. Он знает о нашей распре.

– Хорошо, – сэр Гарольд спрятал курицу за спину. – Не будем же терять время. – Свободной рукой он вытащил из кармана бутылку и, откупорив зубами пробку, выплюнул её. – Извольте подать бокал!

Сэр Генри поспешно вылил зловещую жидкость из пробирки на пол и протянул посуду нежданному гостю.

– Благодарю, – сказал сэр Гарольд и выпил несколько пробирок одну за другой. – А теперь ты, недостойный сэр Генри! – Он протянул бутылку и пробирку.

Пока сэр Генри дрожащими руками подносил пробирку ко рту, сэр Гарольд выхватил из-за спины курицу и со всей силы нанёс удар сэру Генри по лбу. Сэр Генри зашатался и рухнул. Сэр Гарольд дико захохотал и превратился в шкилета.

Перепуганный сэр Робенсбрюк из Сассекса попытался укрыться в сундуке, но шкилет одним прыжком допрыгнул до него и ударил курицей.

Сэр Робенсбрюк упал замертво.

Дверь отворилась и в комнату вошёл ещё один полуголый мужчина. Не успел он сделать и двух шагов, как получил по лбу чёрной курицей и умер.

– Я удовлетворён! – шкилет зашвырнул курицу в угол и, гремя костями, вышел из комнаты.

Перепуганная Кларисса от ужаса не могла двинуться с места, как вдруг кто—то грубо схватил её за плечо.

– Ах! – только и смогла произнести Кларисса и лишилась…"

Раздался громкий стук в дверь.

Княжна Белецкая вздрогнула и выронила книгу.

– Кто там? – сдавленным голосом произнесла она.

– Это я, – послышалось из-за двери, – Призрак-шкилет из Эрмитажа! У—у—у! Открывай, девица, я тебя съем!

Белецкая перекрестилась:

– Чур меня! – запричитала она. – Сгинь, черт!

– У—у—у! От—кры—вай! Не откроешь – я дверь сломаю! Я так умею! У—у—у! – Из—за двери послышался хохот. – Не боись, Елизавета Федоровна! Это я – Светлейший князь Меншиков. Что, спужалась? Ха—ха—ха! Открывай – свои!

– Чего вам надо? Поздно ужо. Идите спать к себе, – княжна приникла ухом к двери.

– Открывай давай! У меня к тебе срочная депеша от Петра Алексеевича.

– А вы её под дверь засуньте.

– Да я уж пробовал – не пролазит. Больно пухлая.

Белецкая слегка приоткрыла дверь.

– Давайте вашу депешу.

– Да ты пропусти в покои-то! Мне на словах ишо велено передать. Пусти!

– Энто неприлично – женатому мужчине к девице затемно являться. Говорите оттуда. А то я сейчас дверь прикрою.

Меншиков просунул в щель ногу.

– Открывай, говорю! Я из коридору сообщать не могу. Секретная нимформация государственной важности. – Он налёг на дверь и ввалился в комнату.

Княжна отбежала в угол и присела на краешек стула.

Меншиков прикрыл дверь на крючок.

– Неплохо, гляжу, ты, Елизавета Федоровна, тут обустроилась, – сказал он. – Картин голландских навешано. Занавесочки миленькие. – Меншиков поднял с пола книгу. – Сэр Снучардсон, – прочитал он. – Что пишуть?

– Про любовные страдания.

– Ну?! Энто я предпочитаю. Мне немец завсегда перед сном про такие предметы читает. – Меншиков наугад открыл книгу и прочитал по складам, – "… е—му по го—ло—ве и об—нял Кла… Кла… ри—су, Кларису, короче, обнял, дву—мя ру—ка—ми… Хе—хе…О—на за—пе—ча—т… запечатлела на ла—ни—тах не—вин… невинный поца—луй…" Ух ты! Зело забористо написано. Сразу антиресно знать – чем у них закончится… А у нас, Елизавета Федоровна, чем закончится наше позднее рандеву?

– Где же депеша?

– Елизавета Федоровна, будто не понимаете… Какие, к свиньям, ночью депеши?! Давайте лучше про любовь с вами побеседуем. Я – князь, вы – княжна, чаво ж тут непонятно? – Меншиков подошёл к Белецкой и присел перед нею на одно колено.

– Не подходите, окаянный! Я кричать буду!

– Погодите кричать-то… Я ж к вам по-хорошему, – он опустился на второе колено, подполз к стулу и схватил княжну за руку. – Полюбил я вас, Елизавета Федоровна, – зашептал Светлейший. – Сразу как увидел – полюбил. Никакой мочи нету терпеть боле! Уступите, Елизавета Федоровна! Не пожалеете! Я – второй человек опосля царя. – Меншиков принялся осыпать девичью руку поцелуями. – Полюбил я вас, нешто сей аглицкий сэр Снучардсон! Уступите! Лучше меня – нету кавалера!

– Ах, уйдите, уйдите! – Елизавета Федоровна вскочила со стула.

Меншиков обхватил её за ноги и прижался щекой к платью.

– Судьба это наша, Елизавета Федоровна! Уступите, Христом Богом прошу!..

В дверь постучали. Меншиков отпрянул от княжны и замер.

– Кто там?! – дрожащим голосом спросила Белецкая.

– Царь! Кто же ещё!

Меншиков побледнел и заметался по комнате.

– Чаво ж делать?! – бормотал он. – Убьёт же мин херц!.. Спрячь меня куды-нибудь, век не забуду!

– Куды ж я вас спрячу? Говорила я вам – уйдите!

– Да чего теперь про энто… Спрячь, душенька! Всю жизнь за тебя Бога молить стану!

– Лезьте под кровать.

Меншиков спрятался.

В дверь снова постучали.

– Чай откроешь мне али нет?!

– Иду-иду, государь! Не одетая я была, – Белецкая открыла дверь.

На пороге стоял Ганнибал с корзиной цветов.

– Бон жур, мадам! – он улыбнулся. – Это я так просто царём назвался. Опасался, что не впустите. Дай, думаю, царём назовусь – царю, думаю, не откажуть. А енто вам! – Он протянул остолбеневшей княжне корзину.

Белецкая машинально взяла, а Ганнибал тем временем прошёл в комнату.

– Мило у вас… Голландцы на стенах. Я, правду сказать, боле французские картины предпочитаю. Про любовь. Чтобы спереди пастух с пастушкой миловались, а сзади них – вулкан огнедышащий дым из макушки струил. Подходящая для влюблённых аллегория. А у энтих голландцев один провиянт на уме. Кубки да фрухты с гусем. Тоже, конечно, натура, но против любви – чепуха. Без любви в жизни – капут.

– Вы по что пришли-то? – Княжна поставила корзинку на пол и прикрыла дверь.

– Как по что? Вы же мне в записке намёки делали. – Ганнибал вытащил из кармана записку и прочёл, – «… вы гишпанский Дон Кишот, который достоин носить на груди ключи от моей фортификации.» Вот видите? Это же вы мне писали. Кажному енто недвусмысленно ясно. И про пэра в Лондоне жаловались. Эх, попадись мне в Париже этот пэр! Я б его на дуели шпагою заколол!

– Уходите, я вас прошу. Мы с вами завтра об ентом поговорим.

– Ну уж нет! Я так просто от вас не уйду…

– Уходите, уходите! – Белецкая стала подталкивать Ганнибала к двери.

– Нет уж! Я до завтрева не доживу! У меня к завтрему сердце разорвётся, ежли вы меня сегодня выставите!

– Уходите, несносный вы человек! Нас же застать могут!

– Это ж кто же?! Ждёте кого?.. Уж не гундосого ли этого? Меншикова?

Княжна вздрогнула и покраснела.

– А… Угадал, значит! То-то я смотрю – вы с ним в анфиладах шушукаетесь! С ним, значит, можно, а со мною нельзя! И как вам не противно с ентим гундосым?!

– Как вы такое подумать могли?!

– Дык, что тут думать-то?! Всё ясно! А только, если вы меня сей же момент не выслушаете, то я на ваших глазах зарежусь вот ентим вострым кинжалом, как обещал, – Ганнибал вытащил кинжал и приставил его к груди. – Вот мой кинжал и грудь моя!

У княжны Белецкой подкосились ноги, она упала без чувств. Ганнибал отбросил кинжал и, подхватив на руки девицу, перенёс её на кровать.

Меншиков под кроватью скрипнул зубами: «И тут подкузьмил, ефиопская морда! – зло подумал он. – Ну, ладныть, мне бы токмо отседа выбраться – я тебе тогда устрою гримасу феатральную!»

Ганнибал схватил подушку и стал обмахивать ею княжну. Белецкая открыла глаза.

– Где я? – сказала она слабым голосом.

– Не волнуйтесь, Елизавета Федоровна, вы у себя в спальне. Вы маленько чувств лишились, так я вас на кровать и затащил.

– А—ах! – выдохнула княжна и снова лишилась чувств.

– Еттить твою! – Ганнибал ещё быстрее замахал подушкой. – Очнитесь же, очнитесь, Елизавета Федоровна! Нельзя же так!

Белецкая открыла глаза.

– Где я?

– Только не волуйтесь, – Ганнибал медленно отложил подушку. – Вы у себя в спальне. На кроватке. Не извольте беспокоиться. Я вас на енту кроватку затащил.

– А—ах! – Княжна потеряла сознание.

– Вот ведь! – Ганнибал чертыхнулся. – Вот ведь припадочная! Эдак чего же она – целую ночь в обморок ударяться будет?! – Он схватил подушку и замахал.

В дверь постучали.

Ганнибал замер и на цыпочках подкрался к двери. Стук повторился.

– Лиза, Лизонька! – послышалось из коридора. – Открой мне, душенька. Это я – твой государь. Открой, мой аглицкий цветочек.

Ганнибал узнал по голосу царя Петра.

«Надо тикать! С царём шутки плохи!» – Он подбежал к окошку, рывком открыл раму. Горшки с цветами попадали с подоконника на пол. Ганнибал выглянул на улицу. «Второй этаж… Эх—ма!» – Арап сиганул вниз и, удачно приземлившись, рванул через пустынную площадь.

Белецкая очнулась от оглушительного стука. Дверь ходила ходуном. Княжна слезла с кровати и, пошатываясь, пересекла комнату.

– Кто там? – спросила она слабым голосом.

– Открывай, Лизка, тебе говорят! Царь это! Пётр Алексеевич!

– Много вас тут царей шастает! Оставьте меня, бесстыдники!

– Каких-таких много?! Аз есмь царь! Открывай! А то дверь разнесу!

Белецкая присела и заглянула в замочную скважину. Она увидела царские кожаные штаны на ремне с золотой пряжкой.

«Господи! И вправду царь!» – Девушка всплеснула руками.

– Сейчас, сейчас… Ваше Величество, спала я!.. – Она открыла дверь.

Царь ворвался в комнату и налетел на корзину с цветами. Корзина отскочила под кровать.

– Доннер-веттер! – выругался он. – Ты, почто не открывала?!

– Дак спала я, государь, – Белецкая сделала книксен.

– Ну ты и спишь! Я весь кулак об дверь отбил! Слона разбудить можно было! – Царь огляделся вокруг. – А это чего у тебя за руины египетские? – он указал на открытое окно и на валявшиеся под ним черепки.

– Это… – Белецкая смешалась. – Это… Это у меня под окном вторую ночь один мужлан марширует в сапогах с подковами, и прикладом по мостовой молотит. Спать не даёт, окаянный! Мне ваш любимый ефиоп Занзибал присоветовал в него горшком цветошным бросить. Вот я и бросила. Слышите, вроде притих теперь. – Белецкая сделала книксен.

– Понятно. А чего у тебя горшки на полу валяются?

– Енти не докинула, – нашлась княжна. – Тяжёлые весьма для девицы.

– Так-так… – Пётр заложил руки за спину и прошёлся по комнате. – Неплохо ты тут устроилась. Уютное гнёздышко. Художниками увлекаешься? – Царь остановился перед голландской картиной. – Недурно селёдка нарисована. И гусь вот этот хорошо вышел. Я гуся с кашей обожаю… Так вот… Удивляешься наверно – почему я к тебе так поздно визит сделал? Не догадываешься, зачем я к тебе заявился? А?

– Всегда рада вас видеть, государь, – княжна сделала книксен.

– Это хорошо… – царь покрутил ус. – Ну ты мне енто по этикету… говоришь… А ты по сердцу мне ответь – рада меня видеть али как?

Белецкая потупилась.

– Ну так что скажешь?

– Знамо, государь, вам любая девушка рада.

– Ты за других молчи! Ты за себя ответствуй… Правду сказать, как объявилась ты во дворце – места себе не нахожу. Люба ты мне, Лиза!..

Белецкая вздрогнула, уронила на пол платочек. Пётр нагнулся за платком и тут увидел на полу кинжал.

– Ого! Откудова это у тебя кинжал Ганнибалов?! – Царь поискав глазами, заметил торчавший из-под кровати сапог со шпорой. – Ага! Вот он где, змеёныш! А ну вылазь! – Он дёрнул за сапог и выволок Меншикова.

На ухе у Меншикова висел цветок.

– Вот те на! – Опешил Пётр. – Полез за одним, а вытащил другого! Ты чего здесь делаешь, Алексашка?!

– Так что, мин херц, – невозмутимо отряхивая штаны, начал Меншиков. – И я тут по тому же, что и вы вопросу. – Царь вскинул брови. – Ганнибала, то есть, здесь подкарауливаю. Упреждал я вас, мин херц, что арапы ваши недоброе задумали. А вы меня тогда в шею изволили палкой… А меня хучь бы и палкой! Всё одно, я тебе, мин херц, преданный как собака! Прослышал я, что Ганнибал супротив Елизаветы Федоровны дурное замыслил, вот я к ней заранее под кровать и влез, чтобы злодея, в случае надобности, упредить. Только он изготовился над княжною надругаться, как полез я с-под кровати. А тут вы, мин херц, в дверь долбите. Тоже, видать, беду почуяли. Ентот ваш ефиоп с перепугу в окошко-то и сиганул.

– Ну ты, Алексашка, и хитёр, подлец! – Царь захохотал. – А я-то думал, что нынче один буду защитником у Елизаветы Федоровны!

– Один, мин херц, как говорится, в поле не воин. – Меншиков развёл руками. – Хотел я вам, мин херц, подсобить в случае чего.

– Ладно, пошли отсель, хитрожопый. Спать пора. А Ганнибалу, шельме, я завтра задам! – Царь погрозил пальцем.