Текст книги "Самый кайф (сборник)"

Автор книги: Владимир Рекшан

Одним словом, в лихорадке, с температурой сорок я катил в поезде через Европу назад, очнувшись на Украине совсем здоровым. Затем сутки слушал, как некрореалисты, сладострастно облизывая губы, рассказывали о способах самоубийства. Способов оказалось бесконечное множество, истории завораживали, смертельное манило.

А приехав в Питер, я узнал, что трагически погиб Никита Лызлов. Наши пути пересеклись в начале семидесятых, мы вместе учились в университете, играли в «Санкт-Петербурге». Мы дружили. Нечасто встречались последние годы, но помнили друг друга. Приятель Никиты Валерий Кууск снял в семьдесят третьем году на девятимиллиметровую пленку несколько сюжетов с группой «Санкт-Петербург». Тогда и звук-то не записывали, а тут – кино! Я знал о пленке, но, думая, что качество – дрянь, не рвался ее посмотреть. Увидел только спустя двадцать три года. В сорок шесть увидеть себя двадцатилетним на вершине молодежной славы! И без звука видно, какие крутые парни рубятся на сцене – Вова и Сергей Лемеховы, Никита Зайцев, Витя Ковалев, Коля Корзинин, Никита Лызлов!

Мне удалось перегнать изображение на видеокассету. Иногда я смотрю ее. Никита играет на фортепиано, а в одном из сюжетов – на барабанах. Я помню его, у меня есть его движущееся изображение. Для меня он живой. А о похоронах я ни помнить, ни писать не хочу.

Вроде бы той же зимой я отправился петь песни в город Ковдор, что находится в засекреченной части русской Лапландии, где-то в районе Полярного круга. Андрей Мерчанский взял на себя организацию тура, в результате чего коллектив оказался сперва в Мурманске, а оттуда мы, закоченевшие, катились обратно вниз по карте. Где-то в районе станции Африканда нас подобрали и повезли по тундре…

Кроме меня, в коллектив входили гитаристы Мерчанский и Донов. С нами ехали две девушки бэк-вокалистки – Ольга и Лиза. Бедные девушки! В составе не имелось ритмической группы, которая состоит из бас-гитары и барабанов и является основой рок-музыки. Таких составов не бывает, но отыграли мы в итоге хорошо, нас даже отвезли куда-то на оленях, чтобы мы еще для какого-то заполярного городка попели…

После поездки в Ковдор я с гитаристами распрощался, а себе поклялся – всё! хватит песен! пора заняться деятельностью респектабельной, за которую не станет стыдно перед сыном, когда тот вырастет!

В сто пятый раз я себя обманул.

Поскольку «Санкт-Петербург» не выступал постоянно, то перестроечное цунами особенно нас и не подбросило. Даже если б мы и концертировали все время, никакой бы славы и коровы не заработали – пришло время иных ниспровергателей, иные антисоветские силы работали во времени и пространстве, используя самовлюбленный задор музыкантов как таран.

Это теперь мне многое понятно. Создатель придерживал меня, подсовывая лысых гитаристов. Возникал лысый гитарист – появлялись проблемы и пропадало время.

Тогда же Никита Зайцев, Никиток, Зольцман вместе с Колей Корзининым работали над проектом «НЗ». Они подготовили интересную программу и частично записали ее на «Мелодии». Корзинин оставил барабаны и выступал в роли Мика Джаггера. Частично это ему удалось. Но в итоге бас-гитарист «НЗ» уехал в Израиль, а клавишника посадили на шесть лет за что-то, связанное с наркотиками. Никита вернулся играть на скрипке в «ДДТ», из которого, дававшего прокорм и популярность, впрочем, и не уходил. Юра Шевчук придумал новую песню и попросил Никиткаґ:

– Нужно талантливое соло.

Зайцев соло сочинил. Песня называлась «Последняя осень». А Корзинин согласился продолжить барабанную карьеру в «Санкт-Петербурге».

Вернемся к лысым. У Андрея Мерчанского были проблемы с волосами, а у меня – с Мерчанским. После него появился по-настоящему лысый Коля Б., и «Санкт-Петербург» поехал в Челябинск на фестиваль «Окурок», где предполагалось играть акустическую программу. Туда приехало много питерских, и все, конечно же, с электрическими гитарами. Дюша Романов, Майк Науменко, Саша Ляпин, Джордж Гуницкий и их камарилья. Или – гуерилья. Не помню всех и всего, но фестиваль, как говорится, удался.

Пьянка круглосуточная! Майк в итоге пролежал за кулисами весь фестиваль. Один раз его подняли и вынесли на сцену показать публике. Та увидела и захлопала от радости.

В одном из утренних джемов Лысый Коля переиграл самого Ляпина. Так утверждали музыканты. «Санкт-Петербург» уже отработал программу, и предполагалось наше появление на последнем концерте и участие в заключительной импровизации. На концерт я приехал позже других, и когда выглянул на сцену, то обнаружил на ней Джорджа Гуницкого с бонгами, Корзинина за барабанами, Васю Соколова из тогдашнего состава «Петербурга» на басе, Сергея Б., брата Лысого Коли с гитарой, еще кого-то; целая толпа рубилась на сцене за вечный кайф блюза. Впереди других весь в черном пилил бесконечную солягу Ляпин. Зал был счастлив. По сцене бродил Лысый Коля с гитарой, но без провода. Чувствовалось, что ему хочется снова унизить записного питерского виртуоза. Он выдернул у Ляпина провод, воткнул в свой инструмент и заполивал довольно-таки убедительно. Ляпин же еще какое-то время поиграл на обесточенной гитаре, но поняв, что из мониторов льются не его звуки, стал искать причину. Нашел. Выдернул из Лысого Коли провод и воткнул себе. Лысый выдернул у Ляпина. Ляпин выдернул у Лысого…

Заскрипев зубами, я убрался в артистическую комнату. На столе стояла початая бутылка. Под столом спал Майк. Проклиная судьбу, я занялся бутылкой. На вешалке висели милицейские кителя со звездами на погонах. Если в Питере хулиганы рок-н-ролла уже победили правоохранительные органы, то в Челябинске эти самые органы держали ухо востро. А кителя они сняли, поскольку в зале было жарко. Причем в артистической разделись не рядовые представители, а офицерская их часть.

Влетел Лысый Коля. В его глубоких серых глазах читалась бездна.

– Он мне не дает, – говорит гитарист.

– А ты не бери, – советую я.

– Он мне не дает играть, потому что боится.

– А ты не пугай.

– Он мне не дает играть, потому что боится моей игры, которая лучше. Днем я его размазал! Но – ничего. Сейчас я его оштрафую.

– Что сделаешь?

– Оштрафую.

Пьяный Майк так и не проснулся, только повернулся на другой бок.

– А как? – не понимаю я.

– Вот так! Смотри!

Лысый Коля сорвал с вешалки капитанский китель, надел, натянул милицейскую фуражку и ринулся на сцену штрафовать Ляпина.

Я побежал за ним. Но не успел.

Ляпин увидел милиционера и от неожиданности сдался, снял гитару и отдал Лысому. Тот захохотал и заиграл. Джордж, Корзинин, Вася, Сергей и другие продолжали музицировать не останавливаясь. На Лысого же Колю набросились капитан милиции и Ляпин. Первый хотел свою фуражку и китель, а второй – быстрого блюза, из которого его выключили обманом. С гитарой получилось почти сразу, а вот капитану пришлось повозиться. Набежали рядовые и помогли офицеру. Зал катался от восторга, поскольку считал, что происходящее – это шоу. Рядовые раскачали Лысого Колю и выбросили в первые ряды, публика которых поймала артиста как героя, как шоумена, как столичного кумира. Его поносили по залу на руках и через некоторое время забросили на сцену обратно. Ляпин спрятался за акустическую колонку, но играть не перестал. В возвышенном кадансе, когда наступил катарсис, когда Корзинин делал свои брейки, а Джордж выкрикивал в микрофон здравицы в честь фестиваля «Окурок» и вселенского абсурда, Лысый Коля остановился на краю рампы, замер на мгновение, подождав, пока на него нацелятся объективы местных журналистов, пока его заметят капитан, лейтенант и рядовые местной милиции; он выдержал паузу, расстегнул ремень, снял штаны и показал миру это самое место…

Я бежал по Челябинску и почти что плакал. За мной несся Сергей, младший брат Коли. Мы пробежали, наверное, километров двадцать, наконец устали, остановились и упали на скамейку в незнакомом сквере.

– Это же не я был, – задыхаясь, проговорил Сергей.

– Не ты, – задыхаясь, согласился я.

– Ты меня не выгоняй. Ты его выгони, – задыхаясь, добавил Сергей.

– Я его выгоню. А тебя – нет, – задыхаясь, согласился я.

Сергей остался, а после ушел в «Телевизор» к Михаилу Борзыкину, а после и от Борзыкина ушел, который за что-то там своим музыкантам денег не дал и жить с семьей стало не на что. Сергей отличный парень и приличный гитарист. Теперь он в Новгороде на местном ТВ, и я его, надеюсь, еще вспомню в этом тексте. Или нет.

Имея университетское историческое образование, я знаю, как пишется строгая научная работа. Прелесть «Кайфа вечного» в том, что он свободен – в оценках, в своей форме, в последовательности событий, в не всегда точной хронологии.

* * *

Видать, в Челябинске чем-то питерская вольница понравилась, поскольку еще большей толпой мы поехали туда снова. В «Санкт-Петербурге» появились новые музыканты – клавишник Сергей Рудашевский и гитарист Сергей Донов. Последний помучил меня за Полярным кругом, но обещал нравственное поведение. Я поверил и взял его. В чем-то это уже получался другой Челябинск, в чем-то – тот же самый. Вернувшись, я написал трагическое эссе для театрального издания «Антракт». Чтобы не врать, вспоминая, приведу эссе полностью.

«СКАЖИ МНЕ, ПОЧЕМУ ТЫ ПЛАЧЕШЬ?»,

или ЕВРОПА + АЗИЯ = АЗИЯ

Движение начинается с Запада. К нам передвигаются не только гуманитарные батоны и пиво, но и первый продюсер «Битлз», словно свадебный генерал, переместился в Питер на день рождения Джона Леннона, что с трехдневным размахом бабахнул в СКК на «Сатурн-шоу» под неизменными знаменами Коли Васина.

– Дайте мне штука, плиз! – просил старина Алан Вильямс каждое утро у организаторов представления. – Ай свой штука вчера терять, ай луз ит!..

Концерты собрали именитых и не очень. Все пели «Битлз», и даже Автор этих строк выучил пару-тройку битловских четверостиший. Как сладко – до слез! – петь вместе с залом:

 
Тел ми ва-а-ай ю край?
Энд вай ю ла-а-ай ту ми?
 

Или русскими словами:

 
Скажи мне, почему ты плачешь?
 

После концертов артисты собрались у камелька. Коля Васин поливал всех из бутылочек, кричал бодрые здравицы, после обиделся на что-то и убежал куда-то. Старину же Алана Вильямса отвезли в хотель, где на него напали профессиональные мордоворотки позорной профессии (черт, все-таки девушки!) и уволокли, заломив руки, известно куда и зачем.

Джон Леннон родился вовремя – есть гарантированный повод всякий раз подогреть наш слякотный октябрь, а в этот год, кажется, осень не спешила вовсе, поскольку с уральских пологих гор донесся призыв и питерская банда, то есть рок-бэнды, в числе которых были «Алиса», «Наутилус», «Опыты Ляпина», «Санкт-Петербург» (настоящий), Старый Рокер и много прочих, устремилась плюсовать Европу с Азией с просветительской и вакхической перспективой.

Продюсер фестиваля «Европа + Азия», Друг Валера, выдал билеты на презентацию и сказал:

– Ну, брат, в этот раз круто! За нас взялась Универсальная биржа. Ты понимаешь?

Автор понимал. Ровно полгода назад в Городе Уральских гор на пробном интимном фестивальчике в «Санкт-Петербурге» (настоящем) на почве проснувшегося эксгибиционизма спрыгнул с ума Лысый Гитарист. Автор взял двух новых, и теперь был шанс проверить их мозговые центры.

– Универсальная биржа – это круто, – повторил Друг Валера. – Ведь ее, ты знаешь, возглавляет Пострадавший От КПСС. У него зарплата – сто тысяч в день.

– Крузейро, что ли?

– Ты шути пока, шути, а я рубашку пошел менять. В шесть часов нас ждут в ресторане «Центральный».

Возле хотеля мы ждали автобуса почти час. Рубашка у Друга Валеры оказалась странная. А ресторан «Центральный» призывно голубел неоном напротив. Конечно, звезды должны ездить на автобусе, но не такие уж мы звезды, решили Старый Рокер и Автор.

– Пускай «Алиса» выпендривается, а нам и пешком не западло. Они сейчас там все слопают и вылакают – знаем мы эти биржи!

Прошли метров триста до «Центрального», а тут и автобус подъехал с Кинчевым, но без Друга Валеры, потерявшегося где-то со своей рубашкой.

Милицейские чины проверяют билеты, пропускают. Посмеиваясь, мы входим в залу и столбенеем, поскольку изредка, но все-таки бывали на всяких там презентациях, а тут…

Короче: в ярко освещенной зале, во главе П-образного стола сидели люди той наружности, что подразумевается у среднего эшелона власти, стремящегося к высшему, сидели и ели молча, будто на поминках. Надо понимать, биржевики и биржевиґчки скучали над кувертами в ожидании артистов, и тут артисты во главе с Растатуированным Кинчевым…

Еще короче: Друг Валера отсутствовал, ситуация сложилась нелепая, рок-н-ролльщики молча сели за П-образный стол, обнаружив перед собой по пять тысяч миллиграммов очищенной на рок-рыло, по миске икры, по персональному осетру…

Китч – он и есть китч. По законам китча рок-н-ролльщики вгрызлись в осетров и скоро повеселели, биржевики и биржевиґчки стали милыми, как мерси-бит, а тут и Друг Валера возник в новой рубашке. Он сказал спич, поблагодарив Пострадавшего От КПСС. Пострадавший От КПСС ответил спичем в том смысле, что не жалко ему, возрождает он традиции российского купечества и жертвует на возрождение российского искусства. Старый Рокер поднялся и бодро проговорил в ответ непонятное. Все захлопали, чокнулись в девятнадцатый раз, директор «Алисы» объявил аукцион и начальную цену за пластинку в сто двадцать долларов, но дураков не нашлось. Автор одарил Пострадавшего От КПСС осточертевшим «Кайфом» с витиеватым автографом, Пострадавший троекратно облобызал Автора, одарив сторублевой бумажкой и значком с возрожденным российским триколором.

Пострадавший От КПСС, под радостные выкрики биржевиков, провозгласил сгоряча:

– Сто тыщ! Нет – пятьдесят тыщ тому, кто сочинит песенку про Универсальную биржу!

Тут-то и начался «Город Зеро». Поднимались комсомольско-прокурорского облика деятели и представлялись первыми уральскими битломанами, борцами. Ближе к ночи теперешние артисты, прихватив непочатых осетров, ринулись обратно, пугая видом и воем хотельных чечено-ингушей, теряясь по номерам…

Ведущий программы «Н-да», симпатичный малый, плакал, проклиная постперестроечную попсу, Автор же спрашивал в сотый раз и строго:

– Скажи, скажи мне честно… Скажи мне – почему ты плачешь?

Утром, отсеченные от презентации хитростью экономных организаторов, подвалили остальные питерские, и шоу началось. Автор лежал весь день на хреновой койке, как умирающий Некрасов на известной картине. Коллега Николай Иванович надменно страдал напротив. Бодро сновали туда-сюда свежие артисты «Санкт-Петербурга» (настоящего). Назовем их условно Артист I, II, III.

К вечеру Артисты – I, II, III – отняли у Автора последние деньги и, забрав Николая Ивановича, умчались с нехорошими намерениями.

Через пару часов Николай Иванович вернулся, сквозь сон донеслось:

– Мне это определенно не нравится! Определенно!

Ночь продолжилась кошмарами сновидений, а после вдруг прервалась кошмаром предутренней яви.

Артист III вцепился в плечо, тряс Автора и брызгал слюной, вопия:

– Мафия! Крови по колено! Я в аэропорт! Нет, это не шутки! А ты, говнюк и подонок, здесь, но ничего парень, нормальный автор. Я к людям – самолет перехватили! Стучусь в дома – спасите от мафии! Сволочь ты! Менты шеренгой с фонариками! Но я-то – фиг вам! В листья зарылся, и они прошли мимо… Тогда я прохожего – где гостиница, гад?! Пролез канализацией. Тебя, сука, тоже убьют, и будет жалко… Вон, глянь, след от пули!..

Так продолжалось недолго, но с напором. Артист III убежал. Ночь переходила в рассвет. Дрема не стала более сном, а с взошедшим солнцем появился Артист II с разбитой челюстью, припудренный.

В результате краткого расследования картина ночи приняла лихорадочные очертания. Было так: в номере «X» Артисты I, II, III, Николай Иванович и Артист из «Алисы» присели за стол. Артист III, дотоле не бывавший в кругу Артистов Такого Полета, стал клясться в любви к аккордам.

– До-мажор! – воскликнул он, заломив руки. – Как я люблю до-мажор! Вот так! – добавил он и разбил вдребезги графин о стену.

Артисты Такого Полета не удивились, а Николай Иванович ушел спать.

– Соль-диез-минор! – воскликнул во второй раз АртистIII. – Как я люблю! Вот так! – и с размаху расколотил стул о пол.

Артисты Такого Полета только крякнули одобрительно.

– Но ля-бемоль! – воскликнул в третий раз Артист III. – Мечта и страсть! Это-то вы понимаете?.. Это… – И, не найдя слов, с разворота кулаком снес челюсть Артисту II, который и упал замертво на постель. Артист I ничего не понял, а Артист Из «Алисы» свалил за спасением, каковое и появилось в виде Хранителей Тела Кости. Без лишних слов Хранители Тела бережно скомкали Артиста III, а также зачем-то АртистаI и замкнули их в отхожем месте. Артист III требовал свободы, а ничего не понявший Артист I вышиб дверь, выкатившись в коридор. Хранители Тела восприняли деяние как проявление агрессии и стали уже более серьезно уничтожать Артиста I. Артист же III выскользнул, как мыло, на волю и понесся по ночному городу в майке и концертных брюках.

Такова сокращенная правда. Автор понял ее, как и то, что судьба Некрасова не состоялась. Автор вошел в душ, желая очищения. Не получилось. Он стоял напротив зеркала голый. Смотрел в отражение своего голого лица и спрашивал, себя жалея в стотысячный раз:

– Еще ведь не все пропало? Еще не выпита жизнь до дна? Еще ведь будет искусство чисто и влекуще, словно черноморская даль в зарождающемся утре? Ведь правда? Ведь так? А если так, то скажи: «Скажи мне – почему ты плачешь?»

Несколько дней фестиваль полыхал во Дворце спорта. Зал и кулисы жили по своим законам. За кулисами весело багровели рок-артисты, а после выкарабкивались на сцену и несли залу возрожденное российское искусство. Старый Рокер перепрыгнул самого себя, явив миру новый облик рок-н-ролльного конферансье. Нацелившись в зал волосатым животом, он устроил настоящую викторину типа «Поле чудес» про жизнь БГ. Несколько тысяч зрителей кричали ответы. Дабы выявить знатоков жизни БГ, Старый Рокер выкликнул в микрофон желающих, и на сцену вскарабкалось порядка взвода каких-то расхристанных солдат, низших чинов, по виду дезертиров. Жизнь и творчество нашей звезды они знали плоховато, за что и были одарены Старым Рокером публичной и банальной поллитрой с условием употребления ее не сходя со сцены. Взвод выпил и упал обратно. И правильно сделал – тут, оттеснив Старого Рокера, на сцену вывалило трио во главе с виртуозом Ляпиным, который виртуозно стал надувать резиновое средство защиты от СПИДа. Надувание обернулось двадцатиминутным тяжелым блюзом про Универсальную биржу. За кулисами радовались всегда, а в зале писали кипятком. Так продолжалось несколько дней, а могло и несколько лет. Можно вспомнить еще много глупостей, а можно и не вспоминать. Еще будет время и журнальная площадь для подобных меморий. Веселья, абстиненции, друзей и девушек еще так много впереди.

В аэропорту пробежала черноватая шутка:

– Вот сейчас грохнется самолет. Рок-клубу на всю жизнь хватит пировать на наших могилах и сшибать бабки на поминальных концертах.

Шутили, шутили, а самолет вдруг взял да и приземлился не туда.

«В связи с нехваткой бензина наш самолет приземляется в аэропорту города Пермь!»

Улетели и из Перми в свою Европу. Рок-артисты, напуганные самопальными прогнозами, замерли в креслах. Автор же, чтобы не искушать потусторонние силы, стал на скорую руку подводить итоги, формулируя свою судьбу и объясняя жизнь успокаивающей сентенцией: «Нет, правда, музыка-то – она хорошая! И пусть в нас Азии все равно больше, чем Европы. Но ведь когда идешь после до-мажора в фа-мажор и обратно, ведь когда половинишь после соль и фа и через до возвращаешься в соль, чтобы опять вернуться в до и запеть что-нибудь этакое, настоящее, настоящие стихи, искусство, да-да, возрожденное на ином витке российское искусство, и это не шутки, и поняв, что получилась не пошлость какая-то, не попса, а именно искусство и получилось, – тогда-то ты же уверен! И совсем не имеет значения – почему ты плачешь!»

…Именно таким ураганом и бушевало описываемое мной время. Чтобы у читателя не сложилось впечатления, будто бы я не совершал промахов, расскажу и о себе малосимпатичную историю, случившуюся во время поминального концерта. Поминали Александра Башлачева, покончившего с собой за год до того. Концерт его памяти проходил в БКЗ «Октябрьский» – в самом престижном, чистом и правительственном зале Санкт-Петербурга. Я там собирался спеть пару песен под гитару. Что-нибудь печальное. Есть у меня и на такой случай песня.

 
Может быть, другие будут лучше петь,
чем мы, надеюсь.
Может быть, другие будут просто лучше,
чем мы, надеюсь.
Может быть, любить другие будут умнее,
чем мы, надеюсь.
Может быть, другие будут просто умнее,
чем мы, надеюсь.
После еще куплет в том же духе, а за ним припев:
 
 
…Слышишь ли хруст в сплетенье ветвей?
В этой ли чаще пропасть нам?
Сплетенье жизни в сплетенье смертей,
В этом городе как в чаще лесной,
В этом городе шаг за шагом,
Нота за нотой проживу себя.
Кто мне поможет и кто подскажет,
Как жить в этом городе,
В этой чаще лесной?
 

Кроме того, у меня есть песня «Наши лица умерли», в которой рефреном эта строчка и повторяется:

 
Наши лица умерли!
 

Но перед концертом меня черт занес в Дом писателей, где я провел пару часов в обществе известного и талантливого поэта-алкоголика Гехи Григорьева. После подобного времяпрепровождения меня на служебном входе БКЗ задержали милиционеры. Когда я продемонстрировал милиционерам гитару и заявил, будто собираюсь петь со сцены, те сперва не поверили, но после только покачали головами и пропустили.

На сцену я так и не вышел – за кулисы набилась толпа музыкантов, тусовка. Было много вина и друзей, по радио концерт транслировался прямо в артистические комнаты, а в мягком кресле казалось так тепло и уютно…

После концерта музыкантов и наиболее близких к Башлачеву повезли в ДК связи, где на последнем этаже продолжилось застолье и горевание. Там я оказался за одним столом с Никитком и Юрой Шевчуком. Частично придя в себя, я вылез на сцену и пел под гитару песню недавно погибшего Никиты Лызлова, а соседи по столу тоже оказались на сцене и подпевали:

 
После долгой ночи, после долгих лет!
Будет утра сладость, будет солнца свет!..
 

Кто-то попросил гитару, и я оставил ее. Полночи со сцены пели под нее. Когда под утро из ДК стали выгонять, я прошатался к сцене, желая забрать инструмент, но рок-артист, чей образ, так сказать, я помню смутно, сказал:

– Это не твоя гитара, а моя.

Вгляделся.

– Точно! – ответил. – Не моя гитара. А моя где?

Народ разошелся. Гитара не обнаружилась. Она ушла с народом. А я пошел домой с чехлом под мышкой. Дома лег на пол и положил чехол под голову.

Со мной, конечно, все понятно, но кто все-таки гитару спер?! В ДК были все свои. Я эту гитару взял на время у одного зубного техника, когда в Италию собирался. Провез через всю Европу туда и обратно! А дома, бля, на посиделках в узком кругу какой-то пидор нашелся!..

В своих грехах я отчитался – теперь появилось право вспомнить о поездке на сольные концерты в зимний город Харьков, в котором «Санкт-Петербург» сыграл два концерта если и без особого фурора, зато и без лажи. Кроме меня, классического Корзинина и устоявшегося в составе Васи Соколова, в поездку попали жилистый клавишник Сергей Рудашевский и виртуозный гитарист Сергей Степанов. Первый устроил до этого в Челябинске психоделическую выходку, второй пока отличался лишь великолепной техникой игры, врожденной робостью и склонностью к трезвому образу жизни. Первому выходка в Челябинске простилась – сам фестиваль стал своеобразной выходкой. Второй обнадеживал просто так.

О концертах рассказывать нет смысла – их лучше слушать. История же возвращения по-своему поучительна, поскольку точно иллюстрирует энергию, скрытую в рок-музыке и в телах самих музыкантов, совсем не тяжеловесов на вид…

Ехали поездом, заняв два купе – молодежное и ветеранское. К молодежи относились жилистый Рудашевский и худощавые Степанов и Соколов. Мы с Корзининым и Пашей Краевым, директором поездки, тихим и всегда сильно пьяным добрым человеком, составляли как бы более возрастной коллектив.

Поделив деньги и выпив неблагородного «бордо», ветераны завалились спать, а худощавый Вася и безумный Рудашевский решили прогуляться по поезду. И, как водится, себе приключение нагуляли.

Как известно, Украина славится своими красными винами, способными и небольшой дозой свести с ума любого, не привыкшего к их своеобразной консистенции. А в поезде проводники торговали самыми плохими винами из самых плохих. Привыкшему русско-украинскому люду все нипочем, но в поезде ехал болгарин, и не просто болгарин, а штангист в спортивном костюме со словом «Болгария» на огромной груди. Этот штангист попробовал украинского яду и обезумел, забыв начисто, в каком вагоне и купе едет. Он помнил лишь то, что его место наверху. Болгарин распахивал все двери подряд, хватал спящего пассажира с верхней полки и бросал того на пол, словно штангу. Проводники и пассажиры нескольких вагонов ополчились на болгарина, висли на нем, словно собаки на медведе. Тот только рычал и сбрасывал виснувших, которых лезло на него с пару десятков. За узостью коридора последним не удавалось навалиться всей массой. Иногда болгарин вышибал двойные оконные стекла железным кулаком – тогда проводники с новым задором бросались на него, размахивая палками.

И вот очередным для болгарина оказалось молодежное купе, в котором тихо спал виртуоз Степанов. Штангист оторвал дверь, схватил гитариста, зафиксировал вес и бросил на пол…

Выходя из тамбура, Вася и Рудашевский увидели это. Худой безумец Рудашевский возглавил побоище, и только с его помощью проводникам и пассажирам удалось сломать болгарина. Советский народ колотил по морда´м последнего всю ночь, и более других – клавишник «Санкт-Петербурга». Во время избиения он, конечно же, не забыл обнародовать, кто он такой и какой творческий коллектив представляет.

– Я – музыкант! – кричал Рудашевский, орудуя кулачками. – Я – артист! Я гастролер и участник прославленной группы «Санкт-Петербург».

В ту ночь мы с Корзининым и Пашей тихо спали и подробности узнали лишь утром, когда клавишник ворвался в купе и победно рассказал историю межнационального конфликта.

– Бац ему, бац! А мужик закричал и – бац кулаком по стеклу! И тогда…

В открытую дверь из разбитого окна летел зимний ветер. По поезду уже прошел слух о том, что питерские артисты ночью побили штангиста, и пассажиры, проходя мимо купе, посматривали на нас с уважением. Сергей Рудашевский – отличный клавишник с оригинальными идеями, одна из которых – собрать хард-роковый бэнд и победить в ближнем бою «Дип перпл». Через некоторое время он ушел из «Петербурга» и увел Степанова. Что-то о них ничего не слышно. Да и про «Дип перпл» тоже…

Про ночное побоище пианист говорил долго и громко. В коридоре возникло какое-то движение, и, подняв глаза, я увидел огромное тело в спортивном костюме, покрытом кровавой коркой. На толстой, как пень, шее произрастала круглая стриженая башка с разбитым вдребезги лицом: глаза – сливы, губы – раздавленный помидор, нос – размазанная груша.

До штангиста, похоже, донеслись воинственные речи пианиста, и он, непонятно откуда возникший, пришел выяснять отношения. Когда-то и я был профессиональным спортсменом, но драчуном – никогда.

– Вот и разберись со своей жертвой! – среагировал я и, вытолкнув Рудашевского в коридор, захлопнул дверь и защелкнул ее на замок. Из-за двери донесся вопрос болгарина:

– Почто же вы ударяли меня в лицо?

Кажется, штангист, отравленный украинским «бордо», ничего толком не помнил. Что-то ему вспоминалось из того, как бил окна и ломал двери. Пианист Рудашевский мастерски сыграл на чувстве вины, ответив вопросом на вопрос:

– А зачем вы, подданный иностранного государства, наносили ущерб российскому имуществу и гражданам великой державы?

Болгарин передумал драться. Ему и без драки было плохо. Он сконфузился и убрался. И только тогда проснулись классический Николай Иванович Корзинин и гастрольный директор Паша Краев. Они свесили головы с верхних полок.

– Что за шум, а драки нет?

– Вы самое интересное в жизни проспали, – ответил я.

Когда поезд подъехал к Питеру, я быстро собрал вещи, посоветовав то же сделать товарищам по искусству, дабы по прибытии быстро выскочить из вагона и убежать прочь, пока болгарин не передумал. Его могли встречать другие болгары – такие же, но более свежие штангисты…

Огромный иностранец-славянин оказался сломлен именно морально. Он стоял в тамбуре и пропускал, кланяясь, музыкантов, а пианисту поклонился особенно низко и даже галантно шаркнул ногой.

Стены здания плюрализма, построенные Горбачевым, оказались из картона, и рок-н-ролл таранил их играючи. Нельзя быть чуть-чуть беременной. Демократизация общества – это его коммерциализация. За свободой слова идет свобода действия. Свободный в действии человек стремится в первую очередь к богатству и власти. Векторы движения общества и музыкального жанра совпали – рок-музыкантов понесло бурное время к этой самой власти и к этому самому богатству. Властным никто не стал, богатыми – лишь несколько питерских рок-героев. Рок-музыка была акушером, помогла появиться на свет дитяти-капитализму с нечеловеческим лицом. Она же первая и пострадала в годы инфляции. Все-таки рок – это честное искусство. А честному нет места в стране, где делят заводы и недра, где воруют кредиты и развязывают этнические войны, продают инсургентам оружие, чтобы успешнее истреблять собственную армию…

Время «жирных котов» – не время музыкальной романтики. Но кризис жанра – это не его смерть. Вообще, та популярность, которую завоевала в Советском Союзе рок-музыка при Горбачеве, аномальна – ведь в русском роке нет мелодических национальных корней, в нем лишь поэзия, положенная на иностранную музыку; и поэзия не любовная, как в западном рок-н-ролле, – асоциальная, скандальная, абсурдная, корявая пощечина общественному вкусу. И только! Лишь в редких случаях такое искусство может иметь массовый успех; ведь масса всегда настроена конформистски, а рок-музыка не должна подыгрывать власти. Власть имеет возможность покупать артистов, и те часто продаются. Но из питерских не продался никто. Адаптировались БГ и Шевчук, загодя умерли Цой и Майк, занял подростковую нишу стреноженный бунтарь Кинчев. Остальные остались бедными и гордыми. Честь Петербурга-Петрограда-Ленинграда не пострадала. Такие фрукты, как московский Макар, на нашей северной земле не поспевают… Это я без злобы заявляю, честное слово.

Рассуждать можно долго и достаточно убедительно, но вдруг читатель заснет от рассуждений?