Текст книги "Любовь? Пожалуйста!:))) (сборник)"

Автор книги: Владимир Колотенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Бывает, что я в два счета решаю какую-нибудь трудную его задачку, и тогда он вне себя от ярости.

– Да ты не важничай, не умничай, – орет он, – я и без твоей помощи… Я еще дам тебе фору!

На кой мне его фора?

Я выбираю момент, когда ему не до меня, и, прихватив с собой теплые вещи, лезу в нору. Выбираюсь из своего кокона наружу, на свет Божий. Природа гневно протестует: стужа, ветер, снежная метель… Повернуть назад? Нет уж! Никакими метелями меня не запугаешь. Каждый мой самостоятельный шаг – это шаг в новый мир. Прекрасно! Я иду по пустынной улице мимо холодных домов, под угрюмым светом озябших фонарей, навстречу ветру… Куда? Я задаю себе этот вопрос, как только покидаю свой лаз: куда? Мне кажется, я давно знаю ответ на этот вопрос, знаю, но боюсь произнести его вслух. Потом все-таки произношу: “К Лиле…”

– К Лиле!..

Своим ором я хочу победить вой ветра. И набраться смелости. Разве я чего-то боюсь? Этот маршрут я знаю, как собственную ладошку: много раз я бывал здесь, но всегда под присмотром Артема. Теперь я один. Мне не нужен поводырь. Мне кажется, я не нуждаюсь в его опеке. Я просто уверен в этом. Это я могу дать ему фору! В чем угодно и хоть сейчас!

– Привет, – произношу я, открывая дверь ключом Артема.

– А, это ты… Ты не улетел?

– Я отказался.

– От чего отказался, от выступления?

– Ага…

Отказываться от своей роли я не собираюсь.

Какая она юная, моя мама. Я никогда еще не видел ее в домашнем халате.

– А что ты скажешь своей жене? Она же узнает.

Разве у Артема есть жена? Я этого не знал.

– Что надо, то и скажу. Пусть узнает.

Не ожидая от меня такого ответа, Лиля смотрит на меня какое-то время с недоумением, затем снова спрашивает:

– Что это ты в куртке? Мороз на дворе.

– Да, – говорю я, – мороз жуткий, винца бы…

Потом Лиля уходит в кухню, а я, по обыкновению, иду в ванную и вскоре выхожу в синем халате Артема. Мы ужинаем и болтаем. Потихоньку вино делает свое дело, и я вспоминаю его веселящий дух. Бывает, я что-нибудь скажу невпопад, и Лиля подозрительно смотрит на меня. Я на это не обращаю внимания, пью свой коньяк маленькими глоточками, хотя мне больше нравится вино.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего, – я наполняю ее фужер, – а что?

Молчание.

– А где твое обручальное кольцо?

– Я снял…

– Оно же не снимается…

– Я распилил…

Не произнося больше ни слова, Лиля встает, молча убирает со стола, затем молча моет посуду. А мне вдруг становится весело. Какая все-таки удивительная штука этот коньяк. Я снова наполняю свою рюмку до краев и тут же выпиваю. И, чтобы избавиться от неприятного чувства жжения, тут же запиваю остатками вина из фужера. И вот я уже чувствую, как меня одолевает безудержно-неистовый хмель желания, а в паху зашевелился мерзавец, безмерно полнокровный господин…

– Что ты делаешь?

А я уже стою рядом и тянусь губами к ее шее.

– Что с тобой?

А я беру ее за плечи, привлекаю к себе и целую. Ее тело все еще как тугой ком.

– Ты остаешься?

– Да, – шепчу я, – конечно…

– Зачем ты снял кольцо?

– Да, – говорю я, – я решил.

– Правда?

– Я развожусь.

– Правда? И ты на мне женишься?

Я чувствую, как она тает в моих объятиях, беру ее на руки и несу, сдергивая с ее податливого тельца желтый халат… Несу в спальню… Потом мы лежим и молча курим. Мягкого света бра едва хватает, чтобы насладиться уютом спаленки, но вполне достаточно, чтобы видеть блеск ее счастливых глаз.

– Хочешь, – спрашивает она вдруг, – хочешь, я рожу тебе сына?

– Можно…

– Настоящего. Хочешь? А не такого…

Я не уточняю, что значит “такого”, я говорю:

– Ты же знаешь, как я мечтаю об этом.

– Ты, правда, разведешься?

– Я же сказал, – отвечаю я, беру ее сигарету и бросаю в пепельницу. И снова целую ее, целую… Это такое блаженство.

Ровно в два часа ночи, когда Лиля, утомленная моими ласками, засыпает, я только вхожу во вкус, встаю и, чтобы не разбудить ее, на цыпочках иду в кухню. Я не ищу в записной книжке Артема телефон Оли, я хорошо помню его.

– Эгей, это я, привет…

– Ты вернулся? Ты где?

– В аэропорту.

– Артем, я с ума схожу, знаешь, я…

– Я еду…

Я кладу трубку, одеваюсь и выхожу. Ну и морозище! Роясь в карманах папиной куртки, я нахожу какие-то деньги, и мне удается поймать такси. Я еще ни разу не переступал порог Олиной квартиры и был здесь в роли болванчика, ожидавшего Артема в машине, пока он… пока они там…

Теперь я ему отомщу.

Я звоню и вижу, что дверь приоткрыта… и вдруг, о, Боже! Господи милостивый! Дверь распахивается, и Оленька, Оленька, как маленькая теплая вьюжка, как шальная, бросается мне на шею и целует меня, целует, плача и смеясь, и плача…

– Ну что ты, родная, – шепчу я, – ну что ты…

– Я так люблю тебя, Артем…

Я несу ее прямо в спальню…

– Ты пьян?

– Самолет не выпускали, мы сидели в кафе…

– Артем, милый… Я больше тебя никуда не пущу, никому не отдам… Ладно, Артем? Ну, скажи…

Никакой я не Артем, я – Андрей!

– Конечно, – шепчу я на ушко Оленьке, – никому…

Потом мы набрасываемся на холодную курицу, запивая мясо вином, и, насытившись, снова бросаемся в объятья друг другу. Мы просто шалеем от счастья…

Наутро я в своей теплице. Весь день я отсыпаюсь, а к вечеру ищу куртку Артема. Я не даю себе отчета в своих поступках (это просто напасть какая-то), ныряю в свой лаз… Куда сегодня? Преддверие ночи, зима, лютый холод… Куда же еще – домой! Я звоню и по лицу жены Артема, открывшей мне дверь, вижу, что меня здесь не ждут.

– Что случилось? – ее первый вопрос.

Я недовольно что-то бормочу в ответ, мол, все надоело…

– Почему ты в куртке, где твоя шуба?..

Далась им всем эта куртка!

Затем я просто живу… В собственном, так сказать, доме, в своей семье, живу жизнью Артема. Я ведь знаю ее до йоточки. Пока не приезжает Артем. А я не собираюсь уступать ему место, сижу в его кресле, курю его трубку… Он входит.

– Привет, Андрей, ты…

Это “ты” комом застряет в его горле. Он стоит в своей соболиной шубе, в соболиной шапке…

– Как ты здесь оказался?

Что за дурацкий вопрос!

Входит жена, а за нею мой сын… Мой? Наш!..

Что, собственно, случилось, что произошло?

Я не даю им повода для сомнений:

– Андрей! – Я встаю, делаю удивленные глаза, вынимаю трубку изо рта и стою пораженный, словно каменный, – ты как сюда попал? И зачем ты надел мою шубу?

Я его проучу!

Артем тоже стоит, как изваяние, с надвинутой на глаза шапкой, почесывая затылок. Вот это сценка! А ты как думал! Это – судьба!..

Тишина.

Затем Артем сдергивает с себя шубу, срывает шапку…

Лишь на мгновение я тушуюсь, но этого достаточно для того, чтобы у нашей жены случился обморок. Она оседает на пол, и я, пользуясь тем, что Артем бросается к ней, успеваю выскользнуть из квартиры.

Ну и морозище!

К Оленьке или к Лиле? Куда теперь?

Я дал слабинку, и это мой промах. Я корю себя за то, что не устоял. Пусть бы Артем сам расхлебывал свою кашу. Чувствуя за собой вину, я все-таки лезу в свою нору. Да идите вы все к чертям собачьим!

Артем, я знаю, сейчас примчится…

И вот я уже слышу его шаги…

– Ах, ты сукин сын!..

Я пропускаю его слова мимо ушей. Это – неправда!

– Ты ничтожество, выращенное в пробирке, жалкий гомункулюс, стеклянный болван!

Ну, это уж явная ложь. Какое же я ничтожество, какой же я стеклянный? Я весь из мяса, из плоти, живой, умный, сильный… Я – человек! Я доказываю ему это стоя, тараща на него свои умные черные глаза, под взглядом которых он немеет, замирает, а я уже делаю пассы своими крепкими, полными какой-то злой силы руками вокруг его головы, у его груди… Через минуту он как вяленая вобла. Я беру его под мышки как мешок, усаживаю в кресло и напоследок останавливаю сердце, а вдобавок и дыхание. Пусть поостынет… У меня, конечно, целая куча вопросов – как, скажем, переключть работу его вялого тела на анаэробное дыхание или как активировать цепь цитохромов в его печени, или какую точку меридиана сердца стимулировать если вдруг?..

Если что? Что «вдруг»-то?

Я не могу спросить это у папы, ни у папы, ни у нашей мамы…

Ни у Лили, ни у Оленьки…

И тогда я стремглав спешу к компьютеру: клюк, клюк… Клюк, клюк, клюк… Вот!.. Ахха, ясно-ясно… Я так и думал!..

И вот я стою у его гроба, никому не знакомый господин с котелком на башке…

Откуда он взялся, этот котелок, на который все только и знают, что пялиться. Дался им этот котелок! Зато никто не присматривается ко мне. Даже Оленька ко мне равнодушна. А как она убивается по мертвецу! Я просто по-черному завидую ему. Ладно, решаю я, пусть живет. Мне ведь достаточно подойти к нему, сделать два-три пасса рукой, и он откроет глаза…

Подойти?

И все будет по-прежнему…

Подойти?

А как засияют Оленькины глазки, как запылают ее щечки от счастья.

Представляю себе, как я заявлюсь потом к Лиле, к Оленьке… После похорон! Вот будет потеха-то!

Я снимаю котелок и, переминаясь с ноги на ногу, стою в нерешительности, затем выхожу на улицу, где такое яркое веселое солнце и вот-вот уже грянет весна, швыряю котелок куда-то в сторону и ухожу прочь.

Зачем мне этот котелок?

Ожидание Пенелопы

…– завтра, – орет он в трубку, задыхаясь от радости, – завтра вылетаем!… Знаешь, что я тебе купил?

– Ты купил?..

– Последний рейс, – орет он, – из Шереметьево!..

– Не ори ты так! Ты с ума сошел?

– Да!.. Да!.. Да-да-да!..

– Что ты мне купил?

У нее четвертого день рождения.

– Это сюрприз…

Пусть она знает, что ради нее он готов…

Конец июня, жара адская!.. Скоро четвертое…

Они давно планировали уехать из душной Москвы куда-нибудь к морю. Этот чертов проект его замордовал и держал, как капкан. И вот час тому назад ему удалось уговорить этих туповатых бразильцев. Они тотчас пригласили его в свое Рио.

– Вы увидите рай!.. Вы бывали в Рио? Нет?!!.. Вы не жили… (На испанском или какой у них там?)

Можно было бы и в Рио, но там ведь эти вечно улыбающиеся радушные зазывалы в сомбреро затаскают по своим карнавалам, затискают… От них и тут жизни нет!

– Я не готова никуда лететь, ты же знаешь…

– Я тебя подготовлю…

Средиземноморский круиз, надеялся он, сблизит их, наконец, и положит конец всем недомолвкам. Ах, если бы она могла только знать, какой он преподнесет ей подарок!

В Афинах она успела на часок затащить его в музей Акрополя.

– Смотри – это та самая Ника! Развязывающая сандалию. Чудо, правда? Мне всегда казалось, что на ней не эта тонкая туника, а свадебное платье… Тебе не кажется?..

В Никосию они прилетели, когда солнце уже скрылось за горизонтом. Здесь жара была не так жестока. И пока добрались до гостиницы, уже совсем стемнело.

Спали мертвыми…

Зато утро пришло золотое.

– Настенька, славная моя, поздравляю тебя…

– Ах, Андрей!.. Ты не можешь без своих сюрпризов…

– Не могу без тебя…

– Дай проснуться…

Первый такой день всегда падает в пропасть чудес: ой, а это что? А это, смотри!.. Собственно, ей тут все до боли знакомо, и этот его сюрприз – она с детства здесь не была – вызвал у нее поток слез.

Ах, ты моя островитянка!…

Боже, как все здесь изменилось! Сколько ж лет-то прошло?..

После праздничного и нешумного ужина тет-а-тет они снова бродили…

– Спасибо тебе, милый, знаешь, ты так угодил…

– Я сперва хотел подарить тебе Рио, а потом вдруг вспомнил: остров! Остров!.. Ты просто бредила своим островом…

– Да!..

Придя в номер, он тотчас полез в сумку.

– Вот… это тебе…

– что это?

– Посмотри, раскрой же!

– Какое колечко! Ах, ты мой… Слушай!… Это же!…

Он ждал этой ночи, как узник свободы…

– Ты делаешь мне предложение?

– Да, будь так добра…

– А там что, в коробках?

– Сюрприз…

С тех пор, как они познакомились прошла тысяча дней. Он ни разу к ней не прикоснулся. Разве что прогулки рука в руке. Поцелуи… Разве что в щечку…

Ей к тому времени было уже девятнадцать, исполнилось в июле, четвертого…

И вот здесь, теперь… Он любил мечтать…

– Ой, у меня кружится голова…

– Ты примерь, хочешь?

– Очень!..

– Поцелуй меня.

– Ладно…

Она чмокнула его в щечку.

– Примерять будешь?

– Даже не знаю.

Она надела на палец колечко: как раз впору!

– Как ты узнал мой размер?

– Хм!!! Ну иди же ко мне.

– Не сегодня, ладно?

Он как-то кисло улыбнулся и сглотнул слюну.

– Не сердись, а? Хочешь я расскажу тебе легенду?..

– Ты же знаешь, чего я хочу.

– Вот послушай…

Он слушать не хотел. Какие легенды?!!

– Ты пойми, – остановила она его, – я жду…

Они познакомились в вагоне метро. Он уже сто лет не ездил в подземке, но в тот день… Да что-то там не сложилось с машиной, дикие пробки, он мчался на свидание с Ингой… Он просто бросил машину посреди дороги и сначала бежал… Затем нырнул в зев подземки, лихорадочно соображая, что если одну остановку проехать до Кировской, там – рукой подать до… Там ждала его Инга… Ингу он любил без памяти и боялся не успеть…

Был как раз час пик – сумасшедшая давка. Вагон – бочка! Ему удалось втиснуться… Как-то задом, бочком…

Вагон – бочка с тюлькой!..

– Вы выходите?

Он же только зашел!

– Разрешите…

Он не мог даже оглянуться. Потом-таки развернулся: глаза!!! Это был такой удар по глазам, что он даже прикрылся свободной рукой. Он увидел глаза, которые смотрели на него снизу вверх и рука его, до сих пор искавшая поручень, просто рухнула, как Дамоклов меч. На его же голову! Поезд шел, вагон покачивало из стороны в сторону, и они качались вместе с вагоном. Стиснутые безжалостной толпой и, как потом оказалось, самой судьбой, прижатые друг к другу лицом к лицу, как Ромео с Джульеттой, лишь мгновение они смотрели друг другу в глаза. Ах, какие это были глаза! Звон ненависти исторгали ее зрачки, а белки просто слепили! Только миг! Но этого мига с лихвой хватило, чтобы сразить наповал. Его меч-рука безвольно лежала теперь на его же голове, и было ясно, что он, этот меч, не поднимется ни на какую защиту. Зато колом встал вопрос: ты убит?!! Ответа не требовалось: в глазах случилось вдруг затемнение и они поплыли, дернулся безвольно кадык, а ноги – горели жаром. Он впервые тогда узнал что такое пожар тел. Горели не только ноги – грудь, живот и особенно его низ… Там такое творилось! Он никогда в жизни не знал, что такое бывает! И она, вот что важно, ни единым движением не противилась. Ничему! Она так и не выставила перед собой рук, как это делают, изолируясь от толпы. Ее защитный кокон был разрушен его вторжением, и она сначала была бешено этим возмущена. А какие молнии ненависти метали ее глаза! Между ними была только его белая шведка с оторванной пуговицей на животе и ее коротенькая прозрачная блузка, которая ну никак не прятала ее пупок… Он не мог видеть этот пупок, он чувствовал его собственной кожей. Ее кожу у ее же пупка…

– Извините… такая давка…

Она даже не подняла глаз.

Выходя из вагона, он предложил ей руку и она подала свою. До своей станции, где ждала его Инга, он, конечно же, не доехал. А как бы он смог?!. Ведь его просто вынесло из вагона! Они стояли на эскалаторе, он не выпускал ее руку. Она подняла глаза:

– Меня ждут, – сказала она и высвободила руку.

Он только пожал плечами.

– Мне туда, – сказала она, сворачивая в переход.

Он шел рядом.

– Пить хочется, угости меня чем-нибудь… Вон хоть этим, смотри – «Слезы Пенелопы».

Они пили какую-то шипучку, он смотрел на нее, а она рассматривала снующих в обе стороны людей.

– Не провожай меня, – сказала она, когда они вышли из здания станции.

– Конечно, – сказал он и попробовал улыбнуться.

Она успела пройти лишь несколько шагов, когда он догнал ее:

– На. Позвони… Как тебя зовут?

Он протянул ей визитку. Она прочитала.

– О, кей! – сказала она, – Анастасия…

И пошла, не оглядываясь.

«Настя! Как пощечина!», подумал он.

– Позвонишь? – крикнул он ей вдогонку.

Она сделала вид, что оглохла.

Он не стал искать Ингу. Она тоже обиделась.

А Настя позвонила на третий день.

– Привет, это я…

Он был на седьмом небе от счастья. Хорошо, что к Инге тогда опоздал.

Потом были прекрасные дни. Иногда он вдруг замечал в ее черных, как южная ночь, дивных глазах тень печали.

– Что-то случилось?

– Нет! – радостно объявляла она, но глаза выдавали грусть.

Она затаскала его по выставкам и музеям. В греческом зале она просто млела. У нее разбегались глаза:

– А вот, ты только глянь!..

Он смотрел на мраморный кусок чьей-то ноги, камень, как камень, затем на какие-то черепки с полуголыми атлетами на колесницах, тела без голов или с откушенными временем носами, она вся дрожала.

– Ага, вот… Ты только посмотри!..

Он кивал и глубокомысленно молчал, слушая ее короткие пояснения.

– А у нас там, дома… Ой, знаешь…

Оказалось – она гречанка, дочь Эллады…

Ему пришла в голову мысль: он недавно читал Дюрренматта, как «Грек ищет гречанку». Ну так, ничего особенного. Все когда-то кого-то ищут. Бывает, что и находят. И не всегда. Он, считал, что ему повезло: он нашел ее, свою гречанку, хотя никакой он не грек. И не турок – москвич.

– Как-нибудь я тебе расскажу, – сказала она.

– Ладно.

– Хочешь – даже сейчас…

– Если хочешь…

Время шло…И они, казалось, не могли налюбоваться друг другом.

Ингу он забыл.

И вот опять этот долгожданный день, июль, жара, и ее четвертое… День рождения!

Ей уже двадцать. Завтра. А сегодня… Он решил, что встреча с Кипром, ее родиной, будет самым лучшим подарком. И вот там-то… А где же еще?!! Ей просто некуда будет прятаться…

Она был вне себя от радости: родина!.. У нее не просыхали глаза. Теперь она таскала его по Кипру, как по собственной квартире.

– А вон там был наш старый кипарис… И его спилили…

И глаза ее тут же слезились.

Два дня они просто валились с ног.

– Слушай, я хочу тебе рассказать…

– Давай завтра…

– А что там у тебя в коробках?

– Сюрприз.

– Еще один?

– Да.

На третий день к ночи он просто выбился из сил… Терпение ему изменило и он решился на крутую атаку.

– Нет, – сказала она, – давай завтра… Хочешь я расскажу тебе историю Трои…

– Я прогуляюсь, – сказал он, оделся и вышел.

Прогулки на морском трамвайчике на почти безлюдные острова приводили ее в восторг.

Безлюдье ей нравилось.

Ей нравились воспоминания о своем детстве. Она закрывала глаза и неподвижно сидела часами. Или лежала, вытянув свои красивые ровные длинные ноги. Как в летаргическом сне. Потом вдруг вскакивала:

– Бежим!

– Куда?

Он едва за ней поспевал. Его поражало, как она прыгала с камня на камень, как горная козочка, тонкое платьице трепетало на ней, как флажок на ветру, а глаза горели…

– Настя, подожди…

– Догоняй!…

Она резвилась, смеялась и прыгала, белотелая бестия со своей фиолетовой золотой рыбкой на левом плече… Потом вдруг грустнела – чернее тучи…

И потом усаживалась на теплый камень, обняв ноги руками, и думала-думала, сама себе улыбаясь и хлопая длинными влажными ресницами. Когда скупая слеза ползла по щеке, она слизывала ее розовым язычком.

– Почему ты плачешь?

Она не могла вымолвить слова, только время от времени глотала слезы.

– Хочешь я тебе расскажу…

О чем таком невероятном она хотела ему поведать?

– Понимаешь, я…

– Ты словно чего-то ждешь?

– Да! – радовалась она, – ты меня понимаешь?

Он кивнул. Но отказывался понимать.

– Идем уже…

– Давай еще посидим…

– Поздно…

Однажды она начала рассказывать какую-то историю, но слезы задушили рассказ.

Новый день приносил новые впечатления. Конечно же, она была бесконечно благодарна ему за такой подарок!

– Спасибо тебе… Ты прости меня…

– Да ну… Что ты…

Она чувствовала себя перед ним виноватой. В чем?

– А знаешь, бывает, что к берегу здесь прибивает тихой волной целую амфору, а в ней зерна, представляешь, которым тысячи лет. Брось его и оно прорастет! Возможно, они слышали звуки арфы, на которой играл сам Орфей… Хочешь, я расскажу тебе одну легенду?

Прошло уже дней пять или шесть. Его заветная мечта – добиться ее, овладеть ею, взять – пока оставалась мечтой. Это злило его, но он понимал, что выбора у него нет: не будет же он брать ее силой.

– Это было миллион лет назад… Так давно, что никто не знает когда…

Она уже несколько раз начинала свой рассказ, затем вдруг прерывала и сидела в задумчивости. И ему приходилось слушать стрекот цикад.

– …юношу звали Аристо, он был златокудр, белолиц и голубоглаз… Вот как ты…

Господи, сколько этих легенд сидит в этой маленькой красивой головке, думал он.

Он притворялся, что слушал, а сам думал, как бы к ней подобраться поближе.

Каждый вечер она начинала свой рассказ снова и снова и дошло уже до того, что он просто вскакивал и убегал в ночь. Она оставалась в номере, и когда он возвращался, уже спала. Он даже стал прикладываться к бутылке. Чтоб хоть как-то уснуть.

В Кирении ему удалось задать свой вопрос:

– Мы хоть сегодня ляжем пораньше?

Она посмотрела на него и промолчала, затем произнесла:

– Ты же не хочешь меня слушать. Ты просто не слышишь меня. Пойми…

Он не хотел уже ни ждать, ни понимать.

– Я хочу рассказать тебе прежде..

Он решил ей все высказать: может, это поможет? Что-то говорил, говорил…

– Ты каждый день меня кормишь этими тысячелетними зернами.

Потом согласился:

– Ладно, давай рассказывай про своего златокудрого юношу…

– Правда?! Он похож на тебя, только…

– Что?

– Слушай же… Ты сегодня, как Аполлон Бельведерский. Я люблю его очень! А ты?

Она посмотрела на него, он улыбнулся. Он никогда к мужчинам никакой любви не испытывал, даже к таким красавцам, как сам Аполлон.

Был тихий прохладный вечер. Она сидела на постели, укутав себя простыней, обхватив руками колени и задумчиво смотрела в открытое окно на темнеющее на глазах море.

– Как-то к берегу, – начала она, – прибило волной ту самую амфору… Ни единой трещинки, ни щербинки… Она была цела-целехонька… Только вход в нее был накрепко запечатан золотой фольгой. Ты мня слушаешь?…

Он кивнул.

– Тонюсенькой такой, как высушенный листик фиалки. Ты засушивал в детстве цветы?

– Никогда. У меня был свой танк! На колесах, правда…

– В те времена золото было еще большой редкостью, и стоило баснословных денег.

– Денег тогда еще не было.

– Не было, верно, но золото было на вес золота, понимаешь?

Она посмотрела на него и улыбнулась. Он кивнул: понимаю.

– Нашел ее юноша, – продолжала она, – ту самую амфору… Взял ее бережно в руки и оглянулся – на берегу никого. Фольга так сверкнула в глаза, что он чуть не выронил амфору. Боль молнией пронеслась по телу. Юноша, его звали Аристо, резко поднял ее над головой и хотел разнести вдребезги… «Не разбивай ее». Аристо оглянулся – никого рядом не было. Кто это, чей это голос?!. Вдруг его осенило: с ним говорил его Бог. Он даже вжал голову в плечи. «Слушай же, – сказал Бог, – если ты ее разобьешь, ни одно зернышко из нее не прорастет. Ее нужно ласково распечатывать. Ты меня понимаешь?». Аристо кивнул. «И не торопись – нежно, ласково…Это – печать Бога». Аристо кивнул. Трепетно и как только мог нежно и ласково он прикоснулся к фольге и она сама, потянулась навстречу его ласке и нежности, и на его же глазах превратилась в золотое облачко, которое золотым дождиком оросило вокруг него пересохшую землю. Несколько капель попало ему на губы, и он их слизнул сухим языком. Он никогда такого вкуса не знал. Аристо перевернул амфору, и на его влажную ладонь упало зерно. Единственное! О каких же зернах говорил ему его Бог? «Тебе повезло». Аристо снова услышал Бога. «Это очень редкий подарок мой, я дарю его только достойным. Брось зерно в орошенную землю…». Он так и сделал. «Приходи теперь сюда завтра» – сказал Бог.

– Ясно, ясно, – сказал Андрей, – зерно проросло…

Она замолчала.

– Ну и что там потом? – нетерпеливо спросил он.

Она не ответила.

Наступила тишина.

– Все? – спросил он.

Она не ответила. Пришла ночь, и она рано уснула.

В Новом Пафосе она просветила его в походах самого Александра Великого.

– И тогда он силой взял ее в жены. Он, правда, спал со всеми подряд, но по-настоящему любил только ее.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Он только пожал плечами: знаешь и знай себе.

А в Миносе она проповедовала ему культ Быка.

– Представляешь погибла целая цивилизация…Это покруче твоей Этны.

Он согласно кивал.

– Я вообще-то Крит не очень люблю, тут как-то пыльно, сухо, жарко и голо… Вот у нас там…

Большего счастья, чем бродить по истории своей родины она и знать не хотела! А тут еще – его предложение! И ему было лестно слышать так часто произносимое ею: «Я тебе так благодарна!».

Километрах в тридцати от Ларнаки ей вдруг вздумалось забраться на самую высокую гору. Он, пыхтя, лез за ней. У стен монастыря Ставровуни она отдышалась и потом вдруг запела.

Он никогда прежде не слышал, как она пела.

Это было прекрасно.

Ему показалось, что пела сирена: он просто терял сознание и у него слипались глаза.

– Вот точно также ждала его и Пенелопа, – сказала она.

– Кого?

– Единственного…

Она произнесла это просто, затем продолжала:

– Этот монастырь построили по приказу Елены, матери императора Константина, той самой, кто подарила ему кусочек чудотворного креста, на котором был распят сам Иисус… Ты любишь Иисуса?

Он промолчал.

– Говорят, кто к нему прикасался, тот сам мог сотворить себе чудо.

– К Иисусу?

– К кресту.

– Слушай…

– Что?

– Ничего…

У него просто не было слов. Еще день пропал. Затем она долго по-гречески говорила с каким-то отшельником. Он стоял рядом, ждал, ни слова не понимая. Он только видел, как этот хилый уродец заглядывался на ее почти не прикрытую грудь и время от времени рылся под своей драной накидкой в своем поганом паху.

– Ты говоришь по-гречески? – спросил он, когда они уже спускались вниз.

– Пф!.. По-английски, немецки, испански, французски и итальянски… И даже, представь себе, по-турецки… Qudusque tandem! До каких же пор, наконец! Это итальянский, Цицерон против Каталины. Или вот: Lascia le donnę е studia la matmat.ica, что значит: брось женщин и займись математикой! Это тоже по-итальянски.

Он не понимал: это был намек?

От этого ее «пф!» его кожа бралась пупырышками.

– Ты весь дрожишь…

Он не мог держать себя в руках, злился, сам не понимая причины. Или понимая…

– Не злись, – говорила она, – ну, пожалуйста…

– Я в отчаянии…

– Ну что ты! Хочешь, я тебе доскажу про ту…

– Я уже знаю каждое твое слово про твою амфору.

– Ты не знаешь конца.

– Конец у всех одинаковый. И я чувствую, что и мой приближается.

– Ну, пожалуйста, не говори так… Идем лучше я покажу тебе чудо!

Они возвращались в гостиницу поздно вечером. Он был чуть живой, а она никогда не уставала. И откуда, удивлялся он, в этом маленьком хрупком изящном тельце столько неутомимой прыти?

– Хорошо, я расскажу тебе, чем все там кончилось.

Ему некуда было деваться. Она призадумалась и продолжала:

– Аристо не мог дождаться утра, и уже с первыми лучами помчался к тому месту, где упало зерно. И, О Боже! Перед ним стояла распрелестная раскрасавица, черноглазая, белолицая, тонконогая и лишь легкая прозрачная белая туника прикрывала одно плечо, а второе – сияло своей белизной и атласностью… Она была, знаешь, ну прям… вся такая… Глаз не отвести…

– Такая как ты…

– Да. Как я… Точь-в-точь… Тебе нравится?

– Что?

– Легенда.

– Ты – да! – сказал он и потянулся к ней рукой.

А она только убрала плечо. Наступила тишина.

– Все? – спросил потом он.

Она не ответила.

На седьмой день он раскрыл коробки и пока она спала, положил рядом с ней ее свадебное платье. Этой уловкой он хотел положить край всем страданиям юного Вертера. У него, считал он, это был последний шанс. И сколько же можно водить его за нос?!

Он дождался, когда она откроет глаза.

– Привет…

Она улыбнулась ему своей славной улыбкой.

– Ой! Что это?

Теперь улыбался он.

– Вот! Твое платье, – сказал он и торжественно добавил, – свадебное…

– Ой! Правда?!!

Конечно же, она была ошеломлена!

– Милый Андрей, я так рада! Слушай, ты у меня просто прелесть!.. Ну, ты просто… знаешь!.. Господи, красота-то какая!.. Это мне?

– Кому же еще?

– И фата?

– А то!!!

Ну, теперь-то ты, что мне скажешь? Только вздумай меня отпихнуть!

– Я так рада! А ты?

– Хм!..

– Ты делаешь мне еще одно предложение?

Он чувствовал себя живым Аполлоном Бельведерским.

– Хочешь, я за это тебе расскажу…

О, Мой Бог!!!

– Собственно, ты уже все знаешь. И знаешь, чем там все кончилось?

– Ясно чем: они поженились.

– Они долго жили и умерли в один час.

– В один день!

– И час…

Она все еще лежала с закрытыми глазами, ее свадебное платье лежало рядом…

– Хочешь примерить? – спросил он.

– Не сегодня…

У него задрожали руки.

– Я пойду, пройдусь, – сказал он.

– Как хочешь, – сказала она.

Прошел еще один день… Он считал – пропал! Он был в полном отчаянии: что такое он должен сделать, чтобы она забыла про свою амфору и своего Аристо? Как выбить из ее умной головки эту дикую блажь? Он не понимал, как можно так долго жить какой-то воздушной иллюзией!

После обеда она прилегла, а он ушел к морю. И сидел там в раздумьи, слушая шелест волн.

Только к вечеру он вернулся в номер. Он был пуст.

– Эй, ты где?

Он нашел ее на берегу. Она сидела на том самом камне, где вчера она пела, и казалась статуей. Слабый ветерок шевелил ее черные волосы и, казалось, что эта черная статуя оживала. Было так тихо, что слышно было, как о чем-то своем перешептываются даже камни.

Она тоже не пела. И казалось, что это она говорит с камнями.

– Что ты делаешь?

– Тише, пожалуйста…

Он присел рядом и ждал, пока они наговорятся. Но она теперь только слушала.

– Ты меня так и не расслышал, – сказала она и взяла его руку.

Весь вечер они молчали, и он не осмелился ничего предпринимать. А наутро вдруг заявил:

– Завтра вылетаем…

– Правда?

Она даже обрадовалась.

– Какой же ты у меня молодец! Я бы не дожила до конца…

Он отказывался ее понимать!

– Я должна тебе все рассказать, – сказала она, – ты поймешь… ты же умница!

И впервые за вечер тепло улыбнулась ему.

– Ты послушаешь?

– Хорошо…

Она долго думала, прежде чем начать. День угасал. Они лежали рядом в траве.

– Знаешь… любовь…

Она сказала только эти два слова и снова умокла.

– А ты знаешь, что такое любовь? – вдруг спросила она.

– Я тебя люблю!..

– Ты потерпи, это пройдет…

Она произнесла это едва слышно. И добавила:

– Ты – милый… Это – славно… Ну, слушай же, слушай…

Она еще помолчала секунду, затем:

– В детстве я любила бродить одна вот по этим тропинкам… Как козочка, да… Я люблю одиночество… В нем там, как в раю… Было детство, красивое, праздничное… Я ж гречанка, ты знаешь… Я привыкла всегда быть одной, хоть любила родителей… И люблю… Там, в том детстве я каждый день ждала чуда, там все его ждут, верно?..

Она помолчала секунду, затем:

– Он был лет на пять старше меня… Мы любили взбираться вон на ту самую гору… И мечтать… Ты же любишь мечтать? Мы мечтали, что когда подрастем… мне было только семь, он был старше, вихрастый… Мы мечтали, когда и я вырасту – убежать… Найти совсем маленький островок и там жить… Представляешь? Ты не знаешь, какое это счастье!.. Там на том островке… Мы – знали… Мы ведь сами его создавали и уже лелеяли… Понимаешь?.. Он уехал с родителями на следующий год, и я вырасти не успела… И вон на той самой скале поклялись… что вернемся, и он тоже клялся… Это… Это как… Клятва детства – это ж на века… Ты пойми… Я ждала… Потом выросла… Мне было уже пятнадцать, и я была совсем взрослая, он – не возвращался…