Текст книги "Повседневная жизнь Москвы. Очерки городского быта в период Первой мировой войны"

Автор книги: Владимир Руга

Соавторы: Андрей Кокорев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

“Хвосты” получили наименования. Были хвосты “мясные”, “молочные”, “хлебные”, “яичные”, а к концу года даже “денатуратные”.

Обыватели впряглись в “хвостовую повинность”; получение предметов первой необходимости превратилось в сплошную муку.

Стояние в “хвостах” повело к увеличению простудных заболеваний, а в декабре был даже зарегистрирован случай смерти при стоянии в “хвосте”.

И в новый год мы вступаем при наличности “хвостов”. (…)

Год прожит.

Вступаем в новый.

И не теряем надежды на то, что:

– Перемелется – мука будет!

И не только мука, но и мясо, и масло, и крупа, и яйца, и трамвайные порядки “по повышенному тарифу”!..»

К несчастью для москвичей, это новогоднее пожелание практически сразу перешло в разряд несбывшихся. 10 января «Раннее утро» опубликовало такую «зарисовку с натуры»:

«Отсутствие хлеба, давшее себя чувствовать уже несколько дней, вчера приняло острую форму. Только утром часть публики была удовлетворена белым хлебом. Черного было очень мало [34]34
  2 февраля 1917 г. газета «Раннее утро» писала: «В лавках наблюдается такое явление. За французским хлебом длинная очередь в два-три ряда, а у прилавка с черным хлебом совершенно нет покупателей. Причина та, что черный хлеб требует большой выпечки, большого расхода дров, и хлебопеки в целях экономии выпускают черный хлеб недостаточно выпеченным. Публика поэтому неохотно берет черный хлеб и предпочитает “батоны” и французский хлеб».


[Закрыть].

Но часов с 10–11 обыватели, протянувшиеся бесконечными хвостами, уныло ждали своей очереди, почти не надеясь добыть дневную порцию.

Напряженное настроение разряжалось эксцессами.

К вечеру в булочных, кафе, чайных трактирах и т. д. было чисто: хлеба ни куска.

На все сетования и вопросы волнующегося обывателя булочники хладнокровно бросали:

– Мы при чем? Нет муки. В субботу еще не то будет.

Естественно, такие ответы раздражали подозрительность и сильно смущали жаждущих хлеба насущного. Слухи, часто сомнительные, гнали огромные толпы к булочным, а настоящее положение дел давало обильную пищу для всяких рискованных предположений.

Как бы то ни было, вчера многие остались без хлеба, безрезультатно прорыскав за ним несколько часов».

Страдания стоявших в «хвостах» усугублялись самой системой продажи хлеба. Из пекарни в торговый зал вносили корзину с 15–20 свежеиспеченными хлебами. Как правило, их хватало на пять-шесть человек («порцион» – три французских булки на одного покупателя). Счастливчики уходили с добычей, а остальным приходилось провожать их завистливыми взглядами и ждать еще 15–20 минут, пока из печи достанут новую партию хлеба. Тому, кто не мог накормить всех домашних «тремя хлебами», приходилось снова вставать в очередь.

Замечены были в «хвостах» и профессиональные покупатели – стайки мальчишек. Хорошо изучив расписание булочных, они умудрялись появляться к самой раздаче и отоваривались в числе первых. Хлеб эти ловкачи потом перепродавали по 25–30 коп. либо стоявшим в конце очереди, либо разносили по домам.

Очевидец событий 1917 года П. А. Воробьев вспоминал пережитое: «Очереди за хлебом стояли круглые сутки, и не каждый день в булочной продавался хлеб. Я сам видел, как человек умер в очереди, люди оттащили его в сторону, не уделив ему и десяти минут времени, и снова уткнулись в спины друг другу – дома ждали голодные дети. Случаи голодной смерти уже никого не удивляли.

Однажды стоявшим впереди стало известно, что в булочной нет хлеба. Обманутая толпа стала страшной… Она ворвалась в магазин и, не найдя никого, с кем бы расправиться, побила стекла, изломала торговые прилавки. Таких погромов было немало».

Впрочем, как это бывает в жизни, были моменты повеселее. Один из репортеров описал увиденную на Сретенке сценку: чтобы согреться, люди из очереди плясали под звуки губной гармошки, на которой играла одна из женщин.

Булочная без «хвоста» также могла спровоцировать на неадекватный поступок. В газетах описан случай, когда вожатый застопорил трамвай на Маросейке вдали от остановки и неожиданно покинул вагон. Минут через десять истомленные ожиданием пассажиры увидели, как он появился, держа в руках три «франзели» (так в обиходе называли французские булки). Оказалось, что вагоновожатый заметил булочную, где было немного покупателей, и решил по случаю запастись хлебом.

В городских хрониках была отмечена новая черта в поведении москвичей. Позавтракав или отобедав, посетители ресторанов просили официантов завернуть оставшийся хлеб в бумагу и уносили его с собой. Рассказывали о компании, уплатившей по счету более ста рублей, но разыгравшей хлеб между собой. Счастливицей оказалась дама, которая без всякого смущения убрала в ридикюль доставшейся ей «приз». «Впрочем, – сообщали газеты, – теперь хлеб дают в “обрез”».

«Зато большое удовлетворение в массе вызвало распоряжение, запрещающее выпечку пирожных, тортов, печений и т. п. сластей, – отмечал корреспондент “Раннего утра”. – Вчера это распоряжение вошло в силу.

Булочные, кафе распродавали остатки “прежней роскоши”, но так как их было немного, то полки и стеклянные витрины, раньше дразнившие аппетит заманчивыми яствами, быстро опустели.

Толпа в массе торжествовала по случаю такой отмены. Хлебные хвосты, злорадствуя, острили:

– Откушались.

– Да-а. К чайку не будет. Кофеек-то без пирожного горьким покажется.

Когда наивная барынька, основываясь на предыдущем опыте, пыталась прорвать хвост заявлением: “Я не за хлебом, а за пирожными”, толпа впадала в праздничное неистовство:

– Вам, сударыня, каких-с? С миндалем или, может быть, со сливочками? Станьте в кончик хвоста, подождите, помучьтесь.

Толпа гоготала, пока кто-нибудь сердобольный не выводил барыню из ложного положения, объяснив:

– Напрасно ждете. Пирожных теперь не готовят.

Лакомка оставляла свою очередь, а толпа ехидничала:

– Откушались. С хлебцем попробуйте. Не в пример лучше.

Запрещение коснется и шоколадных конфет».

Действительно, на следующий день после публикации фельетона вышло запрещение на производство «дорогих» конфет – «ирис, тянучки и пр.» – «для экономии сливок и сахара». Жить сластенам становилось все тяжелее. Спустя короткое время обозреватели городской жизни отметили новое явление. При продаже конфет по принципу «один фунт в одни руки» покупатели, отстоявшие в «хвосте», прятали только что приобретенную коробку в карман и тут же снова становились в очередь.

С иронией встретили в публике прозвучавшее на заседании продовольственной комиссии обещание С. Н. Абрикосова и других кондитеров выпускать дешевые конфеты по «твердой цене». Один из журналистов прокомментировал это выступление такими цифрами: если до войны фунт сахара стоил 14 копеек, то зимой 1917 года – 28 копеек; а вот цена леденцов скакнула с 25–30 копеек до 1 рубля 20 копеек – по утверждению кондитеров, «из-за вздорожания патоки».

В конце января торговцы объявили о грядущем в марте чайном кризисе. На складах запасы чая подходили к концу, а нового подвоза из Владивостока не предвиделось.

«Хлебный» кризис, разразившийся в начале 1917 года, имел целый ряд причин. С одной стороны, ситуацию определяли объективные условия: необычайно снежные метели нарушили работу и без того перегруженных железных дорог. Эшелоны с мукой просто-напросто застряли на пути к Москве. С другой стороны, роковую роль сыграли субъективные факторы: страсть к наживе владельцев московских булочных и пекарен, недостаточные усилия властей в борьбе со спекуляцией.

Газеты сообщали, что продажа муки «на сторону» превратилась в повсеместное явление. Пока москвичи тщетно ожидали хлеба у дверей булочных, муку мешками продавали с черного хода по спекулятивным ценам. По оценкам журналистов, прибыльность таких операций составляла 500–600 процентов, в то время как прибыль, заложенная в цену хлеба «по таксе», составляла всего 10 процентов. Понятно, что владельцу пекарни было выгоднее сразу продать мешок муки за 75–100 рублей, чем возиться с выпечкой, расходуя деньги на топливо и оплату труда рабочих.

Неудивительно, что при повсеместном распространении спекуляции мукой власти оказались практически бессильны побороть это зло. Перед градоначальником встала неразрешимая дилемма: наказать всех булочников по строгости закона – Москва совсем останется без хлеба, продолжать бездействовать – вызывать обострение ситуации.

Выход нашелся простой. Для острастки были арестованы два владельца пекарен. Один, некий А. И. Декшня, владел небольшим заведением на 2-й Сокольнической улице. Скорее всего он оказался случайной жертвой – городовой задержал женщину, перевозившую ночью на саночках несколько мешков с мукой. Она и назвала Декшню в качестве продавца. Зато второй был заметной фигурой, настоящий туз – владелец целой сети пекарен и булочных, располагавшихся на центральных улицах Москвы, – потомственный почетный гражданин И. И. Чуев. Видимо, по распоряжению начальства его специально выслеживали агенты сыскной полиции. Обоих спекулянтов «за действия, угрожающие общественному спокойствию», градоначальник приговорил к трехмесячному аресту и высылке из города до окончания войны.

Карикатура на сообщение газет об обнаружении больших запасов сахара, лежащих на складах в качестве залога под кредиты. Такая операция позволяла владельцам сахара избежать обвинения в сокрытии запасов продовольствия с целью спекуляции

Для облегчения положения москвичей, томившихся в «хвостах» на морозе, градоначальник Шебеко приказал предоставить им возможность греться в помещениях кафе и прочих заведений, располагавшихся рядом с булочными. Однако главным средством ликвидации «хвостов» решено было сделать карточки на хлеб и муку, вводимые с 1 марта 1917 года.

Любопытно, что еще до введения хлебных карточек стал известен пример успешной борьбы с «хвостами» у булочных. Автором удачного эксперимента был пристав Алексеевского участка (за Крестовской заставой) Ф. В. Гребенников. Зная официальную цифру количества муки, выделенной для пекарен на территории его участка, он разделил ее на количество жителей, получавших сахар по карточкам. Получилось по одному фунту ржаного и половине фунта пшеничного хлеба на человека. Домовладелец или его посланец приходили в булочную, предъявляли заверенный в полиции список жильцов и получали хлеб сразу на всех. «Хвосты» сразу же исчезли.

Изыскивая новые резервы, градоначальник постановил: с пятого февраля упразднить вслед за пирожными сдобный хлеб, сухари и баранки. Разрешены были к продаже только французские булки, ситный и ржаной хлеб. Под запретом оказались и все виды «хитрого» хлеба – слегка посыпанный тмином или маком, он приобретал статус нового продукта, разрешенного для торговли по свободной цене. Например, «яблочный» хлеб, появившийся в дни кризиса на прилавках булочных, стоил немыслимые деньги – 90 копеек за фунт.

Запрет на сдобу, как неожиданно выяснилось, не только ударил по интересам булочников, но и обернулся бедой для многочисленной армии мелких служащих. Они лишились привычного дешевого завтрака, который состоял из чашки кофе (30 коп.) и бриоша или пирожка с мясом (15 коп.).

Не лучшим образом обстояло дело и с «постными» продуктами. Одним из свидетельств тому является репортаж с традиционного Грибного рынка [35]35
  К сожалению, в «Москве повседневной» было допущено ошибочное утверждение, что в годы Первой мировой войны Грибной рынок прекратил свое существование.


[Закрыть], опубликованный в середине февраля 1917 года в газете «Раннее утро»:

«Вряд ли когда-либо Москва так печально начинала поститься, как в нынешнем году.

Найдется много ярых постников, которые при всем желании поститься не в силах будут осуществить намерение “поговеть”.

Жестоко обманулся в своих ожиданиях москвич, выйдя вчера за великопостными покупками на грибной базар.

Произведения природы затерялись жалкими точечками среди ярмарки произведений индустрии.

На всем базаре нашлось пудов десять сушеных грибов, которых, конечно, могло хватить лишь для немногих счастливцев.

Хотя вряд ли и эти согласны считать себя осчастливленными, потому что фунт сушеных грибов белых, произрастающих в Средней и Северной России, расценивался вчера вдвое дороже, чем средний сорт чая с трудом выращиваемых в Китае цветков чайного растения.

Без пошлин, без тарифа, без потери на курсе валюты за обыкновенный гриб брали вчера по 5–7 рублей фунт.

Соленых грибов была пара кадушек. Продавались они по 70 копеек фунт.

Других солений, как огурцы, капуста, брусника, совсем и в помине не было.

Две палатки торгуют медом по 2–3 рубля фунт.

Нечто от парфюмерии, но не от пчел.

Такой “фрукт”, как сушеные яблоки, стоит 1 рубль 10 копеек фунт. “Шептала”, чернослив, груши сушеные – от 50 до 70 копеек.

Торговля сластями – единственное, что есть на базаре, – делает очень скромные обороты. Никто ничего не покупает, потому что товар сплошь фальсифицирован, отвратителен не только на вкус, но даже и на вид. А цены ни с чем не сообразны: дрянная коврижка, ценившаяся раньше в 20 копеек, стоит нынче 2 руб. Остальное в том же роде.

Совсем нет бубликов, которыми любила обвешивать себя грибная” молодежь на этом постном гулянии.

Словом, базар устроен только для традиции.

Ни публике, ни самим торговцам он ничего не дал».

Кроме недостатка продовольствия, в начале 1917 года москвичи страдали и от низкого качества продуктов. Вот что сообщали органы, стоявшие «на страже общественного здравия», о результатах проверки продовольственного рынка Москвы:

«За последние четыре месяца московской городской санитарной станцией было произведено 663 исследования обращающихся на московском рынке различных пищевых и вкусовых продуктов, а также был произведен химико-бактериологический анализ состава воды московского водопровода.

Основательность жалоб москвичей на неудовлетворительность поступающего в продажу ржаного и белого хлеба ярко подтверждается произведенным на станции анализом ржаной и пшеничной муки.

Из взятых станцией проб около половины оказались по своим физическим свойствам (затхлый запах, неприятный вкус) и по своему составу – в период начинающегося гнилостного разложения; кроме того, некоторые пробы ржаной муки были загрязнены различными сорными семенами и даже вредной для здоровья ядовитой спорыньей.

Далеко не безвредны являющиеся приправой к столу, окрашенные в зеленый цвет консервы из горошка, бобов, шпината и каперсов. Эти растительные консервы после стерилизации при 120° Ц. утрачивают свою зеленую окраску, приобретая некрасивый желто-бурый оттенок.

Желая возвратить своему товару его натуральный цвет, некоторые фабриканты окрашивают консервы ядовитыми медными солями. Подкрашивание медью консервов, совершенно недопустимое с санитарной точки зрения, преследуется законодательством.

Тем не менее отчет городской санитарной станции констатирует: «…из произведенных станцией исследований видно, что у нас частоидут в продажу окрашенные медными солями консервы из зеленого горошка, бобов, шпината и каперсов».

Не более утешительны результаты произведенного станцией исследования полуды посуды, взятой из различных лудильных заведений.

Ввиду значительного вздорожания олова некоторые лудильные заведения не стесняются применять при лужении медных кастрюлей, самоваров и т. д. полуду, содержащую 20–30 % и даже более свинца.

Безвредная примесь к полуде свинца не должна превышать более 1/2 или в крайнем случае 1 %. Варка пищи, кипячение воды в посуде, луженной с большой примесью свинца, может вызвать у потребителей хроническое отравление свинцом.

Исследования проб молока указали, что в крупных молочных фирмах молоко доброкачественное, оно имеет в среднем 3,96 % жира. Совершенно иное дело молоко с возов на рынках и улицах. Половина такого молока оказалась разбавленной водой в количестве от 25 до 40 %. Кроме того, все пробы при отстаивании выделяли значительное количество грязи.

Из проб коровьего масла, взятых в колониальных лавках, пекарнях, булочных, столовых, съестных лавках и харчевнях, 72 % оказались фальсифицированными примесью сала, хлопкового масла. Кроме того, многие пробы оказались прогорклыми в довольно сильной степени.

С целью проверки качества приобретаемых продуктов лазареты доставляли на станцию пробы различных предметов потребления.

Из 83 проб доставленного лазаретами молока 20 оказались разбавленными водой в количестве от 20 до 40 %, и 8 проб представляли собой молоко полуснятое.

Из проб коровьего масла, доставленного лазаретами, 5 оказались фальсифицированными примесью сала и хлопкового масла, и 2 – прогорклыми.

Станция произвела исследование 69 образцов фармацевтических препаратов, из которых 6 были доставлены лазаретами, а 63, предложенные различными поставщиками городскому аптекарскому складу, были переданы этим складом на станцию для определения доброкачественности. В числе проб имели опий, аспирин и проч.

Из всех этих проб 21 образец не удовлетворял требованиям.

Произведенное химическое и бактериологическое исследование воды Рублевского водопровода выяснило, что по своему составу вода эта в отчетный период была вполне доброкачественной».

Остается отметить, что сильнее всего продовольственный кризис ударил по той многочисленной массе москвичей, которая на протяжении военных лет едва сводила концы с концами. А вот «достаточные» классы еще имели запас прочности. Так, фабрикант Н. А. Варенцов вспоминал, что даже в начале 1918 года его семья не испытывала ни малейших лишений:

«Отсутствия продовольствия и повышения цен я еще серьезно не чувствовал, так мое именьице снабжало молочными продуктами, яйцами, птицей, окороками ветчины и соленым мясом; крупа, мука, сахар, кофе, чай, мыло менялось на мануфактуру, производимую фабрикой, где я работал».

Некоторое представление о меновой системе, действовавшей среди зажиточных москвичей, дает фельетон журналиста «Эля»:

«– Марья Степановна!

– Здравствуйте, душечка!

– Глазам своим не верю. Вы – и в театре?

– Вырвалась.

– Одна?

– Нескромный вопрос.

– Pardon! Я хотела спросить: сам-то с вами?

– Слава Богу, нет. Отправился в дальнее плавание. За кожами. Где-то, вишь, кожи объявились.

– Как я рада за вас! Ну, как живете?

– Какая нынче жизнь! Сами знаете. Ничего нигде не достанешь… Сплошное мучение…

– Да, да… кстати, душечка, выручите… Нигде не могу достать туфель приличных. Нельзя ли по знакомству у вас в магазине раздобыть?

– В магазине ничего нет. Приезжайте ко мне… как-нибудь обуем…

– Очень, очень обяжете… Я в долгу не останусь. Знаете, мне на днях кузен из Ржева гречневой крупы пять пудов прислал…

– Гречневой! Милочка, родная, какая вы счастливица! Если бы вы мне хоть полпудика уступили…

– Ну, конечно, уступлю… Вы меня обуете, я вас гречневой

Повседневная жизнь Москвы кашей досыта накормлю.

– Вот хорошо. А я вам в премию сахарку могу предложить…

– Сахарку! Да это ведь восторг что такое!.. На карточке сидя, не засахаришься…

– И какой сахар-то! Этот – карточный – меня просто из себя выводит… Не сахар, а булыжники, которыми мостовые мостят. Тот – пластинками, одна в одну…

– Ах, какая прелесть!.. Очень, очень благодарна вам, Марья Степановна!

– Валя с фронта прислал. У них там всего вдосталь…

– Не знаю, как вас и благодарить… Впрочем, что ж я!.. Ах, какая глупая… Хотите полпудика масла по рублю?

– Еще бы не хочу! Где это вы умудрились?

– Железнодорожник один знакомый с сибирским экспрессом полтора пуда мне презентовал… Уж мы вот сколько времени жарим и печем… Замечательное масло…

– Возьму, обязательно возьму… А уж я, так и быть, уступлю вам сотню яиц… Да какие яйца… киевские! Иван Никитич на днях в Киеве был, там какую-то спекуляцию сделал, ну и прихватил с собой три ящика яиц…

– Душечка, дайте я вас расцелую. Моему Жоржу доктор прописал по утрам выпивать пяток яиц всмятку… А где их нынче достанешь?! Сплошная фальсификация… А я пред вами виновата… Мука у меня была… Капитолина Сергеевна как-то позвонила: ей откуда-то десять кулей привезли. Она мне куль и уступила… С хлебом теперь трудно, мы и печем дома. Почти всю муку израсходовали, и теперь мне прям неловко, что я о вас тогда не вспомнила.

– Не огорчайтесь, Нина Петровна. С мукой мы великолепно устраиваемся… И пустяки, в сущности, платим.

– Например?

– По сотне за мешок. У булочника Закачуева.

– Какая дешевизна… Дайте мне, милочка, адресок…

– В следующем антракте. Идемте садиться. Уж началось…

На сцене в это время изображались переживания населеВ. Руга, А. Кокорев ния, засевшего в осажденной крепости. Размалеванные статисты из-за картонных стен протягивали исхудалые руки и жалобно вопили.

Мария Степановна скорбно взглянула на Нину Петровну.

А Нина Петровна, откликаясь на этот взгляд, со вздохом молвила:

– Все равно, как мы с вами, несчастненькие…»

Этот фельетон был опубликован 23 февраля 1917 года. В тот день в Петрограде началась Февральская революция.

Жилищный вопрос

Всем доступно! Квартиро-канкан:

Не квартиры, ей-Богу, а сахар!

Восемь тысяч за старый диван,

Восемь тысяч за шахер и махер.

Саша Черный

В «Москве повседневной» мы довольно подробно рассказывали о сложившейся в начале XX века системе найма квартир и комнат. В первый год войны она продолжала действовать практически без изменений. Единственное, что ее отличало от довоенного времени, – к концу дачного сезона в городе наблюдалось непривычно большое количество свободного жилья. В августе 1914 года, при обсуждении вопроса о размещении в Москве раненых, газеты сообщали, что полиция обнаружила около 1500 пустующих квартир.

Однако ровно через год пресса отметила возникновение в Москве жилищного вопроса. Например, корреспондент «Утра России» писал о новом явлении:

«Приезжие в Москву начинают испытывать затруднения с наймом помещений. Цены на номера в гостиницах и на меблированные комнаты сильно поднялись. Помесячно комнат почти нигде не сдают, так как при огромном наплыве приезжих посуточная плата гораздо выгоднее для содержателей номеров. Помесячно можно нанять лишь комнаты в частных квартирах. Но и они вздорожали процентов на пятьдесят. Начавшийся съезд в Москву учащейся молодежи и наплыв беженцев из занятых неприятелем городов угрожают до крайности обострить жилищный вопрос. Пора бы озаботиться какими-нибудь мерами, например нормировкой цен, содействием тому, чтобы дачи вокруг Москвы приспособить под жилье на зиму, сохранив дачные поезда и т. п.».

Московские власти отреагировали соответствующим образом: было запрещено повышать квартирную плату свыше установленного предела. Понятно, что это не способствовало укреплению дружеских отношений между домовладельцами и квартирантами. Характерный для того времени диалог с квартирной хозяйкой привела в воспоминаниях Н. Я. Серпинская:

«– Я должна вам сказать, – визгливо закричала хозяйка, – что не могу заниматься благотворительностью. Я держу вас задаром, 50 рублей теперь ничего не стоят, я кормлю прислуг, а сейчас все так дорого!

– Мне нет до этого дела!

– Ну, у вас куры денег не клюют!

– Я прибавлю вам десять рублей на прислугу, и оставьте меня в покое».

Мемуаристке повезло, что у нее за комнату было заплачено сразу за несколько месяцев вперед и ей не надо было метаться по городу в поисках пристанища. Москвичам, которым понадобилось жилье, приходилось гораздо труднее, потому что изобретательные домовладельцы нашли разные способы обходить запрет на повышение квартплаты. Некоторые из них описал автор фельетона «Квартиролог», опубликованного на страницах вечерней газеты «Время» в апреле 1916 года:

«Это – вроде мартиролога. Только еще хуже.

Нигде и никогда не дожидались весны с таким нетерпением, как в Москве в эту зиму. Москва переполнена; всю зиму москвичей мучил ужасный квартирный голод.

Ждали весны. Многие должны разъехаться весной, и квартиры освободятся. Расчет был правильный, но только до некоторой степени.

Ожидавшие не учли того микроба спекуляции, который теперь в воздухе. Весна – время микробное; спекуляция с квартирами приняла невероятные размеры.

Показались листочки: зеленый дым на деревьях и такие кроткие розовые листки у ворот и около подъездов. И другие вестники весны: объявления в газетах. Крупными буквами “квартира”, и затем помельче – “передается”.

Не “сдается”, а “передается”. Это теперь обычная форма такого рода объявлений.

Мирные московские обыватели превратились в настоящих акул; перед их алчностью бледнеют даже истинно-промышленные аппетиты. Сколько изобретательности они проявляют!

С трудом дождавшись весны, я начал правильную охоту за розовыми билетиками. И вот несколько примеров из моего квартиролога.

Объявление: квартира три комнаты, все удобства… Указан номер телефона.

Звоню. Это было нелегко сделать: телефон занят и занят. Взыскующие квартиры его осаждают.

– У вас сдается?..

– Да. Только условие – вы должны купить мебель. Квартира на Знаменке – тысяча рублей в год; мебель – четыре с половиной тысячи.

– Три комнаты и столько денег? Какая же у вас там обстановка? Из литого золота?

Отправился посмотреть на эти вещи. Купить я их не могу, но хоть взглянуть любопытно. Буль, Жакоб?

Сухарева башня, самая беспримесная. Красная цена этому добру, даже если бы оно было новешеньким, четыреста целковых. Только для видимости, для “закрасы” поставлено плохонькое пианино.

А хозяйка стонет:

– Ах, я так измучилась с этой квартирой! Ежеминутно посетители… хочу поскорей развязаться и – отдыхать. Раньше я обычно жила летом на дачке в Кунцеве, а теперь собираюсь в Крым…

Оно конечно… После такого заработка и в Крым можно!

Почтенная особа еще не уехала. Объявление об этой квартире продолжает регулярно печататься в газетах. Как ни велика нужда в пристанище, но вряд ли отыщется охотник отправлять эту ловкую даму в Крым на свой собственный счет для поправления нервов.

Еще квартира. Хозяин ее собирается на кумыс.

И выдумал для этого такую комбинацию.

Мебели он не продает. Вы обязаны взять ее напрокат на три месяца. Квартира стоит в месяц 60 рублей, а прокат мебели 90.

Из простого сопоставления этих цифр вы можете видеть, что это такое. Кроме того, вы обязаны заплатить все деньги за три месяца проката вперед.

Кумыс этому господину будет обеспечен. Вдобавок он избавляется от необходимости помещать свое имущество в склад и платить за хранение.

А вернувшись, он получит свое имущество обратно, по инвентарному реестру.

Комбинация недурная; какого-то карася этот господин поймал. Розовый листочек с ворот сорван. Я искренне пожалел того, кто попался на эту квартирную приманку: должно быть, очень ему туго приходилось.

Третий листочек. И третья комбинация.

Самая удивительная.

Показывают вам квартиру. Цена недорогая. Мебель не продается и не “прокатывается”. Как будто все благополучно, но я не верю своему счастью. И думаю, в чем же тут секрет? Он не заставляет себя долго ждать.

– А шляпное заведение вы берете?

Я остолбенел.

– Шляпное заведение? Какое? На что оно мне, сударыня?

– Извините, в таком случае мы не сойдемся. У меня тут целая мастерская на ходу.

И указывает на две деревянные болванки, стоявшие на подзеркальнике, с нацепленными на них сооружениями из соломы и перьев.

– Мастерская с солидной клиентурой. Пять тысяч.

– Но, сударыня, – восклицаю я с отчаянием. – Ведь я – не модистка!

А она резонно отвечает:

– Не могу же я бросить мастерскую на ходу? Вы можете же заниматься чем угодно, но я сдам ее только тому, кто купит мастерскую.

И еще, и еще случаи. Перечислять их скучно. Весна обманула все надежды бесприютных москвичей. И розовые листочки скоро будут приводить к неожиданному эффекту: увидевший их человек, нуждающийся в квартире, будет опрометью кидаться в сторону…»

Судя по свидетельствам современников, квартирными гешефтами занимались истинные профессионалы. Газеты, например, писали о некой одинокой даме, которая снимала в разных концах Москвы 18 квартир. Все они были обставлены «сухаревскими мебелями», но за прокат назначалась цена как за гарнитуры красного дерева.

На квартирную тему

– Скажи любезный, Синичкины у вас в доме живут?

– Точно так. А только это ни к чему…

– ?!!

– Они, значит, квартируют на шестом этаже, а подъемка испортилась, и вам туда не дойтить…

Скорее всего такого рода квартирные спекулянты действовали в союзе с домовладельцами или имели платных информаторов среди дворников. На это указывает то обстоятельство, что, едва успевали съехать с квартиры прежние жильцы, как тут же появлялись арендаторы-посредники. После беглого осмотра они вручали задаток, но предупреждали, что снимают жилье «для родственников». Вскоре в газетах появлялось объявление: «Передается квартира с мебелью». Адрес не указывался, только телефон, находившийся в собственной квартире предпринимателя.

Другим вариантом квартирных спекуляций, порожденных дефицитом жилья, было превращение многокомнатных квартир в доходные предприятия. В апреле 1916 года Городская управа наконец-то обратила внимание на протесты домовладельцев, которые никак не хотели примириться с тем, что квартиросъемщики в массовом порядке принялись сдавать комнаты по высоким ценам. По правилам, действовавшим в то время, все помещения, в которых сдается шесть комнат, считались меблированными комнатами и подлежали обложению налогом. Под давлением домовладельцев городская администрация решила внести поправку: отнести к разряду меблированных комнат те квартиры, в которых сдается больше трех комнат.

Жилищный кризис подстегнул цены на недвижимость в Москве, загнав их на немыслимый прежде уровень. Наглядной иллюстрацией служит история, рассказанная газетой «Раннее утро» в феврале 1917 года: некто К. купил дом в одном из арбатских переулков за 600 000 рублей, но всего через несколько дней ему предложили продать новоприобретенную собственность уже за… 900 000 рублей.

«К. колеблется, – сообщала газета. – Покупателям ответил:

– Подумаю.

В несколько дней 300 000 барыша… И это еще мало…»

При таких ценах настоящими богачами становились посредники, сводившие продавцов и покупателей недвижимости. Московский репортер не без зависти писал о мелких служащих, получивших в качестве комиссионных солидные куши. Один из них, конторщик с жалованьем 60 рублей, случайно узнав, что хозяева продают дом, нашел покупателя. Его участие в сделке было оценено в 57 800 рублей. Другой клерк, прозябавший в бедности, за такую же услугу был вознагражден 25 тысячами. «Не родись богатым, а… займись комиссионерством», – сделал вывод журналист.

Зимой 1916/17 года отношения между домовладельцами и квартирантами обострились до предела. Несмотря на приказ градоначальника – поддерживать в домах температуру не ниже 13 градусов, жалобы москвичей слились в сплошной вопль: «Помогите! Замерзаем!» Повсеместным явлением стали квартиры, где температура не поднималась выше 7–8 градусов. Керосиновые лампы, горевшие в жилищах круглосуточно, практически не помогали.

Не возымели эффекта также и наказания, установленные градоначальником за «замораживание» квартирантов: штрафы 100–300 рублей, тюремное заключение, высылка из Москвы на все время войны. Например, в доме Бахрушина в Козицком переулке в начале января не топили вообще. Не помогли ни протоколы, ни личный визит в контору домоправителя помощника пристава, приказавшего дать тепло в квартиры.

Дело сдвинулось с мертвой точки только после того, как управляющий И. Д. Орлов был оштрафован на 3000 рублей, а перед именитым домовладельцем замаячила реальная перспектива сесть в тюрьму.