Текст книги "Ленинградское время, или Исчезающий город"

Автор книги: Владимир Рекшан

Тулупы для поляков и Карлос Сантана на Дворцовой

«Ленинградское время» моего повествования застряло в середине 70-х годов прошлого столетия потому, что в процессе инвентаризации памяти возникают все новые и новые истории и реалии тех лет. Такое ощущение, что я разбираю архив и постоянно нахожу среди пыльных бумаг дорогие моему сердцу документы.

К середине 70-х мое поколение начало активно бракосочетаться. Постоянно приглашали на свадьбы, да и сам я женился. Некоторые совершали ритуал во Дворцах бракосочетаний. Такая пошла мода, поскольку открылись для этой цели дворцы на Английской набережной и на улице Петра Лаврова. Они и теперь совершают там свое богоугодное дело, но в 70-е это еще казалось экзотикой. По дворцам вперемежку с брачующимися ходили делегации иностранных туристов. Помню, женим первого заводилу нашей университетской компании Никиту Лызлова во дворце на Неве. Взволнованные жених с невестой стоят возле золоченых дверей. Мы с Олегом Савиновым пристроились с букетами в хвосте ожидающих. В руках у Олега костыль, на ноге гипс. Накануне он, ускользая от ревнивого мужа одной своей лирической знакомой, выпрыгнул в окно и сломал пятку. Вид у него в гипсе устрашающий. И тут к нам с вежливой улыбкой подходит женщина-экскурсовод и спрашивает:

– Вы не разрешите группе итальянских гостей поприсутствовать на церемонии? Им бы очень хотелось посмотреть, как русские делают это.

Олег соглашается моментально:

– Конечно, можно. Жених и невеста сочтут за честь.

Итальянская делегация – человек двадцать пять. На вид не светловолосые северяне-лангобарды, а темнолицые южане или даже сицилийцы, как мы их представляли из фильмов про мафию. Жених, невеста, родня брачующихся за спиной сицилийцев не видят… И вот двери распахиваются, звучит Мендельсон. В прекрасной дворцовой зале проходит церемония. Прочувствованные слова произносит депутат. Тут же внушительная шеренга мафиозов. Когда жених и невеста подписывают документ и поднимают головы… Помню выражение ужаса на лице товарища. После он, смеясь, рассказывал, что первой мыслью было: «Откуда эти кавказцы? Как я их за стол посажу? На какие стулья?..» В свадебном фотоальбоме сицилийцы остались навсегда.

Но дело не в свадьбах, а в том, как их использовали в рок-музыкальных целях. После разгрома Поп-федерации появилось много изобретателей, старавшихся проводить неофициальные концерты. А с залами была проблема. Одна из новых форм – проведение торжественных годовщин бракосочетаний. Из любителей рок-н-ролла находили женившихся год назад, и на их имя снималось обычно кафе-стекляшка. Помню, несколько раз проходил сейшен в районе метро «Площадь Мужества». Обычный рок-концерт, только со столами. На заказанные пятьдесят мест набивалось человек по триста. И все официально!..

А группа «Аквариум» продолжала медленно, но основательно делать карьеру. Одним из организаторов ее концертов был Андрей Тропилло. Спустя несколько лет он начнет всех тайно записывать в Доме пионеров. А пока «Аквариум» вернулся из Таллина и привез в Ленинград неизвестный у нас ансамбль «Машина времени». Условием своего выступления с «Аквариумом» Макаревич поставил покупку билетов до Москвы. Тропилло говорит, что он достал червонец, а остальные, мол, скинулись по рублю. «Машина» сразу поразила воображение слушателей. И стала ездить в Ленинград регулярно. Здесь «Машина времени» популярность себе и сделала.

Но в целом рок-музыкальный жанр находился в определенном кризисе. В Ленинграде на электрогитарах играли уже почти десять лет. Студенческий романтизм у первого поколения гитаристов проходил. Многие ступили в трясину быта. Половина энтузиастов гитары зачехлила, остальные стали устраиваться в официальные структуры. Во второй половине 70-х хороших музыкантов хватало. Целое поколение рокеров утонуло в кабаках, играя на «карася». «Карасем» назывался заказ за деньги. Хочешь послушать лезгинку – плати пять рублей. А после окончания официальной работы ресторанного оркестра – даже десять! Заказчики делились по категориям. Платили офицеры разных родов войск, морские и сухопутные, прося спеть про затонувшую лодку или что-нибудь иное, но в том же задушевно-патриотическом ключе. Южане заказывали национальные танцы с посвящением Ниночке или Зиночке. И со всем этим добром реально конкурировала песня «Ай шут ту шериф» – «Я убил шерифа» Боба Марли. Но стала она популярной после выхода альбома Эрика Клэптона «461 Ойшен бульвар».

Кто-то ушел на советскую эстраду. Двое моих старинных знакомых Михаил К. и Вова Ж. устроились играть в оркестре «Цирка на сцене». Барабаны и гитара. «Цирк на сцене» состоял из лилипутов. Дяди и тети были двадцатипятилетним музыкантам по колено. Впрочем, оркестру вменялось создавать музыкальный фон, а не бегать перед зрителями.

«Цирк на сцене» с ходу завезли в тьмутаракань, поселив в деревянной гостинице с удобствами в конце коридора. Михаил и Вова купили поллитровку, чтобы махнуть по стакану и завалиться в койки. Только они сели за стол, как в номер вошли два дяди-лилипута, которых поселили вместе с музыкантами. Увидев поллитровку, дяди достали «маленькую» и подсели к столу. Михаил и Вова, налившие уже по полному стакану, покраснели, не зная, сколько наливать лилипутам. Но те стали строжиться и требовать по стакану. Что ж, налили и им. Старший, сорокалетний акробат, произнес тост: «За успешные гастроли, молодые люди!»

Выпили залпом. Закусили огурчиками. Только Михаил и Вова стали задавать вопросы о цирке, как лилипуты сперва онемели, а после одновременно упали с табуретов на пол. Начался переполох. Вызвали скорую. Отправили лилипутов в больницу с алкогольным отравлением…

К чему я это вспомнил? Не знаю. Маленькие всегда хотят поставить больших на место. И вот что из этого получается. Хотя у одного моего знакомого был любовный роман с лилипуткой. Говорит, получилось хорошо. По крайней мере, оригинально.

Вообще ленинградская жизнь становилась все более и более буржуазной. Это я понимаю спустя десятилетия. Социализм разъедали не испытания и невзгоды, а мирная и вполне сытая жизнь. Многие выпускники вузов отказывались трудиться по специальности. По разным причинам: кому-то было неинтересно, а кто-то не видел перспектив на должности младшего инженера за мизерную зарплату. Советская сфера обслуживания была довольно хилой, услуг предоставлялось меньше, чем требовалось. Кое-кто из знакомых пошел работать страховым агентом. В начале 80-х и меня втянули в мелкое надувательство социалистического государства. Тогда я уже иногда пользовался отцовскими «жигулями». Но, закончив спортивную карьеру, полностью погрузился в литературную жизнь, оказавшись у финансового разбитого корыта. Так вот, я подъехал в переулок за Спасо-Преображенской церковью, там же возникли страховщик и работник ГАИ. Эта самая ГАИ начала загнивать еще в далекие советские времена. Составив преступную группу, мы зафиксировали наезд неизвестного транспорта на «жигули». Позднее я за эту уголовщину получил рублей семьдесят. Основную сумму поделили страховщик с гаишником. Работали у меня знакомые и на бензоколонках. Там тоже делались если не состояния, то значительные суммы.

Возможно, я такой порочный тип, к которому липла всякая нечисть. Хотя у меня складывалось впечатление, будто бы вокруг все чем-то промышляют. И эти люди странным образом в студенческие годы были почитателями группы «Санкт-Петербург». Один приятель проделывал аферы с кенийскими аспирантами. Кенийцы покупали у него иконы, а однажды заказали дюар с ртутью. Ожидая возвращения аспирантов из солнечной Африки, экс-студент хранил ртуть под кроватью. И через месяц облысел.

Ко второй половине 70-х в хипповую моду стали входить овчинные полушубки. Россия, как известно, родина не только слонов, но и шуб с полушубками.

На одной из дружеских пирушек я познакомился с бас-гитаристом прославленной тогда польской группы «Червоны гитары». Еще в конце 60-х я напевал их песни, а Витя Райтаровский написал мне слова одной. Эту мелодию Северина Краевского я помню до сих пор: «Не му в ниц. Не му вже правджива тва. Добже вем. Добжевем цито мивош правджива…» Как-то так пелось.

Пообщавшись некоторое время с музыкантом прославленного коллектива, я вдруг услышал вопрос: «Можешь ли ты, друг, достать тулуп?»

У нас старались достать джинсы, американские военные ботинки, а у поляков вошли в моду русские тулупы. Такие обычно носят сторожа. Удивившись, я вспомнил, что у брата Александра имелось нечто вроде тулупа с надорванным рукавом. На следующий день я поехал на концерт «Червоных гитар» в ДК имени Кирова. У меня из-под мышки торчал грязный и рваный тулупчик. Музыканты стали бурно обсуждать и спорить, кому достанется русский раритет. Продюсеру «Червоных гитар» вещица оказалась коротковатой, а бас-гитаристу как раз. Я хотел тулупчик подарить, но поляк в ужасе отказался и стал навязывать деньги. В итоге этой торговли наоборот я вернулся домой нетрезвый и с двумя сотнями рублей в кармане. Рыдающему продюсеру я обещал найти другой тулуп. И что самое интересное – нашел. Всех поляков одел в тулупы почти задаром, но все-таки за деньги. Если б пошел по этой дорожке, то теперь был бы ого-го где! Не знаю где… Но кто бы тогда написал «Ленинградское время»?

Где-то в конце весны 1978 года главная газета города, партийная «Ленинградская правда», опубликовала информацию о том, будто бы 4 июля, в День независимости США, на Дворцовой площади для укрепления дружбы народов пройдет концерт советских и американских артистов. С нашей стороны, мол, споет Пугачева, а с американской – Сантана. Карлос Сантана был, конечно, одним из любимых. По Ленинграду поползли радостные слухи, я же сразу сказал, что это чушь, никакого концерта не будет. К двадцати восьми годам я уже ко многому относился скептически.

Но и Сева Новгородцев по-вражьему Би-би-си 30 июня 1978-го заявил: «Четвертого июля, в День независимости Соединенных Штатов, в Ленинграде на Дворцовой площади должен состояться бесплатный концерт, в котором примут участие группы „Beach Boys“, „Santana“ и певица Джоан Баэз. По предположениям, зрителей может быть около двухсот пятидесяти тысяч. Запланировано, что английский кинооператор Дмитрий де Грюнвальд будет снимать это событие на пленку. Концерт финансируется известной джинсовой фирмой „Levi's Straus“, некоторые произносят ее как „Левис Штраус“. В Сан-Франциско по этому поводу уже и пресс-конференцию собрали, все выступали, говорили о развитии культурного обмена, о дружбе молодежи…»

Вражьи голоса я не слушал не по идеологическим, а по техническим соображениям: мой приемник «Ригонда» Би-би-си, «Голос Америки» и «Свободу» просто не принимал. Но многие знакомые ухитрялись ловить эти станции и со все большей уверенностью называли концерт Сантаны делом решенным. Особенно настаивал тогдашний приятель Юра Олейник. Он позвонил четвертого с утра и позвал присоединиться. Я же сказал, что пойду лучше в кафе «Сонеты» на улицу Толмачева и послушаю, как Корзинин и Желудов поют Клэптона.

Помню точно – день был солнечный, но не знойный. Когда я проходил от метро «Гостиный Двор» через Невский, минуя Зимний стадион и манеж Спортивного клуба армии, молодежь мне попадалась навстречу какая-то экзальтированная. А в кафе «Сонеты» тем временем осколки прославленной банды «Санкт-Петербург» занимались коммерческим искусством. Отпев положенный репертуар, музыканты начали наяривать тогдашние хиты. Главным хитом советского Ленинграда считался тот самый «Я убил шерифа». «Сонеты» не являлись кабаком в традиционном смысле – это было так называемое молодежное кафе. Тут лезгинку не заказывали. «Карася» музыканты ловили меньше, но эстетической радости получали больше.

Володя Желудов «Шерифа» пел здорово: «Тинь-тран-тран-тран-тран. Тра-та… Ай шут ту шериф…»

Приятели в пятый раз спели «Шерифа» и работу закончили, когда в «Сонеты» ввалился Олейник.

– Пока вы тут Клэптона, там Сантана! – сказал Юра.

Вид у него был возбужденный. Волосы всклокочены, на лбу уже подсыхал кровоподтек.

– Что у тебя с лицом? – спросил я.

– Это морячки-курсанты отвуячили ремнями. Они встали шеренгой, намотали ремни на кулаки и били нас бляхами возле коней Клодта.

– Кого вас? – удивился строгий Коля Корзинин, барабанщик.

– Тех, кто пошел требовать от «Ленинградской правды» Карлоса Сантану! – ответил Юра.

Музыканты разошлись, только мы с Николаем продолжали допрашивать Олейника. Юра нарисовал следующую картину.

Несмотря ни на что, к семи вечера на Дворцовую площадь стала подходить молодежь. Хотя никакой сцены на площади не построили, никакой звуковой аппаратуры не разместили, публика не расходилась. Вот как многие верили советским газетам! Целевая, как теперь говорят, аудитория стала обрастать просто зеваками и туристами. Толпа собралась внушительная. Но толпа без лидера, без конкретно проявленного желания, просто биологическая масса. Через некоторое время возникли милицейские «жигули», раздался мегафонный голос: «Граждане! Просьба разойтись! Никакого концерта не будет!»

При слове «концерт» некоторые граждане задергались. Милицейская машина прокатила туда-сюда и уехала, не добившись результата.

Еще через некоторое время со стороны улицы Халтурина, ныне Миллионной, показалась поливальная машина. Поливалка медленно проехала сквозь толпу, не добившись результата. А толпа становилась все больше, шевелилась, как инфузория. Но требований никаких не выдвигала. За годы советской власти эта самая власть полностью потеряла навык «работы» с уличными скоплениями сограждан. Тогда и спецподразделений типа ОМОН не было. Думаю, в тот момент в главных милицейских головах Ленинграда началась паника. Кто-то умный распорядился, и с той же Миллионной выкатилось уже целое подразделение поливальных машин. Они построились шеренгой и стали наступать на собравшихся. Толпа задвигалась. У нее, движущейся, появились вожаки. Через арку Генерального штаба многотысячное пассивное сборище фактически выдавили на Невский проспект и устроили невольную демонстрацию. Спонтанно возникшие лидеры придали движению смысл – идти к редакции «Ленинградской правды» с требованием концерта Сантаны. Невский в районе ресторана «Кавказский» успели перегородить автобусами. Но теперь уже организованный народ по приказу самопровзглашенных вождей просто поднял автобусы, отнес в сторону и проследовал дальше. Появившейся милиции и всяким курсантам постепенно удалось идущих впереди разбить на части. Одни устремились к Аничкову мосту, где их встретили охочие до мордобоя морячки. Других погнали через «Катькин» садик в сторону Фонтанки. Юра возбужденно рассказывал, что паникующие менты хватали всех подряд, засовывали в милицейские «бобики», отвозили в соседние кварталы, высаживали задержанных и возвращались за новым уловом.

– Вот и выходит, что я был прав. Сантана не приехал! – сказал я.

– Но это форменное безобразие, – пожал плечами Юра.

Мы втроем вышли из кафе «Сонеты». Белые ночи заканчивались, но было светло. Вокруг нервно струилась публика. Мы уже выпили по стаканчику сухого вина, и поэтому внешние факторы нас не особо смущали. И зря! Не успели мы приблизиться к Невскому, как на нас выскочила группа милиционеров. Олейник все понял и шмыгнул в подворотню. Меня и Корзинина погрузили в «бобик» и отвезли в милицейское отделение на улице Жуковского.

– Кто такие? Паспорта есть? – спросил на бегу лейтенант.

Мы пожали плечами.

– Тогда сидите здесь! И ни-ни!

Офицер убежал. Мы с Корзининым честно отсидели в коридорчике минут сорок, а милицейские чины продолжали носиться туда-сюда. Осмелев, мы на цыпочках вышли во двор милицейского околотка, обрели волю и разъехались по домам.

На следующее утро позвонил Олейник и рассказал о героическом продолжении вечера. С Невского, мол, народ вытеснили на соседние улицы. Затем по проспекту пустили троллейбусы. Упорные ленинградцы, выйдя из примыкавших к Невскому улиц, погрузились в троллейбусы, которые и привезли всех обратно на Дворцовую. Теперь уж на исторической площади собралось совсем неприлично много публики, поскольку к любителям Сантаны примкнули и провожающие белые ночи обыватели…

Юра продержался до конца. Где-то в час ночи с последними сотнями радикалов он прошел через Дворцовый мост к Петропавловке. Затем по Кировскому мосту «300 спартанцев» взяли курс на Смольный, сменив экономические требования на политические. На улице Воинова их окончательно рассеяли. Но репрессий не последовало. Ведь это «Ленинградская правда» постеснялась сообщить об отмене концерта, фактически став провокатором. Хотелось бы мне встретить тех, кто спонтанно встал во главе народной колонны. Знаю многих, кто так или иначе участвовал в манифестации, но народные вожди того вечера мне не попадались.

История показательная. Впервые с 1917 года именно рок-музыка вывела на улицы Ленинграда массу людей с хоть какими-то требованиями.

Минуло тридцать пять лет. За эти годы приходилось видеть мне и стотысячные манифестации. И разрешенные, и самостийные. И ОМОН, похожий на инопланетян…

Как-то я не поленился и посчитал… Выходит, допустим, возбужденная толпа на несанкционированный митинг или шествие. Не важна окраска митинга – важен факт. Тысяч пять граждан, к примеру, собирается под транспарантами, и в каждом гражданине веса килограммов 70 (5000 граждан умножаем на 70 кг = 350 тонн). Вот появляется человек сто … пусть не сто, а сразу тысяча выходит ОМОНов со щитами, дубинами, в шлемах, допустим, по сто килограммов в каждом (1000 человек умножаем на 100 кг = 100 тонн). Первые ряды митингующих или шествующих получают по башке, и все триста пятьдесят тонн бегут в страхе, не устояв перед массой в три с половиной раза меньшей…

Решение задачи элементарно, как дважды два. Следует просто отключить эмоции – боль, страх – и включить простые физические механизмы. У жителей Валдайской возвышенности, далее валдаистов, опыт многовековой. Пять тысяч человек должны явиться на митинг или шествие с поллитровками. При появлении ОМОНа все по команде выпивают 0,5 литра и ложатся. Боевики бить-то любят и умеют, а вот погрузить несколько тысяч совершенно пьяных человек в полицейские «воронки»…

Конечно, валдаизм – это, возможно, оригинальное российское политическое течение с элементами толстовства-гандизма. Но это мысли уже из других времен.

Вернусь в Ленинград! Заканчивались 70-е вместе с моей спортивной карьерой. Ближе к московской Олимпиаде в магазинах появились пепси-кола и американские сигареты. Сколько стоило пепси, я не помню, но «Мальборо», «Салем» и «Кэмел» стоили по рублю за пачку. Этот никотиновый яд производили в Финляндии. Появился завод «Мальборо» и в городе Кишиневе, но молдавские сигареты этой марки особо не котировались.

В 1977 году вышло постановление ЦК КПСС «О работе с творческой молодежью». Как это повлияет на судьбу моего поколения, я еще не знал.

Черный Ленин с зеленой головой

К московской Олимпиаде 1980 года я окончательно распродал коллекцию виниловых пластинок. Практически весь ранний «Роллинг Стоунз» ушел в руки Жени Останина. Художник Женя позже бросил все, купил хутор на российско-эстонской границе и уехал туда жить с моими роллингами – «Аут оф ауа хэдс», «Битвин зы батон», «Автомас». В 80-е там жить было хорошо. «Сел на автобус, – рассказывал Останин, – и через десять минут ты оказываешься в маленьком европейском городке с ратушей и костелом. Заходишь в кафе – все чистенько. Выпиваешь чашку кофе с рюмкой ликера и едешь обратно в русскую глушь». Потом эстонцы отсоединились и организовали погранзаставу. Художник Женя, проживая в сотне метров от границы с Евросоюзом, является самым западным славянофилом, и я как-нибудь навещу его – посмотрю, как он там плетет лапти и слушает мои пластинки.

Году в 78-м я обнаружил в семейном диване недопроданный двойной альбом Джими Хендрикса «Электрик леди лэнд». Обрадованный находкой, я отправился с Хендриксом к Останину. Я обитал тогда на проспекте Луначарского, а он купил квартиру в районе проспекта Художников. Эта северная часть Ленинграда стремительно застраивалась, но еще имела значительные по объему пустоты. На смену устаревшим «хрущевкам» пришли более продвинутые модели. До сих пор в них живет полгорода. Когда я перебрался на север, ветка метро доходила только до станции «Лесная». Приходилось вечно толкаться по автобусам, добираясь до дома. Года полтора мне «посчастливилось» прожить на Сиреневом бульваре – это вообще был полный край, конец города. Зато в нашем квартале имелся универсам – такие тогда только появлялись. Я отправился туда однажды за картошкой, а вернулся домой с джином. Весь супермаркет был заставлен знаменитым английским «Бифитером» со стражником в красной одежде на этикетке. Стоил валютный «Бифитер» копейки.

Ленинград по некоторым позициям кормил себя сам. Картофель, капусту и морковь в большом объеме собирали в области. Город окружало множество птицефабрик, типа Русско-Высоцкое. Куриц и яйца ленинградцы поедали собственного произрастания. Иногда появлялись курицы из Финляндии. Постоянно что-то заготовляли дачники. Некоторую продовольственную безопасность мы блюли. А вот петербуржцы теперь жуют в основном привозную еду.

Когда ввели в действие станции метро «Площадь Мужества», «Политехническую» и «Академическую», жить стало сразу легче… Женя Останин тогда шил поддельные американские джинсы, успешно отправляя их на черный рынок. Я рассчитывал на его финансовые возможности. Останин двойник Хендрикса купил за 80 рублей. Эта сумма на некоторое время улучшила мой семейный бюджет. Отпраздновали сделку мы бесконечным прослушиванием композиций гитарного гения и посредством восхитительного распития вин отечественного разлива.

Лето. Ночи белые, то есть серые, как солдатские портянки. Гражданка. В окно виден проспект Луначарского и бесконечные пространства новостроек. Джими-левша наяривает на стратакастере и поет бобдилановскую песню про сторожевую башню.

– Ах! – восторгаюсь я.

– Эх-ма! – вторит Женя.

Скоро солнце займется, и пора будет домой. Я вышел, пошатываясь, на проспект наркома просвещения. Ощущение счастья было безмерным. Идти по прямому проспекту три километра до дома не хотелось. Хотелось путешествовать и делиться радостью бытия. Я заметил каток и нескольких мужиков в оранжевых жилетах. Они лениво бросали асфальт в дырки на проспекте.

– Люди! – обратился я к народу и начал импровизировать, как Джими: – Подвезите до дома!

– А? Что такое? – заволновались дорожные рабочие.

– Ну не знаю! Ну, на пол-литра даю!

Рабочие тут же побросали лопаты, один из них сел за руль катка, а меня пригласили устроиться рядом.

Каток катил со скоростью пять километров в час. Оранжевые жилеты, боясь профукать водку и не доверяя, похоже, водиле, семенили за катком, будто почетные факелоносцы. Я пел песню с «двойника» Хендрикса, поставив ногу на ведро с соляркой. Горланил «Сторожевую башню».

– Тара-ра-ра-ра зы вотчтауэр!

Каток катил по проспекту, прямому, словно мажорный блюзовый квадрат. Но востоке всходило солнце, и счастье продолжалось навсегда…

Но денег становилось все меньше, обязательств – все больше и больше. Иду я как-то хмурый по улице Пестеля, и вдруг на меня налетает крупный человек с рыжей бородой. А в бороде капуста.

– Друг! – кричит детина и лезет целоваться. – Друг! Давай вместе работать!

– Давай, – соглашаюсь я.

Напавшего не помню почти. Что-то смутное в памяти – училище имени Мухиной, кажется. Серега – так его зовут. И он предлагает отправиться в городок Устюжна, в Вологодской области, и починить двух Ленинов за деньги.

– Давай, давай, – повторяю я. – Но в Мухе я играл на гитаре, а не обучался изобразительному искусству.

– Какая разница! – отмахивается Серега.

Несколько лет назад он на спор написал на дверь деканата и его исключили из студентов. По протекции стал Сергей тут же главным художником Ленинградской области. Сидел в Смольном и распределял денежные заказы. Коньяк лился по Смольному рекой. Секретарши выбегали из кабинета, подтягивая колготки. После областные художники-монументалисты что-то сморозили с могилой дедушки Пушкина, с Ганнибалом. В партийной газете появилась заметка. Тут же началось разбирательство. Чуть в узилище Серегу не посадили по воле Романова, чудом уцелел. Сейчас хоть тысячу раз напиши про воровство в высших сферах с конкретными именами и суммами – никто не среагирует. А в советское время печатное слово было часто смертельной силой.

Выезжаем в Устюжну. Октябрь на дворе. Я готов работать на подхвате, чтобы прокормить семью. Серега обещает местному политбюро сделать из двух треснувших серебряных Ленинов двух новых и под гранитную крошку. Местному партруководителю культуры Серега посулил мелкую мзду, и поэтому гранитный проект переиначивается на старую бронзу. Черные Ленины, одним словом, с зелеными головами! В итоге монументы я делал один. Голова и пиджак вождя мне знакомы не понаслышке. Собственными руками сажал на эпоксидный клей конечности, красил черной краской, подкрашивал зеленью башку и плечи. Старался, чтобы Ленины получились похожими на Медного всадника. Все рассказать – совести не хватит.

Второй «всадник» находился в обезлюдевшей деревеньке. По-соседству функционировала сельская церковь, и власти требовали идеологической борьбы. Бродили тощие коровы и старухи в ватниках. Холодные небеса висели высоко. Совесть страдала, но в разумных пределах. Не мы, так кто-нибудь другой разорит колхоз.

Городской памятник комиссия приняла без проблем. В деревне же местные жители вздрогнули, увидев черного вождя с ядовито-зеленой башкой.

«Серебряный был, красивый, – запричитали старухи, – а этот черт какой-то!»

Мздоимец спас наш труд. И на следующий день, получив килограмм денег, мы бежали огородами из гостиницы на автобусную станцию. Урыли в Питер удачно.

Через пару недель из Устюжны вернулся художник, расписывавший фронтон местного ДК библейскими старцами. Его евреи строго смотрели на русскую галиматью глухомани.

Художник сообщил:

– Краска стала подсыхать, и зелень проступила еще больше. Стал ваш Ленин ниже пояса черный, а выше – зеленый. Фифти-фифти. Они мужиков за литр наняли обратно покрасить серебрянкой.

– Слава богу, – успокоился я. – Хватит с меня изобразительного искусства…

Это самый конец 70-х. Лет через двадцать смотрю телевизор. То ли форум демократической общественности, то ли попсовый фестиваль. Посреди правительства стоит Серега с вазой и собирается ее вручить певице. А на вазе – Медный всадник. Черный Петр с зеленой головой!

Совсем недавно мы с художником Дмитрием Шагиным ехали из Вологды в Великий Новгород. Оказались в районе Устюжны. Я взмолился: «Давайте выйдем, посмотрим, цел ли памятник…»

Машина остановилась на улице Коммунистической. Была суббота, на соседней улице шла бойкая торговля калошами и трусами узбекского производства. Ленина мы нашли. То, что от него осталось. А осталась только асфальтовая площадка. Вокруг нее как раз трусами и торговали. Местная буржуазия, свергая советскую власть, видимо, памятник председателю Совнаркома обрушила, как парижские коммунары Вандомскую колонну.

Мне жаль.

Такой вид деятельности назывался шабашкой. Многие повзрослевшие приятели, поддерживая семейные ценности, устраивались летом во всевозможные строительные бригады и возвращались через месяц-другой в Ленинград с приличными суммами.

Тот же Коля Баранов, которого я уже несколько раз упоминал, ездил на Дальний Восток. Добрался даже до Камчатки. И мне пришлось втянуться. В первой половине 80-х я летом уже вовсю махал топором, приняв участие в возведении шести или семи бревенчатых домов. А в Калужской области как-то полтора месяца строил посреди русского поля цех. Как это умудрялось соединяться с литературой и рок-н-роллом, теперь мне сложно сказать. Могу только вспоминать факты…

В 1979 году советское руководство ввело в Афганистан, как тогда писали, «ограниченный контингент войск» для помощи дружескому режиму Бабрака Кармаля. Печальный опыт американского вторжения во Вьетнам ничему дряхлеющих монстров коммунистического режима не научил. Мина в советское государство была заложена. Время пошло. До превращения Ленинграда в Петербург оставалось чуть более десяти лет.

Но в бытовой нашей жизни ничего особого не случилось. Освободившись от дум про олимпийскую карьеру, у меня появилось больше времени и сил для расширения круга богемных знакомств. Я без устали упражнялся сразу во всех жанрах художественной литературы. Освоил даже терцины. Вот, к примеру:

 
Стать бабочкой бы мне, стать муравьем, пчелой,
Чужою сутью стать, чужою оболочкой,
Болтаться б яблоком на ветке, как брелок,
В письме твоем последнем стать намеком, точкой,
Быть ветром вкруг твоих волос, коснуться слез,
На платье стать твоем ажурной оторочкой…
 

Прочитав несколько пьес Кристофера Марло и Бена Джонсона, современников Шекспира, я тут же и сам изваял пьесу пятистопным ямбом. Что-то с этим безумием следовало делать. Через экс-басиста банды «Санкт-Петербург» Сергея Лемехова я познакомился с карикатуристами Жорой Светозаровым, Славой Белковым, Жигоцким, Сергеевым, Стрельцовым. Это такой Ленинградский клуб карикатуристов. Светозаров, его председатель, тогда прославился следующей историей. Отправив в Италию на конкурс картинку, он этот конкурс выиграл и получил приглашение приехать за наградой. Жора отправился, не знаю уж куда, выправлять заграничный паспорт. На него советские чиновники посмотрели как на сумасшедшего и в Италию не отпустили. А я был из тех немногих, кто за пределы страны выезжал, что вызывало интерес. Еще мог спеть под гитару – меня постоянно приглашали в компании. А когда я узнал, что карикатурист Белков литераторствует, я познакомился с его, не побоюсь этого слова, гениальными текстами и сразу понял, что попал в знакомую мне по спорту конкурентную среду.

Белков, тогда мужчина лет тридцати, невысокий, спортивного сложения, с падающими на лоб волосами, бородкой и усами, с выразительным и простоватым лицом. Однажды у Светозарова собралась большая компания послушать поэта. Белков долго пил чай из блюдечка, все смотрели на него. Хозяин потушил большой свет, оставив лишь настольную лампу. Все выпивали и закусывали, затем затихли.

Белков начал:

 
Унылая пора настала, господа.
Как коконы, пусты родильные дома.
Счастливых встреч на улицах не жди
И в шлюх не тычь – их нету на углах.
Вечерней мглой иди в сады,
Но даже там нет женщины, рожающей в кустах.
Умерить чем тоску? Что делать нам?
Верстать пасьянс колодой карт,
В которой восемь дам?
Иль бремя эротических утех
Перенести на контурную карту
Разгулами в бродвейских кабаках,
Загулами в борделях Монте-Карло?
…Но краток час ночных метаморфоз
Нирвана грез, желаний перепалка.
Унылая пора настала, господа,
Нет сказочных принцесс – убила их кухарка!
 

Никто не смел аплодировать, все ждали продолжения.