Текст книги "Второе пришествие (СИ)"

Автор книги: Владимир Гурвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Задача Бога – задать вектор развития, запустить механизм движения мироздания. А человечество – один из способов понять, куда оно ведет, каково его содержание, какие смыслы оно порождает. В каком-то смысле оно выносит оценку всему этому процессу. По крайней мере, таким являлся изначальный замысел.

– Вы говорите таким тоном, словно бы он не удался.

– В том-то дело, что так во многом и случилось. Человечество чрезмерно ушло в самого себя, оно во многом превратилось в автономный элемент мироздания. Религии были спущены людям для соединения их с ним. Но ни одна из них не выполнила свою задачу, люди подчинили религии себе, своим низшим потребностям выживания.

– И христианство?

– И христианство. Человечество слишком обособилось от Вселенной, погрязло в земных делах. Это и стало источником зла, которое превратилось в главный инструмент достижения его целей.

– Я так понимаю, это стало неожиданным для Вас.

– В значительной степени. Хотя теперь я понимаю, что это уже можно было заметить в самом начале, что мои идеи не достигают поставленных целей. Но я был чересчур упоен своей миссией и недостатки списывал на то, что все только начинается. – Иисус замолчал. – Может, вы заметили, что у некоторых моих спутников это упоение продолжается.

– Мне кажется, да, – осторожно произнес Введенский.

– Они ничего не поняли и не хотят понимать. Скажу честно, если бы не Мария, я бы не выдержал этого испытания.

– Она замечательная женщина.

– Налейте еще виски, – вдруг попросил Иисус.

– Вам же не понравилось, – удивился Введенский.

– Хочу привыкнуть к этому вкусу.

– Но зачем?

– Впереди тяжелые испытания. Может пригодиться умение пить виски.

Введенский разлил виски по бокалам. Они выпили.

– Люди снова готовы проливать кровь, снова под видом добра будет торжествовать зло, – проговорил Иисус. – Сколько раз я это наблюдал – и ничего не мог изменить. Но теперь я тут и я должен вмешаться. Никогда себе не прошу, если этого не сделаю. Вы понимаете меня, Марк?

Введенскому показалось, что в голосе Иисуса прозвучали какие-то странные, непонятные ему интонации.

– Думаю, что понимаю, – не совсем уверенно ответил Введенский.

– Можем ехать, – проговорил Иисус. – Мне кажется, я снова обрел уверенность. Помните, однажды я ее утратил. Я тогда пережил ужасные минуты. Больше я себе не могу такого позволить.

28.

Введенского разбудил звонок. До половины ночи он писал, потом еще некоторое время размышлял. А потому заснул лишь под утро. И сейчас хотел только одного – спать.

Он раздраженно буркнул в телефон: "Алло". И сразу же сон слетел с него, как покрывало от порыва ветра, так как он услышал взволнованный голос Веры.

– Марик, мне только что звонила Мария Магдалина. Она очень обеспокоена, просила меня приехать. У них там какая-то буча.

– Что за буча?

– Я не очень поняла. Разговор был короткий. Давай отправимся туда вместе.

– Но меня же не приглашали?

– Думаю, Он только этому обрадуется. Он тебе симпатизирует.

– Почему так думаешь?

– Вижу. Да и Мария как-то мне сказала.

– Хорошо. Заеду за тобой.

– Как ты думаешь, что у них происходит? – спросила Вера, когда они ехали в направлении дома, где проживал Иисус.

– Как я понимаю, у них происходит примерно то же самое, что и в нашем обществе. Они все сильнее раскалываются на реформаторов, консерваторов, на тех, кто пока не занимает ясной позиции.

– Даже странно, что у них все, как у нас.

– Ничего странного. Вспомни, Евангелий, ведь и там тоже было так. Две тысячи лет, что прошли с тех пор, слишком маленький срок, чтобы что-то кардинально изменилось.

– Даже страшно становится, когда представишь, – две тысячи лет – и все осталось по-прежнему.

– В некоторых вещах – да.

– А что думает об этом ОН?

– Его это обстоятельство сильно тревожит. Я бы даже сказал, что Он обескуражен итогом своей той миссии, того, что проросло из ее корней. Не поверишь, но мне даже показалось, что Он в какой-то степени растерян.

– Это звучит абсолютно неправдоподобно.

– Согласен, но это так.

Вера довольно надолго замолчала.

– Но как мы можем Ему помочь? – спросила она.

– Точно не знаю, но чувствую, он надеется на это. – Введенский посмотрел на девушку. – Возможно, сделать это больше некому.

Они подъехали к уже хорошо знакомому особняку. Обычно их встречал Иисус, но на этот раз к ним вышла Мария Магдалина.

– Хорошо, что вы вместе приехали, – сказала она. – Такого у нас, мне кажется, не было с тех самых событий, когда Йешуа распяли.

– Но что произошло? – спросил Введенский.

– Послушаете – и все поймете.

Они прошли в зал. Обычно появление Введенского и Веры вызывало всеобщее внимание, однако на этот раз на них даже никто не посмотрел. Только Иисус бросил на вошедших быстрый взгляд – и отвернулся. Он был слишком поглощен совсем другим.

– Вы все были знакомы с моей матерью, видели ее много раз. И не можете не помнить, что никакого шарфа она не носила. Та реликвия, которую завтра доставят в Москву, к ней не имеет никакого отношения. Я хорошо знаю ее происхождение, она появилась при византийском императоре Андронике II Палеологе после того, как тот отменил введенную его отцом Михаилом VIII церковную унию с католической церковью. Андроник преследовал чисто утилитарную цель – укрепить власть местной церкви. И некий монах однажды заявил ему, что знает о существовании этого священного предмета. Он был выставлен на всеобщее обозрение; те, кто прикасался к нему, избавлялись от недугов. Я вам со всей ответственности заявляю: никаких чудес тогда не происходило, это были выдумки и спектакли.

– Что же из этого следует, Йешуа? – спросил апостол Павел. Он сидел, слегка подавшись вперед, соединив в одну извилистую линию свои кустистые заросли бровей.

– Только то, что мы должны громогласно об этом заявить, что верующих хотят в очередной раз обмануть.

– Но что это даст? – продолжал настаивать апостол Павел.

– Пора покончить с этой позорной практикой – демонстрацией лжереликвей. Это порождает не веру, а суеверие.

– Может, ты и прав, Йешуа, но сейчас так поступать не время. Позиции церкви ослаблены как никогда. Ты же не собираешься выступать против патриархата?

– Не помню, чтобы он был бы наделен статусом непогрешимых и неприкасаемых. К счастью в православии, по крайней мере, формально он отсутствует. Я намерен в ближайшее время встретиться с Римским папой и потребовать у него отказаться от этой гнусной догмы.

– Я согласен с Савлом, – вдруг вскочил апостол Петр. -Сейчас не время так поступать. Ты сам однажды сказал про меня, что я камень, на котором воздвигнешь свою церковь. И она воздвигнута. Мы не имеем морального права расшатывать ее основании. Объясни, Йешуа, сколько раз привозили такие реликвии, Ты ни разу не возражал. Вспомни Туринскую плащаницу. Какие вокруг нее кипели страсти. Но ты молчал.

– Тогда я был в другом мире, Петр. А сейчас я в этом. И все совершается всего лишь в нескольких километрах от нас. Мы не можем делать вид, что ничего особенного не происходит.

– А мы не можем допустить, чтобы разрушалась наша церковь, – едва скрывая негодование, возразил апостол Петр.

– А я поддерживаю Йешуа, – громко произнес Иуда Искариот.

– Ты-то хотя бы помолчал, – бросил ему Петр. – Или тебе снова заплатили тридцать серебряников.

Страсти явно накалялись. Введенский не сводил глаз с Иисуса, но тот пребывал в состоянии нерешительности. Словно бы он не знал, как Ему поступить. Но Марк понимал, что это совсем не так, он намерен настоять на своем. Иначе дальше Иисусу будет сложней проводить свою линию.

– А я поддерживаю Учителя, – произнес апостол Симон Кананит. – Наша сила в правде, а не в том, чтобы обманывать наивные и доверчивые души.

– А ты подумал, Симон, какое потрясение переживут эти самые души, – бросил ему Петр. Он был довольно высоким и худым, и Введенский впервые подумал, что апостол чем-то смахивает на инквизитора. Тот же огонь в глазах, та же непримиримость в голосе, та же убежденность в своей правоте только на том основании, что это его правота.

– Это не повод для обмана, – возразил Симон Кананит. – Только правда делает нас правыми и справедливыми.

Введенский вспомнил, что у него было прозвище – Зилот. Вряд ли это случайно, скорей он был приверженцем секты зелотов. И погиб он в той жизни соответственно, по преданию принял мученическую кончину где-то на Кавказе – был заживо распилен пилой.

– Скажи, что я прав, брат Иоанн, – обратился Симон Кананит за поддержкой к Иоанну Богослову.

Тот сидел все время погруженный то ли в собственные мысли, то ли в собственные видения. Обращение к нему заставило его очнуться от них. Он посмотрел сначала на Иисуса, затем на Симона Кананита, потом на всех остальных.

– "Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть", – процитировал он сам себя.

Интересно, он может говорить еще что-то еще, кроме как цитировать когда-то написанный им апокалипсис? Мысленно задался вопросом Введенский. Надо, когда будет возможность, подойти к нему и выяснить. Да и вообще поговорить, если он, конечно, согласится снизойти до общения с обычным смертным. Кажется, он ни разу даже не поглядел на него.

– Теперь всем стало все ясно, – бросил насмешливый взгляд на Иоанна Богослова апостол Павел. – Нам всем нужно осознать ответственность и значение момента. Если мы разоблачим реликвию, то нанесем серьезное ранение церкви. А, следовательно, и себе. Мне самому претит это легковерие, этот обман. Но мы же не слепые, видим, что вокруг творится.

– А что, Савл, творится? – негромко вставил Иисус.

– Разве ты не понимаешь, Йешуа, нам грозит крах.

– Кому нам?

– Церкви. А мы и церковь едины. Разве не так?

– Я думал, мы и истина едины, – возразил Иисус. – Если церковь не служит истине, а значит и Отцу моему небесному, значит, она не истинная. Не православная, а кривославная.

В зале воцарилась тишина. Все молчали, словно боялись, что любое сказанное кем-то слово, взорвет ситуацию.

– Давайте проголосуем, – вдруг предложил Иисус. – Пусть решит большинство.

– А Мария тоже будет голосовать? – спросил апостол Варфоломей. – Она ведь не апостол, в отличие от нас.

– Да, – произнес Иисус таким твердым голосом, что никто не осмелился возражать. – Голосуем. Кто за то, чтобы объявить, что пояс моей матери, это подделка, поднимите руки. Потом проголосуют, кто против.

Иисус сосчитал голосующих за и против.

– На один голос больше в пользу решения – раскрыть правду о реликвии. – Он на мгновение замолчал. – Спасибо за то, что поддержали меня.

Введенскому показалось, что последние слова Иисуса прозвучали грустно.

29.

Обычно все визиты Введенского в этот особняк завершались хотя бы кратким разговором с Иисусом. Однако на этот раз после голосования Он куда-то стремительно ушел. Введенский ждал, что Он появится, но вместе Него к ним подошла Мария Магдалина.

– Йешуа просил вас поблагодарить за то, что вы приехали. Но сейчас выйти к вам Он не может. Приезжайте в следующий раз, мы будем вас ждать.

Они ехали назад. Введенский был поглощен своими мыслями, и какое-то время почти не обращал внимания на Веру. Он был поражен тем, чему только что стал свидетелем. Такого раскола среди апостолов он увидеть не ожидал. Его не покидало ощущение, что раскололся весь мир. Если даже в этой среде нет единства по таким фундаментальным вопросам, что уж говорить о нас, грешных. Мы все погрязли в разногласиях, и это далеко еще не предел. Даже приблизительно трудно представить, до чего мы в состоянии дойти. Но когда разногласия достигают определенной точки, то это может означать конец всему. Люди не в состоянии совместно существовать, когда теряют всякое согласие друг с другом. В этом случае они обречены на самоуничтожение. Такое в истории случалось ни раз, когда целые цивилизации и общества исчезали с поверхности земли. И будет ужасно, если все снова повторится. К тому же тут особенные обстоятельства, ведь это не просто обычные человеческие существа, это Богочеловек и его самые верные и преданные сподвижники, которые в свое время изменили ход истории. Но, как теперь выясняется, это не сплотило их, разногласия между ними пережили века и даже тысячелетия. И теперь грозятся вылиться наружу. Даже страшно представить, к каким последствиям это потенциально способно привести.

Введенский посмотрел на Веру и обнаружил, что девушка едва не плачет. Такой он видел ее не часто, даже скорей очень редко. Она не позволяла себе таким образом выражать свои эмоции.

– Вера, что произошло?

Она посмотрела на него измученными глазами.

– Ты не догадываешься?

– Нет.

– Они проголосовали за разоблачения реликвии.

– Да, одним голосом больше прошло это решение. И я этому очень рад. Выставление реликвии – это очередной обман церкви. И вызванный им ажиотаж вызывает во мне отвращение.

– Ты только забываешь, кому поручено заниматься шарфом Мадонны.

У Введенского действительно это обстоятельство вылетело из головы, а ведь он знал, что это поручено отцу Веры. Как он мог забыть о таком!

– Забыл, – с раскаянием произнес он. – Что ты собираешься делать?

– Не представляю. – В голосе Веры зазвенело отчаяние. – Для отца – это важное поручение, знак того, что патриарх ему доверяет. Отец хочет выполнить его, как можно лучше.

Введенский знал, что между патриархом и епископом – отцом Веры в свое время возникли какие-то трения. Хотя в чем их суть, Вера то ли не представляла, то ли не хотела рассказывать.

– Скажи, какую позицию занимаешь ты в этом вопросе? – спросил Введенский.

– Неужели неясно? Я полностью поддерживаю Иисуса.

– Но что ты скажешь тогда отцу?

– Если бы я знала, что сказать.

– Чем тяжелее случай, тем предпочтительней говорить правду, какой бы тяжелой или ужасной она не казалась. Правда, оправдывает все. И в конечном итоге приносит облегчение.

– Но это в конце, Марк. А я сейчас в самом начале. Если я попрошу отца отказаться от этого поручения, он не только не согласится, но между нами разразится грандиозный скандал. Ты же знаешь его характер.

– Знаю, – грустно вздохнул Введенский. Его всегда удивляло то, что у такого человека выросла такая дочь. – Вера, не представляю, какое ты примешь решение, но ты можешь рассчитывать на мою помощь и поддержку при любом развитии событий.

– Спасибо, Марк, даже не знаю, чтобы я без тебя делала. Девушка поцеловала его в щеку.

Введенский почувствовал, как затопила его нежность к ней. Никогда раньше он не слышал из ее уст подобного признания. Она всегда была с его точки зрения излишне гордой, независимой и что особенно огорчала его очень сдержанной в своих проявлениях к нему чувств. Значит, положение для нее действительно очень сложное.

30.

Едва ли не впервые Вера чувствовала, что не знает, как поступить. Причем, это было какое-то глобальное незнание, она перебирала в уме разные варианты, но ни один из них не просто не подходил, они все были словно бы из другой жизни. И кроме вреда ничего не могли принести.

Вера любила отца, но при этом отдавала себе отчет, что он был сложным и не всегда приятным человеком. В молодости ему пророчили большое будущее, он закончил философский факультет МГУ и кое-кто полагал, что его ждет блестящая карьера на этом поприще, возможно даже звание лучшего философа страны. Но буквально через год он сделал крутой вираж, бросил работу и поступил в духовную академию. Затем принял сан и стал рядовым священником. Впрочем, он пробыл им не очень долго, его способности были оценены, и он пошел круто в гору, но уже по другому подъему.

Вера хорошо изучила отца, в нем сочетались немало прямо противоположных качеств. Он был искренне подчас до неистовства верующим, но при этом очень амбициозным человеком. Хотя никогда на эту тему не говорил вслух, но Вера знала, что он давно мечтает стать патриархом, считая, что его способности дают ему полное право претендовать на это место. Но хотя он и входил в узкий круг руководителей церкви, пока ему никак не удавалось подняться так высоко. И особые шансы на это не просматривались. У него хватало недоброжелателей. Многие его считали не столько умным, сколько заносчивым, предпочитающим собственное общество обществу других иерархов. Вера знала это его качество, иногда он сам говорил ей про свое глобальное одиночество. Впрочем, добавлял он неизменно, это вовсе не одиночество обычного человека, так как он всегда с Богом. Одиночество – это когда человек может быть даже очень компанейским, а вот связь со Всевышним у него прервана. И все же ей было известно, что подчас отторженность от других людей вызывает у него тяжелые чувства.

Вера готовилась к разговору, но одновременно ясно осознавала, что не представляет, как с ним говорить. До сих пор они всегда находили общий язык, хотя это не всегда происходило сразу, приходилось иногда возвращаться к теме по несколько раз. Но сейчас все было иначе, она была убеждена, что никаких шансов на взаимопонимание сейчас нет. И все же она не могла отложить их диалог даже на день, времени на это уже не оставалось.

Давно Вера не направлялась к отцу с таким тяжелым сердцем. Она умела различать его настроения и сейчас видела, что он пребывает в хорошем расположении духа, что случалось не так уж часто. И ей ужасно не хотелось портить ему этот настрой.

Увидев дочь, епископ широко улыбнулся. Вере всегда нравилась его улыбка, она делала его строгое лицо сразу добрым и красивым. Она особенно любила его в эти минуты.

– Вера, рад тебя видеть, – приветствовал епископ дочь. – Что-то ты сегодня необычайно серьезна.

– Разве я не всегда такая?

– Если честно, не всегда. Хотя серьезности тебе хватает. Даже с избытком.

– Мне казалось, что в этом плане я в тебя.

– Возможно. Но это не лучшее, что досталось тебе от меня.

– Все равно я рада этому. Серьезность лучше, чем легкомыслие.

– Возможно – да, а возможно – нет. Все зависит от обстоятельств.

Эти слова немного удивили Веру, раньше он так не высказывался. Любопытно, какие причины навеяли эти слова. Впрочем, сейчас ей было не до анализа.

– Ты изменил свои представления о мире? – все же спросила она.

– Нисколько. Но с какого-то момента мне стало казаться, что в своей палитре я использую мало красок, преимущественно темные тона. А надо бы все. Ведь Господь не случайно создал такую разнообразную палитру, для того, чтобы мы ею пользовались. Но часто этого не делаем.

Эти слова обескуражили Веру, она не знала, как перейти к тому, ради чего она и затеяла этот разговор.

– Как думаешь, почему?

– Мы чересчур привыкаем все делать на одной волне. А это глубоко не правильно.

– Я тоже так считаю, папа.

Епископ внимательно посмотрел на дочь.

– Меня это радует, мне казалось, что тебе как раз этого не достает. Странно, – задумчиво произнес он, – одно время я даже полагал, что ты уйдешь в монастырь.

Этого Вера не знала, отец никогда ни о чем подобном ей не говорил.

– Ты огорчен, что я не ушла.

– Не знаю. – Он несколько секунд помолчал: – Если честно, то не очень. Я бы предпочел, чтобы у тебя была бы семья и дети. Хочешь, открою тебе великий секрет?

– Конечно, папа.

– В свое время я предлагал патриарху реформировать монашество, разрешить монахам и монахиням иметь при желании ребенка. Позволить половые отношения только для рождения детей. Бездетность – вовсе не означает особую приверженность к Богу. Дети рождают в человеке самую чистую любовь, иметь детей и любить их – это значит, приблизиться к Нему. А вот их отсутствие часто приводит к отдалению от Него.

Вера от неожиданности затаила дыхание, она впервые слышала об этом предложении отца.

– Что же ответил патриарх?

– Он был очень недоволен моей идеей. И потребовал, чтобы я никогда и никому о ней не говорил. Что я и делал?

– Почему же сейчас сказал?

Епископ с удивлением посмотрел на дочь.

– Удивительно, Вера, но сам не понимаю, что на меня нашло. – Он замолчал на несколько мгновений, Вера не отрывала от него взгляда. – Хотя это не правда, знаю. Я вчера встречался с епископом Антонием.

– Но его еже отправили на север, – удивилась девушка.

– Да, но он вернулся. Если помнишь, когда-то мы были с ним, если не приятели, то что-то близко к этому. И в свое время еще до разговора с патриархом, я поделился с ним этой моей идеей. И он горячо ее поддержал. Более того, сказал, что сам думал нечто подобное. Поэтому у меня и воскресли эти мысли. Прошу тебя, забудь тут же о них.

– Не получится, папа.

– Почему?

– Мне кажется, они справедливы.

Епископ нахмурился.

– Я думаю, мое предложение было чересчур опрометчиво. Оно имело бы большие непредвиденные последствия. Патриарх был прав. И я давно так уже не думаю.

Вера хотела уже сказать, что она отнюдь не убеждена в правоте патриарха, но в самый последний момент проглотила слова. Она знала, что это замечание отцу бы не понравилось.

– Возможно, – неопределенно проговорила она. – Но я хотела с тобой поговорить о другом.

– Слушаю тебя, дорогая.

– Я хочу поговорить про шарф девы Марии.

Епископ мгновенно оживился.

– Его привезут в Москву уже послезавтра. Готовится грандиозная встреча реликвии, потом его будут демонстрировать в храме Христа спасителя.

– Это мне известно.

– Что же тогда ты хочешь? – удивился епископ.

– Папа, нужно ли тебе этим заниматься.

– О чем ты говоришь, не понимаю. Это поручение патриарха. Я горд им.

– А если я скажу, что у девы Марии никогда не было этого шарфа?

– Это одна из самых проверенных реликвий. Она прошла изучение историками, проводился углеродный анализ. Сомнений нет.

– А если я скажу, что у меня есть точные сведения – это подделка.

– И откуда у тебя они?

Какое-то время она раздумывала, рассказать ли отцу про появление Иисуса и апостолов. Но никто ее не уполномочивал это делать. Да, отец и не поверит в это. Решит, что она сошла с ума.

– Поверь, эти сведения абсолютно надежные.

– Уж не Марк ли их поставщик?

– А если и Марк?

– В таком случае не вижу смысла продолжать наш разговор.

– Но разве так важно, откуда пришла эта информация? Дело в другом.

– В чем же, интересно узнать?

– Разве можно превращать веру в Бога, в веру в такие реликвии. Даже, если они подлинные. А эта к тому же фальшивая. Но предположим на минуту, что все по-честному. Но ведь это всего лишь шарф, таких в магазинах полно. Даже если его носила богородица, это не делает его чем-то необыкновенным. А если однажды привезут ее трусики или прокладки. Вы тоже будете пропагандировать их, как святыню христианства?

– Вера, опомнись, что ты говоришь!

– А что кощунственного я сказала. Чем трусы или прокладки хуже шарфа? Подумай, папа, очисти ум от предубеждений.

– Спасибо за ценный совет. То, что ты называешь предубеждением, является верой.

– Вера – это что-то другое.

– Ты раньше ничего подобного не говорила. Это влияние Марка.

– Поверь, он тут ни причем. Нельзя так вести себя с людьми. Они же вам доверяют, а вы манипулируете ими. Неужели вера в Бога нуждается в таких примитивных приемах. Тогда и вера становится соответствующей. Мне грустно, что ты участвуешь в подобных играх. Эти толпы народа, которые сбегаются посмотреть на реликвию, неужели ты думаешь, что это делает их лучше, чище. Не могу поверить, что ты в это веришь. А если не делает, тогда зачем это все? Ты когда-нибудь задавал себе такой простой вопрос?

Вера видела, что отец явно смущен, он не ожидал такого напора от дочери.

– Подобные акции укрепляют веру, а не низводят ее до примитивного уровня, – ответил епископ, но в его словах не было привычной для него убежденности. Судя по всему, аргументы дочери произвели на него некоторое впечатление. Вера это почувствовала и решила воспользоваться.

– Ты сам не веришь в то, что говоришь. Это не более чем привычные слова. Папа, откажись, пусть этот грех берут на себя другие.

– О каком грехе говоришь. Тут нет греха.

– Нет, есть.

– Я обещал патриарху и выполню его поручение наилучшим образом. А нам лучше всего прекратить этот бессмысленный разговор.

– Это самый осмысленный разговор из тех, что у нас до сих пор были, – возразила Вера. Но она уже поняла, что не сумела переубедить отца. Ей стало грустно.

31.

Народ стекался к храму Христа спасителя. Толпа была столь плотной, что людям приходилось преодолеть небольшое расстояние от метро по времени в несколько раз дольше, чем обычно. Повсюду расположилась полиция, она пыталась регулировать людской поток, но получалось это не совсем удачно. Хотя постепенно ей все же удалось упорядочить эту стихию и построить очередь для входа в собор.

Прошло уже не меньше двух часов после открытия храма для свидания с реликвией, а количество желающих увидеть и прикоснуться с ней не убывало. Иисус вместе с апостолами расположился в стороне и наблюдал за происходящим. Правда, как отметил про себя находящийся с ними Введенский, пришли не все апостолы. Не было ни Павла, ни Петра и еще, как минимум, двух их товарищей. Из этого факта Марк делал вывод, что раскол в их среде не преодолен. Впервые минуты его это сильно огорчило, но затем он стал думать, что это вполне естественное явление. За свою историю церковь многократно раскалывалась от непримиримых противоречий. Так, почему и апостолы должно быть едины. За две тысячи лет накопилось гигантское количество разногласий. Было бы странным, если бы они после того, что произошло за этот долгий период, выступали единым фронтом. Даже тогда он не был абсолютно монолитным, а уж теперь тем более. Да и вообще, единство свидетельствует об отсутствии мысли, о привычке следовать общему направлению. А нет ничего хуже этого. В мире так много разных идей и воззрений, и они так сильно отличаются друг от друга, что было бы странным, если бы не возникали разногласия. Единомыслие же ведет к тому, что весь этот огромный массив остается вне поля человечества, делает его бедней, примитивней. Бог требует от человека развитие на основе многообразия, а не унылого многовекового однообразия.

Введенский быстро взглянул на Иисуса, который с грустным видом продолжал смотреть на скопище людей перед храмом. В этом и состоит Его величие, подумал он, что Иисус сам предлагает отказаться от глубоко укоренившихся догм, которых он вольно или невольно сам же и породил, и начать новый виток живого поиска, в котором готов принять активное участие. И если он, Введенский, и согласен верить в Бога, идти за Ним, то именно за таким Богом, как Иисус, а не таким, каким изображают Его священники. Жертва, которую якобы принес Он, не способна никогда породить ничего созидательного, созидание всегда связано с творчеством и только с ним. А творчество не требует жертвоприношения, оно его убивает. Творчество нуждается в развитии, в постоянном расширении кругозора. Те же люди, которые пришли сюда поклониться реликвии, хотят сузить его до привычного им размера. Они охвачены воодушевлением, энтузиазмом, который не имеет ничего общего с творческим порывом. Это воодушевление и энтузиазм слепого поклонения – типично рабское чувство. И в этом и заключается ужас происходящего, оно направленно именно на его появление и бесконечное воспроизведение в каждом из тех, кто пришел сюда. Потому что тем, кто все это организовал, оно выгодно, позволяет им властвовать над другими.

Введенский вдруг поймал на себя взгляд Иисуса, и ему показалось, что Он прочитал его мысли. Впрочем, подумал Введенский, может быть, Он их и внушил. Ведь все наши мысли – это по большому счету мысли Бога. Хотя иногда они скорей от дьявола.

– Пойдемте к людям, – проговорил Иисус. – Мы должны донести до них правду.

Введенскому вдруг захотелось возразить Ему: этим людям правда не нужна, им нужны чувства, которые их воодушевляют, но промолчал. Если Иисус сказал, значит, так и следует поступать, несмотря ни на какие последствия.

Они двинулись с места. Добраться до выстроившихся в очередь, дабы прикоснуться к реликвии в храм было не просто. Во-первых, дорогу им преграждала толпа, во-вторых, туда пропускали после обыска вещей и прохождения через рамку металлоискателя. Поэтому они продвигались медленно. Введенский шел рядом с Иисусом и наблюдал за Ним. Он не проявлял ни малейшего нетерпения, наоборот, был необычайно спокоен.

Наконец они преодолели все кордоны, и подошли к очереди. Введенский с любопытством рассматривал стоящих в ней людей. Его поразило многообразие типов. Тут были представлены практически все: дети, молодежь, люди среднего возраста и пожилые. По виду и манере поведения в одном ряду стояли интеллигенты, рабочие и даже бомжи. При этом все испытывали сильное желание, как можно скорей добраться до желанной цели.

Несколько секунд Иисус внимательно рассматривал этих людей. Затем решительно шагнул вперед.

– Братья! – громко воззвал он. Внезапно все находящиеся в очереди замолчали и словно по команде повернулись к нему. – Я хочу сказать вам правду. Мне все известно про шарф Богородицы, ради которого вы покинули свои дома, отложила дела и пришли сюда. Я хочу вам сказать, что у девы Марии не было шарфа. Он был изготовлен гораздо позднее. Это не что иное, как настоящий обман. Прошу вас, не поддавайтесь ему, не будьте наивными, не позволяйте, чтобы другие люди, кем бы они ни были, как бы себя не называли, манипулировали вами. Расходитесь, прошу вас, это пойдет вам только на пользу.

Первые секунды речи Иисуса все слушали его молча. Но через какое-то время вдруг раздался ропот, сначала тихий и неясный, затем все более громкий и отчетливый. Люди выражали возмущение и негодование услышанными словами. Послышались выкрики: "Это провокатор", "Пусть немедленно замолчит", "Уходи, иначе будет плохо", "Где полиция, пусть заберет его". Но Иисус не обращал на эти угрозы никакого внимания, продолжая говорить в том же духе.

Внезапно из очереди вышло сразу несколько человек, все здоровые парни и мужчины. Введенский тут же ощутил сильную тревогу, так как вид и намерения этих людей были более чем красноречивыми.

– А ну вали отсюда! – громко крикнул один из них.

То, что ситуация выходит из-под контроля, осознали не только Введенский, но и остальные спутники Иисуса, они попытались окружить его защитной живой стеной, но он не позволил им это сделать, вырвавшись из окружения. И еще громче закричал:

– Братья мои во Христе, расходитесь. Это страшный грех – потворствовать обману. Еще раз говорю: это не подлинная реликвия, а подделка. Она никому не поможет, у нее нет чудодейственной силой. Я это знаю точно, ведь это я Иисус Христос. Мне ли не знать были ли у моей матери шарф или нет? Поверьте мне, его не было.

– Он богохульник! – раздалось почти в унисон сразу несколько голосов. – Кто-нибудь, арестуйте его.

Несколько мужчин бросились к Иисусу, не скрывая своего намерения наказать ему за его поступок. Введенский и апостолы двинулись им наперерез. Завязалась потасовка. Введенский никогда не был драчуном, хотя в детстве несколько раз приходилось драться. Но в отличие от Бурцева, который умел это прекрасно делать, подобными навыками так и не овладел. И сейчас понимал, что ничем хорошим эта потасовка для него не кончится.