Текст книги "Григорий Распутин. Тайны «великого старца»"

Автор книги: Владимир Хрусталев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

9 февраля за полчаса до открытия Думы приехал Штюрмер и предупредил, что Государь прямо из Ставки будет в Думе. Немедленно был созван совет старейшин, которым я сообщил это радостное известие. Все депутаты, без различия партий, были приятно поражены и хотели видеть в этом хорошее предзнаменование для будущего. Решено было как можно торжественнее обставить этот важный по своему значению для Думы день: о предстоящем посещении было сообщено послам союзных держав, и они были приглашены на торжественное молебствие. В городе эта весть быстро разнеслась, из уст в уста передавали с радостными лицами. “Царь в Думе… Слава Богу, теперь все изменится к лучшему”. Приставская часть осаждалась требованиями билетов, и публики на хорах набралось столько, как никогда.

Интересно, что накануне вечером священник Немерцалов от имени митрополита приходил ко мне в кабинет и передавал о желании владыки служить молебен на открытии Думы. Ему ответили, что при думской церкви имеется уважаемое всеми духовенство и что нет оснований изменять заведенный порядок.

Депутаты были все в сборе. В Екатерининском зале собрались представители союзных держав, члены Г. Совета и сенаторы. Председатель со своими товарищами и с советом старейшин встретили Государя на крыльце. Государь подъехал на автомобиле с В. к. Михаилом Александровичем и графом Фредериксом. Поздоровавшись, Государь прошел в Екатерининский зал под неумолкаемые крики “ура” и приложился ко кресту. Государь был очень бледен, и от волнения у него дрожали руки. Начался молебен; хор пел великолепно, все было торжественно и проникновенно. “Спаси, Господи, люди Твоя” пели члены Думы, даже публика на хорах. Вся эта обстановка, по-видимому, успокоительно подействовала на Государя, и его волнение сменилось довольным выражением лица. Во время провозглашения “Вечной памяти всем на поле брани живот свой положившим” Государь встал на колени, а за ним опустилась и вся Дума.

По окончании молебна Государь подошел ко мне со словами:

– Михаил Владимирович, я хотел бы сказать несколько слов членам Думы. Как Вы думаете, это лучше здесь или Вы предполагаете в другом месте.

– Я думаю, Ваше Величество, лучше здесь.

– Тогда прикажите убрать аналой.

Поговорив несколько минут с подошедшими иностранными послами, Государь обратился к депутатам, которые окружили его тесным кольцом. Речь, сказанная спокойно, внятно и громко, произвела хорошее впечатление, и громовое “ура” было ответом на Царские милостивые слова.

Присутствующие пропели гимн, и после короткого приветствия председателя Думы Государь прошел через боковые двери в зал заседаний, а в это время через средние двери уже успели наполнить зал и депутаты, и Государя снова встретило непрерывное “ура”. Государь с интересом все рассматривал, спрашивал, где сидят какие партии, в полуциркульном зале он расписался в золотой книге и стал проходить далее.

Воспользовавшись тем, что я в это время остался с ним вдали от всех, я обратил его внимание на воодушевление и подъем, царившие среди членов Г. Думы.

– Воспользуйтесь, Ваше Величество, этим светлым моментом и объявите здесь же, что даруете ответственное министерство. Вы не можете себе представить величие этого акта, который благотворно отразится на успокоении страны и на благополучии исхода войны. Вы впишете славную страницу в историю Вашего царствования…

Государь помолчал, а затем сказал:

– Об этом я подумаю.

Мы проходили дальше мимо дверей министерского павильона.

– А там что? – спросил Государь.

– Комнаты министров, Ваше Величество, от которых Вы должны быть как можно дальше.

Государь в павильон не зашел.

Приветливо поговорив с чинами канцелярии, окруженный толпой депутатов, он отправился к выходу. Перед отъездом Государь несколько раз благодарил депутатов за прием и, обратившись ко мне, сказал:

– Мне было очень приятно. Этот день я никогда не забуду.

Все высыпали на подъезд, и Царский автомобиль отъехал при громовом “ура”, подхваченном улицей, где собравшаяся толпа радостно приветствовала Царя.

Великий князь Михаил Александрович оставался до конца заседания. Вечером того же дня Государь посетил Г. Совет, где все прошло холодно, без торжественности и подъема. Контраст с приемом Думы всех поразил, и об этом потом много говорили в обществе.

Декларация Штюрмера, прочитанная после отъезда Государя, произвела удручающее впечатление: произнес он ее невнятно, а когда по газетам ознакомились с ее содержанием, она еще более разочаровала. В длинных путаных фразах ничего не было сказано о намерениях правительства. Сошел он с кафедры при гробовой тишине, и только кто-то на крайней правой попробовал ему аплодировать. С первых же шагов Штюрмер предстал как полное ничтожество и вызвал к себе насмешливое отношение, выразившееся в яркой речи Пуришкевича. Он тогда пустил свое крылатое слово “чехарда министров”, назвал Штюрмера “Кивач красноречия” и сравнил его с героем “Мертвых душ” Чичиковым, который, посетив всех уважаемых в городе лиц, долго сидел в бричке, раздумывая, к кому бы еще заехать. Это сравнение было очень удачным, так как Штюрмер с момента вступления в должность все разъезжал по разным министерствам и говорил речи.

Появление военного министра Поливанова было встречено овацией: его обстоятельная и деловая речь прослушана со вниманием. Так же сердечно Дума встретила Сазонова и Григоровича. Закончилось заседание декларацией «Прогрессивного блока», в которой выражалось пожелание создать министерство, пользующееся доверием, чтобы с его помощью организовать силы страны для окончательной победы, упорядочение тыла и привлечение всех виновных в наших неудачах на фронте к ответственности. Тон декларации был уверенный и обязывающий правительство прислушаться к голосу народа». ( Родзянко М.В. Крушение империи и Государственная Дума и февральская 1917 года революция. М., 2002. С. 154–158.)

В воспоминаниях дворцового коменданта, генерал-адъютанта В.И. Воейкова это событие получило следующее описание: «Вернувшись со Ставки к 9-му февраля, дню открытия сессий Государственной Думы и Государственного совета, Государь посетил обе эти палаты, в сопровождении вновь назначенного председателя Совета министров Б.В. Штюрмера. В Екатерининском зале Таврического дворца собрались послы союзных держав и члены Государственной Думы, приветствовавшие Его Величество восторженными кликами “ура”. После молебствия по случаю взятия доблестными нашими кавказскими войсками Эрзерума Государь сказал: “Мне отрадно было вместе с вами вознести Господу Богу благодарственные молитвы за дарованную Им нашей дорогой России и нашей доблестной армии на Кавказе славную победу. Счастлив также находиться посреди вас и посреди верного моего народа, представителями которого вы здесь являетесь. Призывая благословение Божие на предстоящие вам труды, в особенности в такую тяжелую годину, твердо верую, что все вы и каждый из вас внесет в основу ответственной перед Родиной и мной работу весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к нашему Отечеству, руководствуясь исключительно ею в трудах своих. Любовь это всегда будет помогать вам и служить путеводной звездой в исполнении вами долга перед Родиной и мной. От всей души желаю Государственной Думе плодотворных трудов и всякого успеха”.

Члены Думы и присутствовавшая публика ответили на речь Царя громовым “ура”. Настроение собравшихся казалось вполне благожелательным. Государь обошел многие помещения, приветливо со всеми разговаривал, благодарил депутатов за прием и отбыл на автомобиле, оставив прибывшего с ним брата – великого князя Михаила Александровича, пожелавшего присутствовать на имевшемся состояться заседании Государственной Думы. В этот же день вечером Государь посетил Государственный совет в Мариинском дворце, где для встречи Его Величества собрались только члены Совета, принявшие царя без шумных оваций, но в высшей степени сердечно». ( Воейков В.Н. С царем и без царя. Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1994. С. 92–93.)

Другое представление памятных событий находим в записях революционно настроенного штаб-капитана Ставки в Могилеве М.К. Лемке от 9 февраля 1916 г.: «Телеграмма о совершенно неожиданном посещении сегодня царем молебна, отслуженного в день возобновления занятий Госуд. Думы по случаю взятия Эрзерума, произвела здесь сильное впечатление, о ней говорили почти все; наши полковники, считающие Думу, вообще, чем-то низшим и, во всяком случае, состоящей на подозрении, не знали, как же теперь понимать ее значение… Разумеется, она была реабилитирована в их глазах, и всегдашнее снисходительное отношение сразу сменилось почтительным преклонением перед авторитетом народных представителей… Много ли надо для перемены своих мнений, вообще некрепких, неустойчивых и ничем серьезно не обоснованных.

В приезде царя в Думу с Михаилом Александровичем некоторые видят очень ловко рассчитанный ход. Во-первых, это – как бы извинение перед Думой за последнее ее закрытие и признание ошибочности этого шага; во-вторых, это подчеркивание своей близости к ней, в-третьих, это желание показать свою близость с братом, в-четвертых – желание показать, что брат не чужд влияния на государственные дела, в-пятых – дальнейшее присутствие Михаила на самом открытии Думы показывает, что глаз государев лично наблюдает за работой Думы. По-моему, все дело проще: “Когда вы хотите прославить подвиги моей армии – я с вами, а всегда – мне на вас наплевать”.

Вообще, Михаил выдвигается. 17 января он назначен председателем Георгиевского комитета его имени и сегодня просил царя принять звание почетного председателя комитета». ( Лемке М. 250 дней в Царской Ставке. Пг., 1920. С. 534.)

После выступления в Государственной Думе на следующий день Государь отправился в Ставку в Могилев:

« 10-гo февраля. Среда

Встал довольно поздно, занимался и в 10 час. принял Григоровича. Погулял. От 11 час. у меня были: Волжин, Хвостов – [министр] юстиции и Хвост[ов] – [министр] внутр. дел. После завтрака принял Неклюдова, посланника в Швеции.

Должен был уехать в 3 ч., но вследствие крушения поездов на М. В. Р. ж. д. пришлось отложить отъезд до 6 час. Погулял с Татьяной. После чая простился с дорогой Аликс; со всеми детьми прибыл на станцию и в 6 час. отправился в путь по Варш[авской] дор[оге] до Пскова. Обедал в 7 1/2 ч. и поиграл в домино» [150] .

Император Николай II принял в этот день министра внутренних дел А.Н. Хвостова, который дал объяснения по поводу новой попытки покушения на жизнь Г.Е. Распутина и начинавшегося по этому поводу нового скандала.

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридонович по этому поводу указывал в воспоминаниях: «Однако проявлению внимания Государя к народному представительству не суждено было повлиять на положение в тылу, на что надеялись оптимисты. Причиной тому был начавшийся в те дни скандал Хвостов – Белецкий – Распутин – Ржевский, подобного которому еще никогда не видела русская бюрократия.

Расстроенный началом этого скандала, Государь принял 10 февраля министра Хвостова, который осветил его так, как было выгодно ему, и обманул Государя в полной мере. В тот же день Государь выехал в Ставку». ( Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 274).

Днем раньше из донесений Петроградского охранного отделения от 9 февраля 1916 г. о наблюдении за Г.Е. Распутиным (кличка Темный) следовало: «Гости разошлись в три часа ночи. В десятом часу приехала Вырубова, а за нею Добровольская и Мария Головина. В 4 часа 40 минут Темный [Распутин] вышел из дома и сказал, что “готовят на меня покушение. Вот если узнают, что письмо написанное от Илиодора, то действительно хотят убить”. Просителей Темный не принимал». (Распутин в освещении охранки //Красный архив. 1924. № 5. С. 270–288.)

Императрица Александра Федоровна в письме супругу с некоторой грустью писала:

«Мой бесценный, милый!

Это мимолетное твое посещение, мой любимый, было таким подарком! – И хотя мы мало видели друг друга, однако я чувствовала, что ты здесь. Твои нежные ласки опять согрели меня. Могу представить себе глубину впечатления, произведенного на всех твоим присутствием в Думе и в Государственном Совете. Дай Бог, чтоб оно побудило всех к усердной и единодушной работе на благо и величие нашего возлюбленного отечества! Увидеть тебя значит так много. И ты нашел как раз подходящие слова.

Мы с Аней переживали тяжелые дни вследствие этой истории с нашим Другом, и не было никого вблизи, чтоб подать совет. Но она держалась хорошо и мужественно во всем этом, даже выдержала отвратительно-грубый разговор с Воейковым в понедельник. Я в самом деле теперь за нее встревожена, так как она уразумела, в какую скверную историю ее старались втянуть Хвостов – евреи, и только для того, чтобы произвести скандал перед Думой, – все так тенденциозно.

Твое присутствие опять вернуло мужество и силу, люди очень низки, особенно вокруг нас, и направление умов в “тылу” все еще дурное. Все мои молитвы и мысли будут с тобою завтра. Ты делаешь великое дело, и очень мудрое, – все вожди смогут откровенно высказать свои мнения и отчетливо изобразить тебе все. Благослови Бог их труды под твоим руководством!

Спи спокойно, мое сокровище – опять буду скучать по тебе самым ужасным образом. Ты принес мне столько света, и я буду жить воспоминаниями о твоем милом приезде. Будем надеяться, что скоро ты опять будешь у меня, дома. Благослови и сохрани тебя Бог, мой родной, дорогой и любимый, мой супруг, мой собственный! Тысяча нежных поцелуев от твоей маленькой

Женушки ». (Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV; Платонов О.А. Николай Второй в секретной переписке. М., 2005. С. 402.)

В этот период и чуть позднее вскрылись интриги министра внутренних дел А.Н. Хвостова и его заместителя С.П. Белецкого. В дискредитации Г.Е. Распутина и А.А. Вырубовой участвовали приближенный к А.Н. Хвостову некий Б.М. Ржевский и монах-расстрига Илиодор (Труфанов). Они по некоторым сведениям подготавливали убийство Распутина. Имеется в виду разгоравшийся скандал в связи с разоблачением подготовки покушения на жизнь Г.Е. Распутина, в котором оказались замешаны сотрудники полиции. В связи с этим 13 февраля 1916 г. последовал Высочайший указ о назначении бывшего начальника департамента полиции С.П. Белецкого Иркутским генерал-губернатором. В данном случае не обошлось без влияния министра внутренних дел А.Н. Хвостова, мстившего своему бывшему подчиненному. Именно А.Н. Хвостов первым начал распространять слухи, что Григорий Распутин являлся немецким шпионом.

Протопресвитер русской армии и флота Г.И. Шавельский относительно этого обвинения в шпионаже Распутина высказал свое мнение: «Во время войны раздавались по адресу Распутина обвинения в измене. Что Распутин царицей и Вырубовой посвящался в военные тайны, это не подлежит сомнению. У этих лиц не было тайн от него. А царица всегда была в курсе военных и государственных дел. Также несомненно, что от Распутина без всякого труда могли выведывать эти тайны разные предатели, с которыми он бражничал. В выборе собутыльников Распутин был неразборчив, а в хмелю – чрезвычайно хвастлив и болтлив. Тогда от него можно было выведать что угодно. И этой его слабостью ловко пользовались бесчестные собутыльники. В данном случае Распутин наносил вред Родине, не отдавая себе отчета. На сознательную измену он, по моему мнению, не был способен. Для русского мужика подобный грех представлялся безгранично тяжким». ( Шавельский Г.И. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Т. 2. М., 1996. С. 256–257.)

В свою очередь в это время иностранный дипломатический корпус обсуждал посещение царем Государственной Думы. Французский посол М. Палеолог 10/23 февраля 1916 г. записал в дневнике: «Заезжаю, как всегда, около 12 часов к Сазонову. Он в восторге от вчерашнего торжества, отклик которого скажется во всей стране.

– Вот, – говорит он, – здравая политика. Вот настоящий либерализм. Чем теснее будет контакт между императором и его народом, тем легче сможет император противиться влиянию крайних партий.

Я спрашиваю Сазонова:

– Это вам пришла мысль устроить посещение Государем Думы?

– К сожалению, не мне. Инициатор – вы не догадаетесь, кто – это Фредерикс, министр двора.

– Как, Фредерикс, этот консерватор, реакционер, этот живой обломок старины?

– Он самый… Его преданность Государю помогла ему понять тот шаг, к которому положение вещей обязывало Государя; он поднял этот вопрос перед Государем и пред председателем Совета министров. Император немедленно согласился; Штюрмер не посмел противоречить; решение было тут же принято. Не скрою от вас, что император опасался сцены со стороны императрицы; он готовился к целому потоку упреков. Она, правда, высказалась против, но без вспышки; она проявила то холодное и сдержанное недовольство, которое у нее является часто самым сильным выражением неодобрения». ( Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991. С. 60–61.)

На следующий день еще одна запись М. Палеолога:

«Сегодня у меня обедала княгиня П. ( вероятно, княгиня О.В. Палей. – В.Х . ). Присутствовали еще итальянский посол, маркиз Карлотти, и еще человек двадцать, в том числе ген. Н. Врангель, адъютант великого князя Михаила.

Главная тема обеденных разговоров – открытие думской сессии. Княгиня П. очень одобряет посещение Государем Думы.

– Я вас не удивляю, – замечает она, – если скажу, что этот либеральный жест не пришелся по вкусу императрице, которая все еще от него не пришла в себя.

– А Распутин?

– “Божий человек” очень недоволен и предрекает всякие беды.

– Ген. Врангель, человек тонкого ума и скептик, придает царскому посещению небольшое значение. Он говорит:

– Поверьте мне, самодержавие всегда останется для Его Величества непреложным догматом». ( Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М.,1991. С. 61.)

Император Николай II, прибыв в Могилев, принялся за текущие срочные дела:

« 11-го февраля. Четверг

Спал долго и до чая погулял на станции Езернище. Читал и еще гулял в Витебске и Орше. День был солнечный. Прибыл в 4 ч. в Могилев и был встречен, кроме обычных лиц, всеми главнокомандующими и их начальниками штабов. Тотчас по приезде в дом принял Алексеева и в 6 ч. пошел в штаб, где состоялось военное совещание до 8 час. Обедали все участники его и иностранцы. В 9 1/2 [ч.] заседание возобновилось и окончилось в 12 1/2 час.» [151]

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович делился воспоминаниями: «11 февраля в 4 часа дня Государь приехал в Могилев. На платформе кроме генерала Алексеева и иных лиц, обычно встречавших императора, были вызванные на совещание главнокомандующие фронтами Куропаткин, Эверт и Иванов с их начальниками штабов, а также военный министр Поливанов. Государь поздоровался с встречавшимися, принял доклад от Алексеева и в 6 часов был уже на военном совете. Обсуждался вопрос о ближайших действиях всех фронтов.

7 февраля немцы начали атаковать французскую крепость Верден. Надо было вновь помогать нашей союзнице. Но нам никто не помогал, когда на нас наступали. Военный совет продолжался два дня, после чего главнокомандующие разъехались. Говорили, что предстоит наступление для отвлечения сил противника с Западного фронта». ( Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 274.)

По сведениям штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке: «Царь вернулся в Могилев в 5 ч. 30 м.; совещание началось в 6 ч. Участвовали: царь, начальник штаба, Пустовойтенко, четверо главнокомандующих, три начальника их штабов, военный министр, начальник морского штаба Русин и Шуваев; секретарствовал полковник Щепетов. Вечером Шуваева не было, поэтому говорили, что “на совещании осталось 13, и среди них Иудович” (Иванов). Прервали совещание в 8, и все, кроме Щепетова, пошли обедать к царю. Потом заседание в 9 ч. 30 мин. и сидели до 12 ч. 40 мин. ночи. Все кончили. Заседание происходило в большой комнате оперативного отделения. Царь сидел все время, много говорил, расспрашивал и вообще вел совещание с большим внешним вниканием в дело». ( Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке 1916. Минск, 2003. С. 268.)

12 февраля 1916 г. великий князь Александр Михайлович предоставил императору Николаю II обоснование необходимости выделения авиации в самостоятельный род войск, в котором значилось: «В настоящее время число офицеров, военных летчиков и летчиков-наблюдателей постепенно возрастает, причем в одних только авиационных отрядах, не считая находящихся в авиационных ротах на заводах – в качестве наблюдающих, приемных комиссиях и т.п., оно к концу текущего года превысит 1000 человек, в числе которых имеются и штаб-офицеры.

Между тем условия прохождения службы офицерами в авиационных частях до сих пор не установлены. Хотя офицеры эти и несут в некоторых случаях ответственные обязанности в качестве даже начальников отдельных частей (командиры рот, дивизионов, начальники отрядов и т.д.) и пользуются при этом соответствующими правами, но в то же время те из них, которые перешли в авиацию из пехоты, кавалерии и артиллерии, продолжают числиться в своих частях, не имея права на перевод в авиационные роты.

Ярким примером ненормальности условий службы офицеров в авиации может служить командир 2-й авиационной роты, который, будучи до войны и во время ее начальником отряда и состоя в военной авиации с первых дней ее, все же числится до сих пор капитаном 121 Пензенского полка, не имея поэтому права на утверждение в занимаемой должности, хотя и занимает ее с отличием уже в течение целого года.

В интересах дела представляется крайне необходимым урегулировать это ненормальное положение. Война показала, что авиация как по специальным условиям своей службы, так и по весьма важному и серьезному значению ее в армии уже теперь нуждается в выделении ее в особый род войск.

Установление особой категории авиационных войск, – подобно железнодорожным войскам, явилось бы актом справедливости для тех офицеров, которые, перейдя из пехоты, кавалерии и артиллерии в авиацию и посвятив ей всецело свои силы, лишены возможности дальнейшего в ней движения. Кроме того, установление особых авиационных войск способствовало бы сплочению офицерского состава и развитию в нем чувства товарищества и принадлежности к одной общей семье, что является особенно важным в авиации, вследствие специальных условий ее службы.

Вопрос о выделении авиационных войск в особую категорию не получил до сих пор окончательного разрешения ввиду осложнений при применении его для офицеров гвардейских частей. Между тем и этот вопрос, казалось бы, можно урегулировать присвоением авиационному отряду Гвардейского корпуса прав гвардейской службы и зачислением в него офицеров Гвардии, служащих в авиации.

В соответствии с авиационными войсками полагалось выделить в особую категорию и воздухоплавательные войска.

Генерал-адъютант Александр Михайлович .

12 февраля 1916 года». (РГВИА. Ф. 493. Оп. 2. Д. 14. Л. 74–75.)

По свидетельству жандармского генерал-майора А.И. Спиридовича: «13 февраля( правильно 12 февраля. – В.Х . ) великий князь Александр Михайлович делал доклад Государю по авиации. Он был создателем нашей авиации до войны. Во время войны авиационная часть хромала. Дело было новое, и на этой почве у великого князя шел принципиальный спор с представителями Генерального штаба Ставки. Так, кажется, до конца войны они ни о чем и не договорились. Одни авиационные части подчинялись великому князю, другие – Ставке». ( Спиридович А.И. Великая война и Февральская революция. Воспоминания. Минск, 2004. С. 275.)

Интриги, соперничество и ведомственные трения продолжались и позднее, о чем можно судить по дневниковым записям штабс-капитана Царской Ставки М.К. Лемке: «Удалось узнать много интересного относительно нашего воздухоплавания. Мой собеседник – очень хорошо подготовленный офицер – не мог говорить без крайнего волнения обо всем, что у нас происходит в этой области. Наша авиация еще и теперь в младенческом состоянии. Мало кто видит ее, и еще меньше тех, кто получает от нее действительную пользу. Все дело до войны было поставлено неправильно в самом корне. Это была спортивная организация, совершенно не изучавшая военную разведку, мало того – считавшая ее неважной и потому не нужной. Управление аппаратом и рекорды высоты и длины – вот и все. Соответственно с этим подбирались, конечно, и летчики. Это были спортсмены, искатели приключений или новых неизведанных ощущений, часто аферисты карьеры. Состав офицеров самый разношерстный, очень малокультурный, часто – выгнанные из полков. Генеральный штаб совершенно не обращал на авиацию никакого внимания и нисколько не заботился об использовании ее в практическом отношении; и понятно, что когда началась война, ровно никто не знал, что с ней делать. Никакой выучки, никакой программы. Учились, конечно, у немцев, но так, что и до сих пор ничему не выучились.

В июле 1914 г. войска вышли в поле, не имея никакого понятия ни об аппаратах, которые могли попасть им в руки, ни о том, что они из себя представляют, на что пригодны, чего от них можно ждать и т.д. Офицерский состав армии проявил в этом отношении преступное незнание азбуки. Нечего было удивляться, что в течение всего первого года войны наши войска обстреливали собственные аппараты. Во всей армии не было ни одного азбучного руководства для пехоты, кавалерии и артиллерии, по которому можно было наладить это ознакомление хоть как-нибудь… Ясно, что приходилось отдавать приказы вроде следующего, отданного по I армии Ренненкампфом:

“В армию прибыли новые быстроходные аэропланы, по фигуре весьма похожие на немецкие, без всяких отличительных знаков. Принимая во внимание, что при таких условиях отличить наш аэроплан от немецкого невозможно, строжайше воспрещаю, под страхом немедленного расстрела, какую бы то ни было стрельбу по аэропланам. Всех виновных в стрельбе по аэропланам прикажу расстреливать на месте преступления, не обращая внимания на его звание; при невозможности же выяснить, кто первый открыл огонь, – расстрелять всю команду. Приказ этот прочесть и объявить буквально всем чинам. В целях собственного скрытия от взоров с неприятельских аэропланов следует при появлении аэроплана прижиматься к лесу, прятаться в дома, при движении – останавливаться, ложиться на землю; при необходимости ставить палатки – располагать таковые во дворах, в садах, в лесу; орудия, пулеметы, зарядные ящики, повозки маскировать, закрывая их сверху ветвями”. (17 сентября 1914 г.) Пожалуй, одного этого приказа достаточно, чтобы французы расстреляли такого командующего армией в момент его подписания. Разве это не государственная измена?» ( Лемке М.К. 250 дней в Царской Ставке. 1916. Минск, 2003. С. 303–304.)

Великий князь Александр Михайлович позднее делился воспоминаниями об этом военном тревожном времени: «В 1915–1916 гг. – противники существующего строя занимают преобладающее влияние в земском, городском и военно-промышленном комитетах. Петербург переполнен пораженческой литературой, которая использует влияние Распутина как средство разложения тыла. <…>

Наступил 1916 год. Я перенес мой штаб в Киев и готовился оказывать содействие главнокомандующему нашим Юго-Западным фронтом генералу Брусилову и его проектировавшемся наступлению против австрийцев». ( Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 1999. С. 184, 257.)

В Ставке иногда происходили неординарные события, что нашло отражение в дневнике императора:

« 16-го февраля. Вторник

Такой же солнечный морозный день. До доклада у меня был Миша, кот. едет в армию принимать командование 2-м Конным корпусом. После завтрака принял Боткина – моряка. В 2 1/2 [ч.] поехал на шоссе в Гомель и прошел 6 вер. в час с 1/4. После чая поехал в театр, где был кинематограф для девочек. В 7 ч. принял ген. Paqet, кот. привез мне от Georgie фельдмаршальский жезл. После обеда у меня был Георгий Мих[айлович]. Вечером поиграл в кости» [152] .

Штабс-капитан М.К. Лемке подробно описал это знаменательное событие в своем дневнике: «При вручении фельдмаршальского жезла присутствовали: начальник штаба, Пустовойтенко, Фредерикс, Нилов, Воейков и Свита. Представитель здешней английской военной миссии Вильямс просил, чтобы кто имеет надели английские ленты, но Фредерикс принял это близко к своему немецкому сердцу, и лент в Могилеве у придворных при себе не оказалось… Все прошло очень серо.

Когда царь вышел к собравшимся, Педжет обратился к нему со следующей речью на английском языке: “По повелению Его Величества короля я имею честь поднести Вашему Императорскому Величеству жезл фельдмаршала британской армии. Мой августейший повелитель верит, что Ваше Императорское Величество примите этот жезл как знак его искренней дружбы и любви и как дань уважения геройским подвигам русской армии. Хотя расстояние, разделяющее их друг от друга, не дало до сих пор возможности русской и английской армии сражаться плечом к плечу против общего врага, они все же объединены твердой решимостью победить этого врага и не заключать мира, пока победа не будет обеспечена. Они борются ради общего дела и воодушевлены тем же духом. Британская армия, которая разделяет восхищение Его Величества короля ее русскими товарищами, приветствует Ваше Императорское Величество, как британского фельдмаршала, и король твердо уверен, что русская и британская армии вместе с их доблестными союзниками не преминут обеспечить своим странам прочный и победоносный мир”.

Затем Педжет поднес жезл.

Приняв его, царь поручил ему передать королю Георгу его благодарность за оказанную высокую честь и выразить уверенность, что в недалеком будущем английские и русские войска будут сражаться плечом к плечу против общего врага.

Во время обеда царь провозгласил тост: “Я с удовольствием пью за здоровье Его Величества короля Георга, моего дорогого двоюродного брата, друга и союзника”.

Сегодня за обедом царь поздравил могилевского губернатора Александра Ивановича Пильца с новым назначением – товарищем министра внутренних дел. Это возбуждает здесь общее недоумение и улыбки». ( Лемке М. 250 дней в царской ставке. Пг., 1920. С. 551–552.)

Жандармский генерал-майор А.И. Спиридович также свидетельствовал в эмигрантских воспоминаниях: «10 февраля ( правильно 16 февраля. – В.Х . ) в Ставку прибыли английский генерал Артур Пэджет и капитан лорд Пемброк с поручением английского короля вручить Государю жезл фельдмаршала английской армии. Они были встречены флигель-адъютантом капитаном 1-го ранга Кедровым и назначенным при них поручиком бароном Рамзай.