Текст книги "Звезды над Шандаларом"

Автор книги: Владимир Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Задача: вот три Знака. Их нужно переправить в соседний мир. Траги хотят этому помешать. Пока он в своем Мире, магия трагов ему не грозит. Черти бы побрали их магию…

Мирон тягостно вздохнул. Не привык он соперничать со столь могучими противниками.

«Я тут голову ломаю, – возникла сердитая мысль, – а друзья рубятся неведомо с кем…»

Дальше: едва он, точнее, его Знак покинет этот Мир, траги лишаются магии – и с ними можно говорить уже совсем по-другому. Но как вынести Знак отсюда?

Впрочем, три Знака сейчас находились вне пределов Мира.

Мирон даже дышать перестал. Место у двери – не в Мире! Об этом говорил Дервиш.

Но Воины непременно вернутся в свой Мир после изнурительной битвы. На это и рассчитывают траги.

И вдруг решение пришло к нему, простое, ясное и очевидное, настолько простое, что додуматься до него с ходу было невероятно тяжело. Практически невозможно.

Мирон вскочил.

– Й-э-э-э!!!

Рон вздрогнул и очнулся, недоуменно тряся головой. Он едва успел пригнуться: меч Мирона, описав полукруг, начисто снес гостеприимному кусту верхушку.

– Ты чего? – удивился монах. – Или очумел?

Шелех уже взял себя в руки и убрал оружие в ножны.

– Прости, Рон, я бы тебя все равно не задел. Я кое-что придумал, поэтому и радуюсь.

Монах пожал плечами и вновь привалился к пострадавшему кусту. Шелех же принялся и так и эдак взвешивать новую идею. Изъянов он пока не замечал, но для ее исполнения нужно было каким-то образом вытащить сюда одного из деммов.

– Рон, – негромко спросил Шелех. – Ты сможешь после всего заглянуть в Мир деммов? Всего на пару минут?

– Смогу, – ответил монах. – Но это… Как бы тебе сказать… Не принято.

Мирон довольно потер ладони.

– Но если ты думаешь отдать чужие Знаки мне, забудь об этом. Траги не допустят, чтобы я ускользнул. В коридор я еще успею войти, но в Мир деммов – никак.

– Сможешь ли ты привести хотя бы одного демма?

Монах неопределенно развел руками:

– Понятия не имею. Посмотрим.

– Но ты попробуешь?

Рон промолчал.

Теперь время почему-то стало тянуться еле-еле. Мирон то сидел у увечного куста, то вскакивал и бегал туда-сюда. Нетерпение овладевало им, и с каждым часом все сильнее.

Очень медленно светало; во мраке все отчетливее вырисовывалась громада скалы. Серые сумерки клубились у ее подножия. Ночь пряталась по ложбинам и пропадала, уступая место дню – может быть, самому важному в жизни Мирона.

До полудня все равно оставалась уйма времени. Мирон пробовал подремать, но безрезультатно. Монах допил воду из белой фляги и сходил за свежей.

Вскоре явились еще несколько послушников из монастыря. Все они уже достигли почтенного возраста и седин, поэтому терпения им было не занимать. Сели себе полукругом на корточки и застыли, прикрыв глаза. Мирон даже позавидовал.

Он успел потерять всякое представление о времени, когда Рон рядом с ним наконец шевельнулся.

– Все!

Шелех вскочил, как ужаленный. На буром теле скалы постепенно стали проступать смутные очертания багрового пятна-хода. Старцы-монахи тоже поднялись; легкий ветер колыхал их длинные плащи и бороды. Мирон побежал к скале.

Из кровавой тьмы нетвердо выступил Демид. Глаза его лихорадочно блестели, меч был весь зазубрен, а левая рука болталась, словно чужая. Он шагнул несколько раз и рухнул на колени. Монахи заспешили к нему, на ходу извлекая из-под плащей небольшие сумки, наверное со снадобьями.

Вторым показался Протас, несущий на руках Лота. Мирон невольно вздрогнул. Протас бережно опустил свою ношу на землю и обессилено растянулся рядом.

Лот был мертв. Хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять это. На шее зияла глубокая рана, а грудь кто-то будто раздавил.

Мирон зажмурился, сглатывая пересохшим враз горлом липкий противный ком. Но горевать времени не оставалось. Он отогнал боль и стал действовать, как задумал.

– Рон! Давай!

Монах метнулся к скале, а Шелех склонился над Демидом, мало что соображающим. Знак Воина выбился из-под куртки и ясно виднелся на фоне темной выделанной кожи.

Когда появились траги, Мирон стоял на коленях перед мертвым Лотом, сжимая в руке кошель со Знаками, которые намеревался отдать деммам. Он медленно поднял голову и оглядел целую вереницу белых, как молоко, плащей.

Позади, перед ходом к двери растерянно стоял Рон, переминаясь с ноги на ногу, а перед самым ходом застыли трое бывших Воинов и два трага.

Мирон обернулся, заметил это и бессильно опустил руки.

– Вы продержались, Воины. Это хорошо.

Мирон молчал, лихорадочно отыскивая выход.

– Самое время разобраться со Знаками, – продолжал один из трагов, низенький и краснощекий. На его белом плаще змеились тончайшие бирюзовые полосы, которых не было больше ни у кого.

«Их верховный, – догадался Мирон. – Надо же!»

– Как я вижу, один из вас погиб. Его Знак, – требовательно произнес траг, протягивая руку.

«Все они одинаковые», – подумал Мирон с неожиданной тоской.

Он наклонился, нарочито медленно снял Знак с шеи Лота и крепко сжал его в кулаке.

– Отныне, – сказал он с металлом в голосе, – судьбой Знаков будут распоряжаться люди. Ваше время минуло, траги. Вы – в прошлом.

Получилось даже весомее, чем он ожидал.

– Так, значит? – нейтрально заметил верховный. – Ладно, поглядим.

– А эти, – Мирон вытряхнул из кошеля три Знака, – я вручу деммам.

Не успел он перевести дыхание, из клубящегося в ходе тумана показалась невысокая черная фигура. Большие стоячие уши нервно подергивались, отчего голова пришельца выглядела более крупной, чем была на самом деле. В руках демм бережно нес меч в ножнах – даже с такого расстояния Мирон без труда узнал меч Лота.

Престарелые Воины и оба трага отшатнулись, освобождая дорогу.

Демм приблизился к неподвижному Лоту, опустил меч рядом, отступил на несколько шагов и торжественно поклонился, отдавая дань мужеству и отваге ушедшего. Получилось это очень искренне.

– А, – протянул траг. – Вот и соседи. Ну, давай, Мирон. Можешь даже вручить ему эти Знаки. Можешь даже провести его. До самого хода – все равно он в свой мир не попадет. Уж мы постараемся.

«Ошибаетесь,» – подумал Мирон, но вслух не сказал ни слова. Он уже знал, что делать.

Демм стоял чуть позади него, и на груди у него поблескивал медальон, украшенный рунами. Повинуясь внезапному порыву, Шелех поклонился ему, подошел вплотную и вручил еще три Знака. Воин-демм, ничуть не удивившись, спокойно и с достоинством принял их и спрятал куда-то под плащ. Точнее, под крыло-перепонку. А может, и удивившись, поди его пойми.

– Пожалуй, я так и сделаю, – сказал Мирон трагам. – Проведу его. До самого хода.

– Но тебя мы из этого Мира не выпустим, не надейся, – заверил траг, намекая, что раскусил план человека. Конечно, уж траги-то понимали, что лишаться магии в такой момент равносильно поражению.

Мирон тряхнул головой, взял демма за локоть и неторопливо повел к скале. Ход виднелся совсем рядом. Экс-Воины настороженно шевельнулись.

– А теперь, – тихо сказал Шелех, – тебе нужно быстро-быстро оказаться в своем Мире.

Демм вопросительно глянул на человека снизу вверх: он явно не понял ни слова.

Мирон на мгновение растерялся, но потом взял демма покрепче, бровью указал на багровый зев входа и легонько качнул головой.

Демм оскалился и кивнул: «Понял!»

И они рванулись в багровый туман, как лоси, удирающие от стаи изголодавшихся волкособак. Мирон, столкнувшись с самым проворным из старых Воинов, сшиб его, освобождая дорогу демму. Двое других уже не успевали: демм взмахнул крыльями и за какое-то мгновение покрыл все расстояние до хода.

Больно ударившись о камень, Мирон охнул и упал к подножию скалы, успев краем глаза заметить, что демм влип в коварную шевелящуюся мглу.

Кажется, все удалось. Траги в первую очередь позаботились о том, чтобы задержать Мирона, считая, что до демма со Знаками доберутся минутой позже.

Хором захохотали все обладатели белых плащей.

– Ты думал опередить нас, глупый человечишка? Сейчас ты узнаешь, что такое настоящая магия! – важно сказал верховный. – Хочешь увидеть вновь своего дружка-демма? Вместе со всеми ЧЕТЫРЬМЯ нашими Знаками? Думаешь, он сумел попасть в свой Мир? Нет! Он торчит в коридоре перед запертым ходом! Гляди, сейчас я вытащу его оттуда!

Траг воздел руки к облачному небу и сжал кулаки.

И ничего не произошло.

Некоторое время он не двигался, потом растерянно обернулся к своим. Те заволновались.

Никто не обратил внимания на то, что, едва демм исчез в скале, багровый ход опять явственно проступил на фоне рыжего камня, а щит, поставленный трагами, исчез.

Мирон облегченно вздохнул. Действительно удалось! Потерев ладонью голову, гудящую после столкновения, он поднялся на ноги.

– Я уже говорил вам, траги: вы – в прошлом. Вы и ваша магия. Наступило время людей. Думаю, это будет долгое время. Прощайте.

А сам подумал: «Быстро ли я привыкну к обратной застежке?»

На груди Мирона висел Знак с его рунами, Торн, Еол, Ур, но это был Знак деммов. У Демида – тоже Знак деммов. И третий, с рунами Лота Кидси, который Воины вручат достойному и примут в Братство совсем скоро, некогда принадлежал Воину чужого Мира. А Знаки людей с теми же рунами только что унес крылатый демм. К себе. Как только он покинул Мир людей, магия трагов обратилась в ничто. И Мирон надеялся, очень надеялся, что люди, наконец, станут хозяевами своего Мира, ибо он всегда назывался Миром людей, а не Миром трагов.

По мнению Шелеха, это было справедливо. Поэтому он и подменил Знаки перед самым приходом трагов.

Жаль, этого не узнал Лот.

Несколько дней спустя, когда у постепенно тускнеющего хода остались лишь монахи, когда Лота Кидси похоронили здесь же, недалеко от рыжей скалы, когда Протас с Демидом немного оправились после схватки на пороге, Мирон стоял на палубе «Чайки» и глядел на приближающуюся Зельгу. Руки его покоились на гладко отшлифованном планшире.

– Скажи, Демид, – обратился Мирон к товарищу, баюкающему перевязанную руку. – Что было там, за дверью?

Бернага, не спуская глаз с близкого берега, болезненно поморщился. Потом неохотно сказал:

– Когда-нибудь я расскажу тебе, Шелех. Но не сейчас, ладно?

Мирон со вздохом кивнул. Ему казалось, что Демид повзрослел на добрый десяток лет.

Рядом тихонько напевали матросы, знающие только, что Воины в очередной раз послужили Миру, и Шелех жадно вслушался в знакомые с детства слова, словно услышал их впервые.

 
Все невзгоды – химеры,
Нам нельзя жить без веры,
Добрый свет родного маяка.
Так храни нас Всевышний,
Чтоб под этою крышей
Дак еще поднес нам огонька.
 

Мирон думал о вере, вере в людей. Как сложится теперь история Мира? Способны ли люди сами вершить свою судьбу, издавна приученные к непрошеной опеке? Хотелось верить, что да.

 
Гей-гей, кружки налейте,
Гей-гей, трубки набейте
Дорогим туранским табаком,
Гей-гей, помните, братцы,
Гей-гей, грусти поддаться
Хуже, чем лежать на дне морском.
 

Мирон вздрогнул. Ему показалось, что до боли знакомый голос Лота нашептывает в ухо в такт песне:

 
Гей-гей, хватит о смерти,
Гей-гей, пойте и смейтесь,
Нет пока причины горевать.
Гей-гей, наша фортуна —
Гей-гей, добрая шхуна,
На нее лишь стоит уповать.
 

– Хорошо, Лот, – тихо сказал Мирон. – Я не буду грустить, раз ты этого не хочешь. Но я буду помнить тебя.

Всегда.

И он стал вполголоса подпевать матросам.

Четвертый день кряду не было дождя – вот что меня более всего удивляло. А ночами на севере синеватыми точками светились звезды. Я их видел в третий раз за всю жизнь, если не считать эти странные тихие ночи за один.

Здесь, на северо-востоке, обыкновенно бывает холоднее, чем в Тороше, сказывается близость гор, но сейчас я даже ночами потел в двух своих куртках. В полдень над болотами поднимались тяжкие облака вонючих испарений. И над Кит-Карналом туман висел гуще обычного. Я не переставал этому изумляться.

В среду, шестнадцатого марта, я подкреплялся похлебкой из пойманного накануне сома и уже собирался мыть миску с ложкой, но тут из зарослей ольховника показался растрепанный небритый мужчина неопределенного возраста. Может, лет тридцати пяти, а может, и всех пятидесяти. Справедливо рассудив, что он, возможно, голоден, я учтиво пригласил его разделить со мной трапезу, благо похлебки оставалось еще чуть не полкотелка. Путник не отказался.

Пока он ел, я внимательно рассмотрел его. Он был в самом деле небрит: недельная щетина вкупе с взлохмаченной, отродясь не знавшей ножниц и мыла шевелюрой, придавала ему на редкость неряшливый вид. Засаленная телогрейка, невозможно уже понять какого цвета, мятые матерчатые штаны и неуклюжие сапожищи в засохших пятнах тины и грязи тоже не делали из него принца. Я предположил, что это какой-то опустившийся старатель, бредущий с прииска в людные места.

Не могу назвать себя образцом опрятности, но даже в этом забытом всеми захолустье раз в два дня я ножом соскабливал с подбородка отросшую щетину и регулярно чистил верхнюю куртку.

Насытившись, путник поблагодарил за угощение и, сославшись на спешку, собрался уходить.

– Я – послушник Назар Кичига из Тороши. Не назовешь ли себя, мил-человек? – спросил я как мог сердечно.

Путник задержался, глядя на меня с интересом, как мне показалось.

– Я вовсе не человек, – сказал он просто. – Я – Весна.

Надо ли говорить, что я удивился такому неожиданному ответу.

– Весна? – переспросил я, собираясь с мыслями. – Но ведь Весна – это явление, а не существо.

– Несомненно, – подтвердил он. – Я и есть явление. Поскольку же ты – человек, меня ты видишь тоже в образе человека. Выдра, к примеру, увидит меня выдрой.

– Но, – возразил я, – тогда ты должен выглядеть как молодая девушка, красивая и пригожая.

– Кто это тебе сказал? – изумился Весна. – Чушь какая! Будешь тут красивым, по грязище всю жизнь чапая! (он так и сказал – чапая). Да и заставь попробуй девку всю жизнь по грязи чапать, тепло за собой тянуть! Это я, дурень старый, тяну лямку. Привык уже, верно. Однако извини, некогда мне болтать. Почитай, двести лет я в ваш край не наведывался.

– Что же привело тебя теперь? – воскликнул я, ибо ни для кого не секрет, что Шандалар давно уже не знал времен года.

– Тень пропала. Раньше здесь повсюду лежала Тень, вот мне ходу и не было. А теперь пропала, я и пришел. Ну, до встречи через год, послушник.

Весна повернулся и ушел на север, а я еще долго глядел ему вослед, держа перед грудью деревянную миску.

Когда же я взглянул на юг, миска выпала из моих ослабевших рук.

Там, откуда пришел Весна, полнеба очистилось от облаков, и ничего более голубого и прекрасного я никогда прежде не видел.

А посреди всего этого великолепия ослепительно сияло солнце.

Назар Кичига, послушник.

Приход Тороши, летопись Вечной Реки, год 6946-й

К апрелю солнце жарило над Шандаларом, словно это не Шандалар, а южный Туран. Тучи попросту исчезли, и эта ужасающая бездна нависла над нами, грозя поглотить все и вся. Дети первое время боялись выходить из домов. А как зазеленели болота! Глаза утомлялись от нестерпимо яркого света и обилия красок. Реки мелели чуть ли не на глазах, самые крохотные пересыхали вовсе. Появились целые тучи мерзкого вида крылатых насекомых, которые нещадно жалили людей и скот. Рис и опока сохнут на корню, а поля, с которых еще совсем недавно приходилось спускать лишнюю воду, теперь требуют орошения.

Становится теплее с каждым днем: куртки, теплые меховые куртки, без которых раньше за порог ни ногой, пылятся по домам без дела, а шандаларцы разгуливают в легких рубашках.

Никто не знает, радоваться или плакать. Мы разучились жить, как весь остальной Мир, а жить по-своему уже не удастся. Но кое-что сохранилось в людской памяти. Говорят, «Надежда» привезла из Гурды пшеничное зерно – кто-то из окрестных фермеров намерен его сеять. Правда, знающие люди утверждают, что отныне нельзя сеять, когда вздумается. Для всего, будто бы, существует свой срок.

Повсюду из земли, высохшей и затвердевшей, лезет веселая зеленая трава – и как семена сохранялись долгие годы? Коровы, впервые в жизни покинувшие стойла, а также лоси едят ее с видимым удовольствием.

Не знаю, что нас ждет. Думаю, мы сумеем полюбить это тепло, это солнце, этот слепящий свет и отвыкнем от дождей и туманов. Научимся выращивать злаки и овощи прямо под открытым небом. И привыкнем каждую ночь видеть в распахнутых окнах звезды. Звезды над Шандаларом.

Но не думаю, что это будет легко.

Ринет Уордер, настоятель.

Приход Зельги, летопись Вечной Реки, год 6946-й

© 1991–1992

Николаев – Киев – Николаев

Год жизни
^{Тема о неизбежности}

1.

Юго-западный ветер трепал кроны вековых буков и рвал в клочья низкие облака. Но Клим чувствовал: ветер скоро утихнет. Чутье его никогда не подводило.

Поправив заплечный мешок, он размеренно зашагал по утоптанной тропе.

Куда вели его ноги, Клим не знал. Жизнь в крохотном городке на границе степей и леса ему осточертела, даже частые набеги прибрежников не разгоняли навалившуюся скуку. Клим честно сражался на стенах бок о бок с горожанами, а про себя все твердил: «Уйду… Уйду…»

Вот, наконец, решился. Дорога всегда действовала на него бодряще, наверное, среди его предков было много кочевников. И вообще, сидя на одном месте Клим кис и грустил, а чуть ступит на убегающую к горизонту тропу – глядишь, и ожил.

На этот раз тропа вела его почти точно на запад. Ветер постепенно стихал, растрепанные облака уползали прочь, открывая безупречно-голубое небо, но эта голубизна с трудом пробивалась под сень старого леса. Стало заметно светлее.

Клим вдохнул побольше воздуха, пропитанного растительными запахами, и довольно зажмурился. Хорошо! Дорога, лето, и еще ему скоро исполнится двадцать один год, а значит, он станет взрослым по-настоящему. Можно будет открыто наниматься в охрану, в войско – на любую службу. А уж мечом Клим владел для своих лет… ну, скажем так: недурно. Чем заслуженно гордился.

Через два дня, когда солнце застыло в зените, Клим медленно поднял голову и заслонился ладонью от нестерпимо яркого света.

«Пора», – решил он. Никто не посмел бы упрекнуть его в спешке.

Нарочито неторопливо Клим сбросил с плеч мешок, не спеша развязал его и запустил внутрь правую руку. Так же неторопливо нашарил заветный кожаный чехольчик.

Вот он, знак совершеннолетия! Блестящий серебристый медальон на короткой цепочке. На обратной его стороне двадцать один год назад выгравировали имя и день появления на свет будущего владельца.

«Все», – подумал Клим, надевая медальон. Похожая на две трубочки застежка сухо клацнула и зафиксировалась. Застегнуть ее можно было лишь один раз – в день совершеннолетия, а потом медальон, не снимая, носили до самой смерти. Да и с мертвых не снимали, ибо снять его удалось бы, лишь отрезав голову или разорвав цепочку, но, хрупкая на вид, она не рвалась.

«Теперь я не просто Климка, подросток без голоса и права на слово. Клим Терех, гражданин Шандалара, именем Велеса и во имя его».

Солнце нещадно слепило глаза, но лишь теперь Клим опустил голову. Вздохнув, подобрал мешок и продолжил путь с радостью в сердце, и пела в его жилах кровь предков-кочевников.

Людей Клим встретил спустя шесть дней. Конный отряд, десяток латников, и во главе, как ни странно – сотник. Пешего да одинокого встретили без враждебности: одиночка городу не угроза, а кроме как в городе, и в немалом, сотнику нечего делать.

– Здоров будь, человече! Кто таков? Куда собрался?

Клим стал, откинув назад отросшие волосы.

Собственно, он хотел показать медальон.

– Взрослеющий я… В город иду.

Сотник хмыкнул. Клим доверчиво захлопал глазами.

– На службу, что ли, целишь?

Клим опустил глаза. Сотник вспомнил, как сам много лет назад пришел в город с юга, как долго все смеялись над его смуглой кожей и враз смягчился:

– Ладно! Гордей! Подбери!

Худощавый латник, забрав в левую руку и пику, и уздечку, протянул правую Климу. Секунду спустя Клим сидел на лошади позади латника, поправляя съехавшую сумку.

Отряд долго полз вдоль тихого ручья, сотник явно не спешил. Кони понуро плелись, изредка тряся головами и позвякивая сбруей. Наваливался вечер и Клим уже было решил, что придется еще раз ночевать в лесу, но тут отряд наконец выбрался из чащи. Вдали виднелась городская стена, розоватая в лучах заката.

Сотник вдруг оказался бок о бок с Гордеем и Климом.

– Вот она – Зельга! Гляди. Теперь это и твой город.

Клим кивнул, рассматривая высокие башни, чеканно проступающие на фоне неба.

Кони нетерпеливо зафыркали, предчувствуя близкий отдых, и пошли мелкой рысью. Клим покрепче ухватился свободной рукой за кожаный пояс Гордея.

Ворота, вопреки ожиданиям, были распахнуты настежь. Видимо, Зельга не боялась мелких врагов, а серьезные редко посещали эти места.

Казармы располагались совсем недалеко от ворот. Латники спешились, лошадей уводили высыпавшие из казарм конюхи. Сотник, на ходу сдирая доспехи, мурлыкал однообразную мелодию; валящееся на булыжник железо подбирал парнишка-оруженосец.

– Где Влад? – зычно осведомился сотник, прервав мурлыканье. От доспехов он освободился, оставшись в кожаных штанах, куртке и добротных яловых сапогах. Из оружия при нем остался меч да кинжал за поясом.

Кто-то из солдат, выбревших на шум, с готовностью сказал:

– Известно где – в таверне. Где ж ему еще быть под вечер?

Сотник нашел глазами Клима.

– Пойдем, парниша. Влад – здешний воевода. С ним и поговоришь.

– Погоди минутку, Хлум, – крикнул от дверей казармы Гордей, держа в охапке свои доспехи. Заходящее солнце отражалось от гладко отполированных пластин нагрудника. – Сейчас железо отнесу…

Видимо, ему не полагалось оруженосца.

Хлум дошагал до ворот и остановился, извлекая из-под куртки потертый кисет. Двое стражей зашевелили, словно кролики, ноздрями, но сотник добродушно прикрикнул на них:

– Неча, неча, сменитесь – тогда накуритесь.

Стражники с одинаковым вздохом отвернулись, пошевелив пиками. Клим отметил, что дисциплинка тут наличествует, но не тупая, а сознательная.

Гордей скорым шагом приближался к воротам в компании еще двух солдат. Мечи все трое взяли с собой. Клим запомнил это. В городе, где жил он раньше, оружие обычно оставляли в казарме. Здесь было не так. Или в любой момент могло произойти нападение, или просто принято так: каждый город создавал и хранил свои обычаи и традиции.

Город Климу понравился. Улицы не то чтобы сверкали чистотой, но и помоев никто сверху не лил. Дома аккуратные, ограды крашены, люд приветлив, нарядно одет и весел, а это приметы благополучия.

Часы на башне пробили девять; когда эхо от последнего удара колокола впиталось в вечерние городские шумы, Клим услышал песню. Слова было не разобрать, но мотив показался Тереху знакомым. Доносилась она из таверны, что заманчиво распахнула двери как раз напротив башни с часами. Хлум с солдатами шли прямо ко входу.

Над солидной дубовой рамой двери висела потемневшая от времени вывеска, но надпись на ней постоянно подновляли свежей краской.

«Облачный край, – гласила надпись. – Заведение Парфена Хлуса».

Внутри вкусно пахло жареным мясом, пряностями, пивом; за столами сидел народ, выпивал, закусывал, громогласно беседовал и смачно хохотал. Поварята в белых колпаках только и успевали подносить деревянные блюда с жарким. Дюжий молодец, обнаженный по пояс, нес на закорках огромную бочку с внушительным краником; мышцы молодца так и перекатывались под лоснящейся кожей, поросшей рыжими волосами. Бочка с шутками-прибаутками была водружена на один из столов, пожилой мужчина, с виду – купец, сломал сургучную печать, выбил пузатый чоп и повернул краник. В подставленную кружку ударила пенистая струя. Сидящие за столом одобрительно загудели.

– Эй, – Клима пихнули в бок. – Заснул? Пойдем!

Гордей дернул его за рукав и увлек в дальний угол, где царил полумрак. На Клима постояльцы совершенно не обращали внимания, словно он зашел сюда не впервые.

Спустя некоторое время Клима подвели к столу, покрытому алой скатертью. Блюда со снедью здесь стояли серебряные, а питье разлито по серебряным же кубкам, а не по деревянным кружкам, как везде. За столом сидело всего двое: седой воин, что легко угадывалось по иссеченному шрамами лицу, и благообразный розовощекий господин, одетый подчеркнуто по-городскому. Хлум слегка поклонился сначала одному, потом второму, и, обращаясь к седому, доложил:

– Обход закончили только что, все тихо и чисто.

Седой кивнул:

– Добро. Садись, Хлум.

Сотник отодвинул стул с резной высокой спинкой и, прежде чем сесть, указал рукой на Клима:

– Вот, встретили путника за Мешей. На службу желает.

Седой внимательно глянул на Клима, внешне оставаясь совершенно бесстрастным.

– Кто? Откуда? Что умеешь?

Седой говорил отрывисто, сверля взглядом Тереха.

– Клим Терех из Сагора. Последние годы провел в Тенноне, что за Вармой. Мечник.

Клим старался отвечать так же коротко.

– Лет сколько?

– Двадцать один.

При этом он слегка выпятил грудь, чтобы медальон стал виден под распахнутым воротом куртки.

– Добро. Сегодня пей и ешь, как любой солдат Зельги. Хлум отведет тебя после в казарму – там заночуешь. А завтра проверим, какой ты мечник.

Седой взялся за кубок, давая понять, что разговор окончен. Сотник сел рядом с ним, жестом отсылая Клима куда-то в зал.

Клим обернулся. Ни одного полностью свободного стола не было, хотя за многими хватало незанятых мест. Но садиться к незнакомым людям было как-то неловко.

Он медленно вышел в центр зала, вертя головой, словно высматривал кого-то.

– Эй!

Клим обернулся на окрик. За столом, где высилась бочка, сидел Гордей и призывно махал рукой.

– Давай к нам, парниша!

Терех, придерживая меч у пояса, чтоб не задеть кого-нибудь ненароком, решительно зашагал к Гордею.

Ему освободили место.

– Садись!

Словно из ниоткуда возникло блюдо с мясом, второе – с картошкой, поджаристый ломоть хлеба и кружка с чем-то заманчиво-пенным. В животе сразу заурчало, ведь Клим ничего не ел с утра.

Все это оказалось еще и потрясающе вкусным, без скидок на голод. Местный повар знал свое дело весьма крепко – тарелка Клима опустела очень быстро. Вновь будто из ниоткуда появилась добавка, и Клим отдал ей должное.

Сидящие за столом не обращали на Тереха никакого внимания, и это его удивило: обычно к новичкам подсаживаются, донимают расспросами, ведь пришлый человек – это всегда новости, свежие байки. Здесь люд горланил о своем: поминали какого-то Прона, называя его растяпой и ротозеем, подзуживали сидящего здесь же паренька по имени Марк, а тот звонко хохотал в ответ на все шуточки, обсуждали недавний набег прибрежников на Торошу, судачили о рыбалке на Скуомише – Клим слушал вполуха.

Насторожился он, когда услышал знакомое слово: Теннон. Речь зашла о городке, где провел он последние два года.

– …скверный городишко: пиво паршивое, народ ленивый, жадный… Охрана их вовсе никуда не годится – старики да долдоны безмозглые. Я там бывал, я знаю.

Вещал белолицый, хрупкий на вид юноша, презрительно кривя губы.

– Неправда! – подал голос Клим. – Зачем врешь, если не знаешь?

Теннон населяли вполне обычные люди – в меру веселые, работящие, а что касается охраны, так там хватало опытных воинов, прошедших не одну битву. Клим знал всех: сколько раз приходилось плечом к плечу отражать атаки плосколицых прибрежников, вооруженных кривыми саблями и разящими без промаха луками.

Белолицый осекся.

– Это еще кто?

Встал Гордей.

– Не лезь к нему, Максарь. Не лезь лучше.

Максарь еще больше скривил губы.

– Тебе-то что? Приблудь всякую защищаешь?

Клим вскипел. Ноги выпрямились сами, и он резко поднялся, собираясь назваться.

Стул Тереха с шумом отъехал назад, плечо снизу ткнулось в поднос, некстати нависший справа, и целая кварта пива выплеснулась ему на голову.

Слова застряли в горле под дружный хохот окружающих. Клим зажмурился; он стоял у стола мокрый, жалкий и растерянный. В плотном хоре смеющихся отчетливо выделялся голос Максаря.

«Черт бы побрал этого поваренка», – с досадой подумал Терех, оборачиваясь. Рука его напряглась для дежурной оплеухи. Глаза щипало от крепкого пива.

Обернувшись, он чуть не утонул во взгляде огромных зеленых глаз с потрясающе длинными ресницами.

Поваренок стянул с головы колпак и целый водопад огненно рыжих волос хлынул по плечам.

– Извини, – сказал поваренок. Вернее сказала, ибо это была девушка. – Я не ожидала, что ты встанешь…

Рука Клима опустилась сама собой. Надо было выкручиваться.

Он провел ладонью по своей щеке, задумчиво лизнул и заметил:

– Доброе пиво! Принесешь еще?

За столом снова грянул хохот, на этот раз – одобрительный. Кто-то даже хлопнул его по плечу, мол, молодец парень! Не растерялся.

Девушка, не понимая, хлопала глазами. Она ожидала брань, а не шутку.

– Ты что, помыться решил? – ехидно встрял Максарь.

Клим молча взял кружку из руки соседа, нарочито медленно обошел стол и остановился рядом с белолицым.

– Я из Теннона, – негромко сказал он. – Служил там в охране. И вот что думаю по поводу твоих слов…

Клим опрокинул кружку точно над макушкой Максаря, пиво залило его кудри и потекло на куртку. Максарь разинул от неожиданности рот, потом с проклятием вскочил. Меч его рванулся из ножен.

Клим обнажил свой лишь на миг позже.

– Это еще что? – загремел вдруг властный голос. Клим скосил взгляд, не желая упускать Максаря из поля зрения.

У столика стоял седой. Усы его топорщились, как у рассерженного кота.

– Хорошо же ты начинаешь службу, – жестко сказал он Климу.

Еще несколько секунд седой мрачно глядел то на Максаря, то на Тереха.

– Отведи их, пусть умоются, – велел он девушке, теребящей поварской колпак. – Живо.

– А вы, – обратился седой к белолицему и Климу, – если сцепитесь до завтра, заказывайте отпевал.

Максарь, скрипнув зубами, вогнал меч в ножны и, не глядя на Клима, пошел вослед девушке куда-то за стойку у дальней стены. Терех последовал за ним, тоже убрав меч.

Они по очереди умылись в большой дубовой кадке. Максарь утерся полотняной салфеткой, швырнул ее на пол и вышел вон, все так же избегая смотреть на Клима. Девушка подала вторую салфетку Климу, и негромко предупредила:

– Берегись его.

Клим подал ей мокрую салфетку.

– Спасибо.

На секунду он поймал взгляд ее умопомрачительно зеленых глаз и повторил:

– Спасибо.

Клим хотел спросить, как ее зовут, но почему-то не решился.

Когда Терех вернулся в зал, его окликнул Гордей:

– Эй, парниша! Пойдем со мной.

Клим повиновался. Они вышли на площадь. Часы на башне пробили десять – всего час минул с тех пор, как вошли в таверну.

«В этом городе все происходит на удивление быстро…» – рассеянно подумал Клим.

– М-да, – сказал Гордей. – Зря ты с Максарем связался.

Он помолчал.

– Сегодня его можешь не бояться, слово Влада – закон. А с утра готовься постоять за себя.

Клим пожал плечами и погладил рубчатую рукоять меча. Постоять за себя впервые ему пришлось в семь лет, и с тех пор он здорово поднаторел в этом искусстве.