Текст книги "Роковая Маруся"

Автор книги: Владимир Качан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Тактика и стратегия сердечных войн, а также воплощение их на практике

Утро. Не скажу, чтобы очень раннее, – около одиннадцати. Конец октября, поэтому прохладно, хотя сегодня на удивление ясно, солнечно и хорошо. Во дворе театра стоят двое – Кока и Тоня, у Тони глаза сияют, влюбленность сделала ее еще красивее; они молчат, смотрят друг на друга и держатся за руки. На Тоне легкая распахнутая шубка, короткая замшевая юбочка, туфли на высоком каблуке, черные колготки – все это вместе сразу выводит на первый план длину ее ног и стройность силуэта. Волна темно-каштановых волос стекает по поднятому воротнику шубки и падает на спину; она прекрасна и влюблена, всю прошлую ночь они в первый раз провели вместе на квартире у Тихомирова, вообще все было у нее в первый раз, что вызвало, кстати, у Коки некоторое опасливое удивление; и сейчас она провожает его на репетицию и пропускает из-за этого свои лекции (но ведь Костя попросил, и как она может отказать ему сегодня). Итак, они стоят и, как я уже и говорил, ее глаза сияют, Кокины – пока нет, еще не время, они засияют, когда будет нужно; ее безупречная фигура издалека видна, прекрасно, а поближе будет видно, что за лицо у Тони, ах! какое лицо! Они держатся за руки, отлично, все готово и все в ожидании: через минуту-другую здесь должна появиться Маша, у которой тоже сегодня репетиция.

Вот из-за угла в переулок въезжает «мерседес» Митричека, он везет Машу на работу, та-а-ак! Включились все! Осветители, приборы! Звук! Готово? Мото-о-ор! Камера пошла! Та-а-к! Кокины глаза засияли, уже пора, пора, Кока, включайся! Маша выходит из «мерса», «пока, Малыш», воздушный поцелуй Малышу и пальчиками этак в воздухе, улыбающийся Малыш крупно, тоже пальчиками Маше – закрывает дверь, смотрит на часы, отъезжает – отлично! Маша провожает глазами машину, у нее хорошее настроение, она улыбается, поворачивается, входит в ворота, идет по двору к служебному входу, поднимает глаза и видит разом всю эту скульптурную группу, которая прямо-таки кричит о молодости, любви и счастье. Крупно фрагменты скульптурной группы – Кока, глаза сияют – отлично! – Тоня, ну, тут все и так хорошо! – руки, оператор, возьмите руки их сплетенные, не забудьте. Блестяще! – Теперь резко, крупно – лицо Маши – Ага-а-а! Вот то, что надо: смятение, разочарование, досада и, наконец, желание все это скрыть. Замечательно, так сыграть нельзя, просто гениально! Дальше – Маша проходит мимо них, те ее не замечают – Маша тихо говорит «здравствуйте, Костя», это звучит, как «простите, Костя» – Маша, молодец! Сильная краска!

Кока – очень крупно! – не в силах оторваться от Тониных глаз – смутно слышит, что с ним здороваются где-то сбоку, надо ответить на приветствие – Кока – средний план – с трудом отводит глаза от Тониного лица, замечает Машу и небрежно… небрежно, Кока! еще небрежнее, сколько объяснять! – абсолютно проходно, как будто не Маша прошла, а грузовик проехал – во-о-от! – это уже ближе, ты же репетировал дома, чтобы это получалось автоматом, помни, тут только один дубль и все, больше не будет – теперь давай – «А-а-а, мол, это вы, привет, Маша», – и снова все внимание на Тоню – вот! Молодец! Она, Маша, должна понять, что ее не то что простили, а уже забыли напрочь, что ее в упор не видят, что забыли все, что с ней связано, как дурной сон, что она стерта из памяти легко, что не рубец в душе она оставила, а всего лишь надпись мелом и матом на заборе, которая стирается мокрой тряпкой моментально, а след от тряпки уже давно высох.

А жизнь продолжается, вот она, жизнь, – Тоня! Вот так, где-то… в таком плане. – Хорошо, Кока, вернее, – не очень, надо было «привет, Маша» – не индифферентно, а даже приветливо, как старому товарищу, – но сойдет – для первого впечатления достаточно. – Теперь Маша, одна, на среднем плане, голову опустила, – хорошо, – поднялась по ступенькам, вошла в театр, дверь за ней хлопнула – переход на Коку с Тоней – он целует Тоню, говорит «ну, до вечера» – Тоня уходит по двору – общий план Тони – вся в лучах осеннего солнца, счастливая, глупая… – оборачивается, улыбаясь, машет Коке рукой – превосходно! – Кока улыбается ей в ответ чуть ли не сочувственно и даже виновато, машет вслед – вот тут молодец Кока, очень убедительно и искренне! – поворачивается, входит в театр, и за ним дверь тоже хлопает. – Крупно дверь – хорошо! – Сто-о-оп! Съемка окончена, всем спасибо, первый съемочный день позади: для Коки, играющего строго по сценарию; для Маши, играющей, как говорится, набело, с листа и без подготовки; и для Тони, которая совсем ничего не играет, и даже не подозревает, что снимается в этой «человеческой комедии» вместо своего по-настоящему первого фильма, в который Тихомиров обещал поначалу ее пригласить.

Ну, а дальше, после того, как Кока вошел в театр, он подходит к барьерчику возле дежурной вахтерши, расписывается в явочном листе и здесь же, рядом, идет раздеваться. Маша тоже только что сняла пальто и причесывается перед зеркалом, ловя Коку в его отражении. Кока буднично спокоен, ведет себя так, будто ее и вовсе нет, вплоть до того, что подходит к этому же зеркалу и, взглянув мельком на себя, поправляет волосы. Если бы кто знал, чего стоит Коке это спокойствие! – но… надо, надо, – Тихомиров запретил с ней общаться даже взглядом, только по необходимости, – как с товарищем по работе; совсем не общаться – тоже нельзя, это будет перебор, проявление неравнодушия; нет, именно ровное, гладкое и неодушевленное, как кардиограмма покойника, – безразличие; это страшно, это сыграть очень непросто, тут не дай бог пережать, – вот Кока и старается, он ведь обещал слушаться Тихомирова во всем и пока слушается, хотя ему очень трудно.

А у Маши есть вопросы, она пытается поймать в зеркале Кокин взгляд, но ничего не выходит; холоден и ничем не замутнен этот взгляд, будто то самое зеркало, в которое они сейчас смотрятся, она – на себя и украдкой – на него, он – только на себя, не позволяя себе даже скользящего по Маше взгляда. Но Кока знает, чувствует, что она ищет встречи с его глазами, и думает про себя: «Прав Тихомиров, триста раз прав! Только так с ними и надо. На добро и искренность в их блядском мире спроса нет, они начинают понимать, только когда о них ноги вытирают». Тут Кока вспоминает сразу и некстати ни в чем не повинную Тоню, которая вроде как и не заслуживает этой сентенции, и чем больше она не вписывается в эту формулу женоненавистничества, тем больше Кока свирепеет, распаляясь гневом на все женское племя оптом, чтобы как-то заглушить писклявый и противный голосок стыда, тихо вякающего из закоулков его подсознания: «Костя, ты не прав, Тоня – чудная девушка, она тебя любит, а ты ее приносишь в жертву ненасытному молоху твоей темной страсти и такой же темной мести». – «Да ла-а-адно! – хамски глушит Костя этот писклявый голосок, – и эта такая же, и нечего ее жалеть! Будь она на моем месте, а я – на ее, она бы еще хуже со мной поступила!» Хлипкость этого довода еще больше злит Коку, и лицо его в зеркале становится тяжелым и угрюмым, поэтому он быстро отходит, пока Маша не заметила, и идет в репетиционный зал. По дороге он продолжает себя успокаивать: «Да ну! Все эти суки растопчут и не задумаются! Эта Тоня еще потом так кого-нибудь накажет, что тот костей не соберет! Так что, нечего!..»

(Заметим в скобках, будучи на стороне писклявого голоска, что, наверное, Тоня скорее всего кого-то потом действительно накажет, но это будет, по закону сохранения злой энергии, оттого, и только оттого, что с ней так обошлись сегодня, что любовь ее первую использовали, как ту самую мокрую тряпку, чтобы стереть след, оставленный Машей; и эстафета зла пойдет дальше, и тот, кого накажет Тоня, тоже, в свою очередь, кого-то накажет и т.д. и т.д. И дьявол будет (в который раз!) с удовольствием наблюдать, в какую благодатную почву падают посеянные им зерна зла, как пышно всходят они, какой все-таки плодородный чернозем – эти людишки, как это у них все чудненько получается, совсем как он хотел; как удачно у них всегда вот это: «око за око, зуб за зуб».)

Но все это потом, потом, а сейчас Кока без успеха глушит комариный писк своей безнадежно умирающей совести, проколотой насквозь дамской шпилькой, острым Машиным каблучком, и идет на репетицию, в течение которой будет еще не раз терзать уязвленный Машин ум вопросом: неужели ему все равно? Неужели же он с такой легкостью меня забыл?! И ей уже сегодня будет казаться, что это, мол, не она сама сказала в то утро «никогда» и не она будто бы глумилась в гримуборной с подружками над Кокиным высоким чувством и страстью пылкой, а, наоборот, это ее, несчастную, бросили и забыли так легко, словно она – последняя прошмондовка.

Ей будет почему-то жалко себя всю вторую половину дня; разыграется мигрень, Митричек из-за этого не будет накормлен обедом, а на участливый вопрос «что с тобой?» – будет послан далеко и несправедливо, поэтому обиженно пожмет плечами и уйдет обедать в Дом композиторов; потом что-то случится с телефоном, где-то его заклинит, проклятого, и он замолчит, и нельзя будет кому-нибудь позвонить и пожаловаться; потом собака-идиотка кинется под ноги при выходе из ванной, Маша об нее споткнется и упадет и расшибет себе локоть; потом отчего-то, да уж ясно, отчего – все в одно, – вспомнится, как позавчера пришлось подарить флакон «Сальвадор Дали» этой проститутке Людочке, у которой оказался, видите ли, день рождения и подарить было больше нечего; а потом будет трехчасовая бессонница, и куда-то подевается, как назло, родедорм: когда нужно, его никогда нет, а когда хорошо выспишься – вот он, паскуда, торчит в ванной на полочке! А когда все-таки удастся заснуть, вдруг сдуру оживет телефон, и бездушная скотина Митричек, задержавшийся с друзьями еще и на ужин, спросит: «Ну как, тебе уже лучше?» – «Да лучше, лучше! Мне очень хо-ро-шо! Мне лучше, чем сейчас, вообще никогда не было!!!» – заорет она в неожиданной для себя истерике, и шваркнет трубку, и, колотя кулаками подушку, зарыдает; но все-таки через некоторое время станет всхлипывать все реже и реже и наконец затихнет в беспокойном и нехорошем сне, в котором ненавистный Кока на ее глазах будет тискать ее соседку Людочку прямо в ее спальне, и рояль почему-то будет не в кабинете, а тут же; она приглядится и увидит, что он натирает ей спину мазью, а Людочка будет двигать своим вертлявым задом вульгарно и похотливо, будто он и не натирает ее вовсе, а что-то другое делает, и тут он обернется и, гадко подмигнув Маше, скажет: «Подожди, я сейчас освобожусь и тогда тебя…»; при всем этом Людонька будет опираться руками о рояль, за которым будет почему-то в этом дурацком сне сидеть Митричек и в такт их движениям аккомпанировать и скалиться своей японской улыбкой, а играть будет уж и вовсе несусветное, неподходящее к ситуации, а именно – маршевый фрагмент из «Ленинградской симфонии» Шостаковича; а потом тоже подмигнет Маше этак скабрезно и скажет: «Смотри-ка, у нашей Людоньки тоже остеохондроз, как и у тебя, да? А? А?!», – и ужасно захохочет ей прямо в лицо, выкрикивая: «Наш Кока ее вылечит! Вылечит!! Вылечит!!!»

И Маша скажет: «Тьфу!» – и сядет на постели, проснувшись от злости, а за окном будет тяжело вставать пасмурный октябрьский денек, ухмыляясь Маше свинцово-серым лицом и не предвещая ничего хорошего, а наоборот, намекая на дальнейшие несуразности и неприятности.

Анекдоты на привале

Но нет, на следующий день ничего плохого не случилось, не случилось и через день, и через два, и Маша уж было совсем начала успокаиваться, только тупо ныло что-то внутри, и природу этой боли она пока не понимала: она ведь не могла допустить даже теоретическую возможность того, что когда-нибудь влюбится. Ну как же! – она про это дело (про любовь, в смысле) знает все или почти все, знает всю ее томную механику, рычаги воздействия на страсть, стимуляторы переживаний; все возможные партитуры романов, романчиков и обыкновенных флиртов собраны в отдельные папки и давно пылятся в алфавитном порядке и пофамильно на полках ее любовной библиотеки. – И что же! – обладая такими знаниями, таким опытом и мастерством, она вляпается в любовь, как сопливая девчонка?! – Ну, это просто смешно и даже как-то неудобно перед самой собой! Не может же, скажем, гинеколог заводиться от стриптиза или, допустим, кондитер тащиться от сладкого!

Хотя… мы-то с тобой, мой компетентный читатель, знаем, что исключения бывают, без них было бы совсем скучно и, более того, даже надеемся на них, не правда ли? Догадываемся, что в этой истории без исключений не обойтись, поэтому тихонько посмеиваемся над нашей Марусей, которая, несмотря на весь свой опыт, думает сейчас, что ничего страшного – пройдет, рассосется само, что эта постоянно ноющая внутри нее заноза как-нибудь сама вылезет, нужно только немного времени и, быть может, нового мальчика, чтобы ускорить процесс.

Эта неожиданная в Марусе и вместе с тем обаятельная наивность напомнила мне еще один эпизод, происшедший некогда в их диковинном ТКЭЗе. Вся труппа, очевидно в силу специфики этого театра, всегда отличалась очаровательным сочетанием предельно детского и предельно взрослого: наивный идеализм пьяных циников, дикая оргия светлых романтиков, разврат октябрят (октябрята – это для истории – совсем юные (еще до пионеров) – ленинцы дошкольного возраста. Поэтому – для усиления мысли, для того, чтобы контраст стал вопиющим, я и написал «разврат октябрят», – вы поняли?..)

Так вот, о той истории. Опять привал, мой уважаемый читатель, давненько я с вами не разговаривал, уже соскучился. Да, к тому же, и эти истории, вышедшие из недр театра наших героев, заслуживают того, чтобы я их вам рассказал, уверяю вас, вы много потеряете, если их не услышите. Кроме того, это не просто отвлеченные анекдоты на привале, это живые иллюстрации к тому, о чем у нас с вами идет речь, в частности, о странной наивности нашей Маруси, которая думает, что все пройдет и так, рассосется само.

В их театре была одна хорошенькая девушка-женщина-девочка-мальчик, – словом, травести, которой было уже порядочно под тридцать. И тут она забеременела. Подождав месяцев пять-шесть, она, пришла к директору театра, чтобы поставить его об этом в известность. Потому что, судя по всему, ей скоро рожать и, значит, она кое-что (!) играть уже не сможет. А никто до этого ничего не замечал: маленькая, худенькая, весом – килограммов сорок, в просторных рубашках, бегает, прыгает, делает все как обычно, – и тут такая неожиданность. Директор опешил: «Как же, – говорит, – вы до сих пор молчали, у вас же столько главных ролей! Надо же кого-то вводить на ваши роли». – «Не надо, – отвечает, – я еще поиграю». – «Да кого вы поиграете на седьмом месяце?! – с ума сходит директор, – беременного мальчика?! Да вы что? А о ребенке будущем вы подумали? Где вы раньше-то были?!» Тут она стала всхлипывать и, размазывая по лицу тушь детским кулачком, сказала: «Да я думала – рассосется-а-а-а!» Директор сидел в столбняке еще пять минут после того, как она вышла. Гнев в таких случаях – неуместен. Разве что – потрясение! Кока, в свою очередь, тоже был однажды потрясен, когда один артист отозвал как-то на спектакле его в сторону и поведал ему страшную тайну о том, что у него сильное осложнение после ангины и он не уверен, правильно ли он лечится. Он рассчитывал, что Кока что-то об этом знает и может дать ему медицинскую консультацию.

– А что у тебя, – деловито осведомился Кока и через минуту получил такой же столбняк, как у директора, когда услышал, что у этого артиста была ангина, а после нее – осложнение, а именно – «лобковая вошь», которое тот уже вторую неделю лечит антибиотиками, а оно (осложнение) все никак не проходит. – И что ты принимаешь? – спросил Кока, кусая себе губы, чтобы не рассмеяться.

– Тетрациклин, – говорит тот грустно, а у Коки уже брови прыгают. – Не помогает, зараза, думаю завтра на ампициллин перейти. Ну, и еще… кипятком это место ошпариваю.

Добавим к этому, что артисту в это время было за тридцать, и образчик его наивности был удивителен даже для этого театра.

Словом, Маша напрасно думала, что «рассосется», ну не рассасывается беременность сама по себе, да и все тут, придется-таки рожать, да и с любовью все не так просто: не проходит она, понимаете ли, пока не отгорит дотла, а у нее, у Маши, этот костер еще только-только занимался, и неподалеку с охапками сухих дров стояли два негодяя истопника – Кока и Тихомиров.

Тоня Краснова – орудие мести и… «паровоз»

Через три дня, когда ничего не произошло, Маша уже словно жалела, что ничего не произошло, была даже разочарована, чего-то будто не хватало ей. С изумлением она почувствовала, что скучает по нему, хочет его видеть каждый день и – уж совсем ни в какие ворота – хочет его целовать. Она возвращалась все чаще в памяти к той самой ночи их близости; она помнила вкус его губ (А как же! Вы ведь тоже не забыли, надеюсь, методическое пособие по созданию душераздирающей песенной лирики. Там было, если помните: «вспоминай мои губы, вспоминай».) И не только губы тревожили воображение Маши, она и глаза его дьявольские вспоминала, и улыбку – робкую и наглую одновременно, и руки… такие грубые, жадные… Страстные, которые мяли ее, лапали, поворачивали… о господи, прости! – она снова хотела безоглядно провалиться в этот грех, она желала Коку всем своим существом, а не так, как тогда, и уже ни для какой игры тут места не было.

Надеясь на встречу, она каждый день в новом наряде и с тщательно сделанным макияжем приходила в театр, как на свидание, но его все не было, говорили, что он болен. Детская обида росла в Маше: да что ж это такое! Каждый день она утром тратит не меньше часа на то, чтобы выглядеть, поэтому и вставать даже приходится раньше, а его все нет! И потихоньку до нее стало доходить (точно так же, как несколько ранее дошло до Коки), что не удается ей с холодным носом и без потерь выпутаться из этой истории, что легкого водевиля ей тут не светит, а светит скорее всего изнурительная драма, которая выжмет из нее все соки и измочалит ее всю, – да что уж там! – уже мочалит и уже выжимает, – пора посмотреть правде в глаза и не отводить их застенчиво, когда сама эта правда уже давно, целых три дня, пялится на тебя в упор нахально и возмутительно.

Лишь через неделю Маша получила от Коки, так сказать, «привет издалека» и при этом не знала: то ли огорчаться ей, то ли радоваться. Огорчаться от того, что ей представилась возможность увидеть Тоню вблизи, лицом к лицу; разглядеть ее подробно и понять, что это очень серьезная соперница, за которой были и молодость, и красота, и – что не часто бывает при такой внешности – еще и живой ум, и искренность.

Прежде Маша всегда ощущала себя бесспорной фавориткой, которой требовалось побеждать только себя и время (сам объект – не в счет, вы уже знаете), а теперь, впервые в жизни появилась очень сильная соперница, и обойти такую девушку в состязании на приз «Золотой Кока» было очень не просто. Вы скажете: приз сомнительный (поскольку уже довольно хорошо знаете нашего героя)?.. Вы скажете, что этот приз не стоит того, чтобы терпеть изнурительную дистанцию и в конце ее упасть в бессилии на дорожку?.. Здрасьте! А разорвать первой финишную ленточку? А счастье победы? А двойное счастье: одолеть такую конкурентку?! А пикантный и острый интерес борьбы?! Что вы! Не было у Маши дилеммы: бороться или сойти с дистанции. Разумеется, бороться! Как можно упустить шанс впервые в жизни проверить свои силы в очном поединке с реальным противником! Да к тому же с порядочным гандикапом (форой, если кто не знает): ведь Маша уже стартовала и уже прошла большой отрезок пути прежде, чем появилась Тоня. Так что же, все это было напрасно, что ли? Чёрта с два! – тем более нельзя уступать! И теперь уже на равных, без форы: Маша ведь никуда не двигалась, ждала на дорожке, когда с ней поравняется Тоня, и теперь надо было начинать с нуля, так что теперь все будет справедливо.

И еще посмотрим: кто – кого! Маша ведь тоже имела за плечами кое-что, а именно – незаменимый опыт нескольких олимпиад и других крупных соревнований, а главное, – талант, талант имитировать любовь, но быть любимой, талант так построить тактику и стратегию бега, чтобы первое место было обеспечено. В который раз сходятся на дистанции опыт и молодость, и побеждает тот, кто в данный момент сильнее. И уже в который раз меня потащило в спорт, на этот раз – в легкую атлетику! Извини меня, мой взыскательный друг, что делать, если мне все кажется, что так понятнее, что этот самый любовный спорт и спорт обыкновенный имеют много общего. У всякого литератора, знаешь ли, есть свои недостатки, да я и сам напоминаю себе героя Евстигнеева из фильма «Берегись автомобиля», который, говоря о Шекспире, неизменно возвращался к футболу, но что делать, что делать… И сам знаю, да не могу иначе, тянет и все…

Конечно, если бы Маша знала, что все это затеяно ради нее и что Тоня – не соперница, а всего лишь так называемый (еще раз простите) в легкой атлетике паровоз, чтобы только притащить ее первой к финишу; всего лишь средство, чтобы в конечном счете бросить ее в объятия Коки, она была бы спокойна и даже счастлива. Но ведь она об этом не знает и поэтому мучается и чувствует, как, помимо воли, ее засасывает гибельный водоворот любви, которому она уже не в силах противиться. И разбудить в Маше эту любовь могло, оказывается, только яростное и длительное противодействие, которого она до сих пор никогда не встречала.

И, стало быть, естественно, что она испытала не только огорчение при виде Тони, но и радость, причем даже не радость, а так, небольшое, с оттенком злорадства, удовлетворение от того, что и Тоня не знает, где он и что с ним. Не только она не видит его в театре, но и Тоня, оказывается, не у дел.

А было так…

Опять утром и опять по пути на репетицию, возле театра ее вдруг остановила девушка, которую Маша мгновенно узнала, хотя видела всего один раз, да и то – мельком. А Тоня, напротив, видела перед собой совершенно незнакомую женщину, на которую в тот раз, когда стояли с Кокой в этом дворе, просто не обратила внимания – все внимание, естественно, было отдано Коке.

– Простите, – сказала Тоня, – вы в этом театре работаете?

– Да, – ожидая какой-то пакости, промолвила Маша.

– Артисткой? – продолжала девушка, заметно нервничая.

– Да, а что, собственно…

– Нет, нет, ничего особенного, просто у меня к вам маленькая просьба. Я знаю, что у вас сейчас репетиция и… вы увидите, наверное, там Костю Корнеева… – Тут Маша попыталась возразить, что, может быть, и не увидит, но почему-то решила пока повременить, послушать. – Так вот, передайте ему, пожалуйста, это. – Тоня неловко и поспешно сунула Маше в руку запечатанный конверт. – Вы можете передать? – Маша кивнула.

– Ну, тогда спасибо большое, я побегу.

Тоня действительно торопилась и нервничала, словно стремилась побыстрее избавиться от неприятного дела; ей было неудобно, что она сюда пришла, она стеснялась, поэтому и вправду хотела одного: передать свое «письмецо в конверте» первому попавшемуся человеку и быстро убежать. «Но почему, – спросите вы, – почему этим первым попавшимся человеком оказалась именно Маша, таких совпадений не бывает. С какой стати?» – спросите вы и будете правы. А ни с какой!.. Кто это вам сказал, что это совпадение – случайность? На той же улице, напротив театра, но для конспирации несколько поодаль стояла машина ужасного Тихомирова, который дирижировал, конечно, и этим эпизодом.

Все дело в том, что, по его указанию, Кока пропал на неделю из поля зрения всех и скрывался в комнате с чучелами. Бюллетень у него был: все врачихи-терапевтки в районной поликлинике ему, само собой, симпатизировали, а в репертуарной части театра знали, что у него гипертонический криз, но это не смертельно, и скоро он поправится. У Коки, надо сказать, частенько случались гипертонические кризы, но не столько от частых пьянок или стрессов, сколько по причине, о которой вы узнаете несколько позже. Любаньке было строго наказано никого не впускать, а на телефонные звонки отвечать, что, мол, нет дома и не знает где. Она носила ему вечером водку, а утром – пиво или сухое и с удовольствием разделяла его затворничество, взяв ради этого отгулы на своей работе. Они выпивали, играли в подкидного и смотрели телевизор; все оставшееся от этих полезных и успокаивающих нервы занятий время Кока мечтал о Маше.

А Тоня, когда Кока тем вечером не заехал за ней в училище, как обещал, а потом не объявился и на другой день, и на третий, просто обезумела и стала его искать где могла. Она нашла в справочнике телефон его театра и позвонила. Ей ответили, что он болен и когда выйдет на работу – неизвестно. Стало чуть легче, ведь эти несколько дней Тоня думала, что он не хочет больше ее видеть, что она ему чем-то не понравилась. Нет, «ура» в постели она не кричала, и все вроде было нормально, несмотря на полное отсутствие у нее постельного опыта, но где ей было знать, что после самой большой близости с такими, как Кока, много любви и нежности проявлять нельзя, это их только раздражает; где Тоне – провинциалочке из далекого поселка под Нижним Тагилом, носящего диковатое, но гордое название «Большая Ляля», – где ей было знать эти столичные любовные премудрости, эти штучки, которыми так хорошо владела Маша; откуда она могла знать, например, что после того, как у него все кончилось, к нему нельзя приставать с ласками, что в нем ничего не будет, кроме брезгливого терпения, как она могла предположить даже возможность такого абсурда: она отдала – и ей хорошо, а он взял – и ему плохо; она же не знала, что такой абсурд бывает сплошь и рядом. Как могла она, например, знать, что утром его будет раздражать все: и то, что она шлепает по квартире босая, в его рубашке на голое тело, и что напевает какую-то популярную глупость, и что спрашивает: «Костик („Костик“, мать твою! – гаже ничего не придумаешь!..), ты будешь яичницу из двух яиц?» – будто это имеет какое-нибудь значение, а она вкладывает в эти «два яйца» какой-то свой, особый смысл, дура!

И хотя Тоня ничего ровным счетом не имела в виду, но все равно раздражала: уж если раздражает все, то, значит, – всё. И могла ли думать простодушная девочка из Большой Ляли, что, когда утром она опустится перед ним на колени, словно благодаря его за то, что он разбил ее сердце вдребезги, это вызовет в нем только досадливое удивление. А Тоня никогда этого не делала, только слышала от подруг по общежитию, что мужчинам это очень нравится, поэтому, стоя на коленях, стала целовать его поспешно и неумело туда, куда ни разу не целовала Маша, а если бы Маша сделала это, то он был бы вне себя от счастья. О! Если бы Маша… – мечтал Кока, – это был бы такой сексуальный карнавал, такой фейерверк, салют оргазма, экстаз! Вот что можно было бы назвать настоящим оральным сексом, а с Тоней – так, пустяки… неприятно даже… И он будет сверху смотреть на Тонины запачканные пятки, отстраненно думая, что зря она не надела тапочки и ходила по грязному полу босиком. Да что там, знала ли она, что, когда он грубо поднимет ее, возбудившись, и бросит на постель, и будет исполнять над ней свои полов… (вот так и хотелось сказать «половецкие», но нет – все-таки половые пляски), закрыв глаза, – что в этот момент он будет пытаться вызвать в себе образ Маши и представлять себе, что это ее телом он сейчас владеет, а не Тониным. И если бы знала Тоня Краснова обо всем этом, то, наверное, попросту отравилась бы: слишком сильный характер, слишком глубоки чувства, слишком серьезна она была для богемной жизни.

И когда в театре сказали, что Костя болеет, самое худшее для Тони отступило: значит, дело не в том, что он от нее прячется, не в том, что она ему противна, наоборот, – может быть даже, он тяжело болен, может, за ним даже поухаживать некому; некому воды подать, а она, глупая, носится тут со своими душевными переживаниями. Тоня продолжала искать. В театре не сказали, где он живет, в театре не принято давать адреса и телефоны артистов посторонним людям, и потом, далеко не все в этом театре знали, где Кока снимает комнату.

Оставались только Тихомиров и его квартира, где они провели тогда свою первую и единственную ночь, но, убей бог, Тоня не помнила, где она, знала только, что где-то в районе Кузьминок, но где именно?.. А как могло быть иначе: туда Тихомиров вез на машине, и они с Кокой все время целовались на заднем сиденье, а запоминать дорогу, целуясь, наверное, могут только разведчики. Да и обратно на такси утром, когда она вокруг ничего и никого, кроме Коки, не видела. Поэтому Тихомиров был разыскан через Мосфильм. Когда он увидел возле студии ждущую его Тоню, то даже не удивился и не сомневался ни на секунду, что она ждет именно его. Во-первых, она стояла возле Тихомировского приметного автомобиля (у него был старый «понтиак» 70-го года, черный, облупленный, но ездящий быстрее любой гаишной тачки, что для дорожного хулигана-каскадера Володи было немаловажно. Ну, и какая еще машина может быть у человека, для которого «понт» – основная радость в жизни – только «понтиак»); а во-вторых, он знал, что она появится рано или поздно, потому что так было по его сценарию, а иначе и быть не могло: все катилось по намеченной колее, и с чего бы вдруг с этой колеи сворачивать в лес.

Володя удивился только тому, как она набралась храбрости сюда приехать, в самое гнездо сексуального терроризма по отношению к молодым артисткам, тут ее деятели кинокультуры могли растерзать на части, если бы всмотрелись хорошенько; он надеялся, что она все-таки адрес вспомнит и домой к нему приедет, поскольку телефон-то вряд ли знает. И, подивившись слегка Тониной отваге, Тихомиров отнес ее к отчаянному простодушию влюбленной девочки, которая еще толком себе цену не знает, и уже не в первый раз подумал о Коке, что он – дурак и дикарь, который предпочитает бижутерию настоящему сокровищу. Тихомиров и сам бы с удовольствием занялся Тоней, но товарищеский долг не позволял, да и Тоня – в кромешной слепоте своего первого чувства – не видит, какой Кока козел, и полагает, что поговорка «любовь зла» – не про нее. Как же, как же! Кока у нас газель, а не козел, вот только клыки торчат, и с когтей – кровь капает… таких, как Тоня… Вот, может быть, потом, когда она отстрадает своего Коку, Тихомиров ее утешит… Осторожно надо только. Как близкий товарищ… Все это прокрутилось в голове у Володи, пока он шел от проходной студии к своей машине и издалека Тоней любовался.