Текст книги "Юность Бабы-Яги"

Автор книги: Владимир Качан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Саша двинулся в ванную за халатом, соображая по дороге, что приветливый спортсмен последней своей репликой обнаружил хотя бы поверхностное знакомство с историей русского театра, а это, в свою очередь, намекало на его вероятную интеллигентность и давало надежду, что бить не будут. И хотя пока не понимал за что, собственно, его могут бить, но опасность почувствовал. Главное – другое… Если гость назвал его Станиславским, значит, он знал, чем Саша тут, в Ижевске, занимается и, следовательно, это и явилось основной причиной визита. Саша вернулся в комнату, в которой за журнальным столиком в креслах расположилась команда спортсменов.

– Ну присаживайся, – по-хозяйски пригласил его самый приветливый, который по всему был у них за главного, и показал в сторону дивана напротив. – Поговорим теперь по-мужски.

Саша сел в напряженной позе, не облокачиваясь.

– Тебя зовут Саша Велихов и ты режиссер конкурса, так? – Саша кивнул. – А Киря, которая там спит, – его участница, так? – Саша опять кивнул.

Парень почему-то называл девушку Киря, что превращало ее имя в какую-то воровскую или проститутскую кличку и намекало на связь Виктории с гостями более тесную, чем хотелось бы Саше.

– И, наконец, третье, самое важное обстоятельство, – продолжал главный. – Кире еще не исполнилось 16 лет. Поэтому ты, парень, крепко попал. Сейчас мы ее отвезем в специальное заведение, там у нее возьмут мазок, и результат медицинской экспертизы, датированный сегодняшним днем, будет у меня. А потом она напишет соответствующее, нужное нам заявление, и ты в результате автоматически идешь по статье «за изнасилование несовершеннолетних». Я доходчиво объясняю? – Саша снова кивнул, понимая с растущей тоской, что его юная почитательница в сговоре с этими бандюганами.

– А что в тюрьме и тем более на зоне делают с насильниками, знает сегодня каждый второй гражданин нашей необъятной Родины, – продолжал давить Сашу приветливый спортсмен. – Но если тебе по каким-то причинам неизвестно, то я поясню. Тебя, голубок ты наш сизокрылый, сделают петушком, – тут оба его напарника гнусно хихикнули, – если опять не понял, что такое петушок, объясню: тебя опустят по полной программе, ты будешь работать любимой девушкой для всех сокамерников без перерыва на обед, потому что обед тебе не понадобится, ты будешь все время сыт по горло, у тебя сперма из ушей будет лезть. Я доступно объясняю? – опять ласково поинтересовался он. – Петушок – значит пассивный гомик. Доступно объясняю?

– Доступно, доступно, – тихо ответил раздавленный Шурец.

– Нет, я беспокоюсь, может, ты чего не понял.

– Я понял, не беспокойся, – обреченно сказал будущий подсудимый.

– Во-от, – удовлетворенно подытожил главарь. – Стало быть, все изложенное – это исходные данные нашей задачи, которую нам вместе и предстоит решить.

Саша, похоже, верно заподозрил в нем интеллигента, правда, ерничающего и специально смешивающего грамотную русскую речь с уголовным сленгом. Но робкий луч надежды все-таки забрезжил. Если, как он сказал, вместе решить задачу, значит, есть выход, значит, им что-то нужно, и сейчас они скажут, что именно, и если он выполнит их условия, тогда, может быть, не так все и страшно. Догадаться об этом можно было и с самого начала, но неожиданность и страх повергли Сашу в такой тяжелый ступор, что он совсем плохо соображал.

– Теперь ты должен выбрать наиболее оптимальный для тебя путь решения проблемы, – цивилизованно глумился над ним главный. – Путей общим числом – четыре, и каждый из них я тебе назову. Слушай и вникай с неослабевающим вниманием. Номер 1 – ты, как режиссер, имеющий влияние на распределение мест в конкурсе красавиц, не спорь, имеешь, от тебя многое там чего зависит – и как девушку подать, и как о ней сказать, и не надо меня перебивать, что за манеры у этих москвичей, – обернулся он к ребятам. Те со смесью угрозы и укоризны посмотрели на Сашу. – Так вот, ты делаешь нашу Кирю если не победительницей, то призером конкурса, ясно? Но лучше постарайся, чтобы победительницей. Не буду вдаваться в подробности, но этого хочет один очень влиятельный в наших краях человек. Кто он ей – тебе знать необязательно, но хочет сильно. Более того, ты имеешь шанс не только сохранить жизнь (но об этом в пунктах 3 и 4), но и получить за это приличное вознаграждение. Заметь, я начинаю с самого хорошего, дальше по убывающей. Теперь второй путь: ты ничего не можешь сделать, у тебя при всех стараниях не получается выполнить первый пункт. Допустим, облом, ничего не вышло: члены жюри, у каждого свой интерес, всех не купишь и т. д. И тогда (тут главарь поднял вверх указательный палец, призывая Сашу к особому вниманию) – тогда мы ждем окончания конкурса, и если в числе победительниц Киря отсутствует, ты должен нам 15 штук, догоняешь? Хочешь в евро, хочешь в долларах – нам без разницы. Но лучше в евро. Все это время, пока конкурс идет, документики-справочки для возбуждения уголовного дельца об изнасиловании будут у меня, они – гарантия того, что ты никуда не рыпнешься. А рыпнешься – я пущу их сразу в ход и ты, голубок, окажешься в розыске, и настроения это тебе никак не прибавит, ведь правда?

Саша вновь кивнул, ожидая теперь двух последних пунктов, самых страшных, которые должны будут внушить ему подобающий ужас.

– Честно говоря, – сказал спортсмен, – я бы на твоем месте постарался осуществить первое предложение. И нам хорошо, и тебе хорошо. А главное – все безболезненно. И деньги твои целы, и жопа, и весь остальной организм. Это я тебе по дружбе советую, – ухмыльнулся он.

– Огласите, пожалуйста, весь список, – слабо пошутил Шурец, пытаясь попасть в тон главарю.

– Пожалуйста, – радостно отреагировал тот. – Остальные пункты по содержанию очень коротки, но зато по смыслу и силе воздействия на клиента – сильны необычайно. Собственно, выбор № 3 я уже огласил – статья, тюрьма и как нельзя более свежая, а потому захватывающая перспектива стать петушком.

– И наконец, 4-й и последний путь решения. Он, Саша, самый трагичный для тебя и твоих близких, потому что он последний в прямом смысле слова. И в твой последний путь тебя никто не проводит, так как, – тут он вынул платок и, прижимая его к глазам, сказал: – Не обращай, Сашок, внимания: минутная слабость, непрошеная слеза… Не проводят тебя потому, что будешь похоронен ты в общей безымянной могилке с усопшими ижевскими бомжами или же тебя зароют глубоко под другую могилку и будешь ты лежать там под чужой фамилией, под каким-нибудь Филипповым Иван Иванычем.

И он шумно высморкался в платок под хохот своих товарищей по команде, которые, видно, обожали импровизированные спектакли своего вожака.

Потом он спрятал платок и, уже серьезно глядя на Сашу, сказал:

– Ну ты же понимаешь, что это крайний случай. Если не будет успеха в конкурсе, если ты не заплатишь или из-за каких-то неожиданностей тебя не посадят, то есть если с первыми тремя параграфами будет лажа – тогда, конечно, тогда – только в последний путь, не сомневайся. А пока пакт о ненападении заключен. Иди, работай, и работай плодотворно, – закончил он, – во имя победы нашей спящей красавицы, – он кивнул в сторону спальни, – и во имя нашей общей победы. Теперь пошли ее будить, поедем с ней в лабораторию, добывать из вагины компромат на этого Мейерхольда, – блеснул главарь эрудицией напоследок.

Но Вита (или теперь уже Киря!), оказывается, не спала. Как давно она слушала разговор, вернее, набор излагаемых главарем предложений, – было неизвестно, но она сидела на постели, поджав ноги и натянув одеяло по самые уши. Виноватые, печальные глаза смотрели только на Сашу и о чем-то просили. Саша тоже печально смотрел на нее и думал: чего она сейчас-то от меня хочет? Что она теперь может сказать? Что не подставляла меня? Что к этому наезду не имеет отношения? Так это будет нахальное вранье. Он, конечно, невезучий лопух и мудак, конечно же обалдуй, но не до такой же степени, и всякая доверчивость, даже у такого, как он, имеет свои пределы.

– О-ой, – протяжно и скорбно выдохнул Саша, продолжая без упрека даже, а с каким-то бездонно-глубоким сожалением глядеть в ее просящие глаза. То были похороны последней Сашиной наивности, но Вита будто прочитала сейчас его мысли и замотала головой в бешеном отрицании его непроизнесенных слов и его выводов. Глаза ее кричали о том же, волосы метались по лицу, а из-под одеяла вырвалось то же отрицание, только озвученное приглушенным криком: «Нет! Нет!» Короткий, телепатический обмен мыслями между ними не был замечен визитерами, а ее «нет» было отнесено к нежеланию ехать с ними в медицинскую лабораторию.

– Как это «нет»? – подал голос молчавший до сих пор рэкетир. – Мы ж договаривались.

Тут Саша опять посмотрел на нее с невеселой иронией, а она опять выражением глаз пыталась дать ему понять, чтобы он не верил бандитам.

– Вставай, Киря, ты че, – пытался стащить с нее одеяло парень, но тут вмешался главный.

– Оставь ее, Витек, – сказал он, – пусть сама спокойно оденется и выйдет. А мы в машине подождем, лады? Пусть простятся касатик с касаткою, если не подерутся, конечно. Да и что они теперь изменить-то могут, а? Ну пошли.

Он подошел к Саше и все так же приветливо сказал:

– Ты не обижайся только. Что делать? Работа такая. Лады? – и протянул ему руку, и Саша, ненавидя себя в этот момент, не рискнул эту руку не пожать. Атлет, все еще держа в крепкой своей ладони Сашину руку, обратился к девушке: – Да, чуть не забыл, если ты вдруг ехать сейчас откажешься, мы вернемся и касатику твоему для начала выбьем пару зубов, лады? – Он подмигнул Саше и руку его отпустил.

Тройка «плохих парней» наконец покинула Сашины апартаменты, дверь за ними захлопнулась, и он обернулся к Вите-Кире. По скверной привычке помимо стихов рифмовать все что ни попадя, включая сюда и собственные неприятности, Саша произнес обобщающее ситуацию минорное двустишие:

– Опрометчиво думал о Кире:

Она лучшая девушка в мире, – и добавил жестокий вопрос в прозе:

– Выходит, ты обыкновенная шлюха?

– Нет! – сбросив одеяло, крикнула девушка, встала и замерла возле постели. Она не решалась сделать шаг к Саше и стояла, совершенно обнаженная и прекрасная в своем яростном стремлении доказать, что она не так виновата, как он думает; доказать одну только ей известную правду. А в том виде, в каком она стояла, нимало не заботясь о том, чтобы чем-нибудь прикрыться, получалось, что она олицетворяла собой в буквальном смысле – голую правду. Она снова, панически боясь, что Саша даже не станет слушать ее, выкрикнула:

– Не-е-ет же! Нет!

И опять ее дивные волосы цвета меда взлетели над лицом в знак подтверждения искренности обвиняемой. И все вместе: эти волосы, глаза, губы, руки молили и плакали: «Выслушай меня, ну, пожалуйста! Я прошу три минуты. Потом можешь меня прогнать навсегда». Саша презирал и любовался одновременно. Вита все же сделала движение ему навстречу.

– Не подходи ко мне, слышишь, – мужественно отводя глаза, сказал Саша сквозь стиснутые зубы.

«Бесстыжая шлюха! – заставлял он себя думать. – Наживка, на которую я клюнул, как самый никчемный и глупый карась».

– Оденься, – почти попросил он нагую девушку.

Она только сейчас заметила, что обнажена, и (это не было игрой) покраснела, как, видимо, умела только она – и лицом, и шеей, затем поспешно принялась натягивать одежду. Все время, пока одевалась, она сбивчиво объясняла Саше свою версию случившегося.

– Саша, я ничего не знала, их папа прислал.

– При чем тут папа? – спросил Шурец, невольно втягиваясь в беседу, хотя намерений таких только что не имел. Он почему-то подумал, что Виту следует выслушать.

– Ну как же, папа и есть тот влиятельный человек, о котором они говорили, – торопилась объяснить Вита. – Они с мамой давно разошлись, потом он за что-то сидел. Три года ему дали, но вышел через год. Мама к нему даже ездила куда-то под Воркуту. Потом стал страшно богатым, я даже не знаю точно, чем он тут занимается. Навещал нас редко, только деньги присылал, за весь последний год я его ни разу не видела. А этим дурацким конкурсом решил, наверное, возместить свое невнимание ко мне, кретин, – глухо донеслось из-под платья, которое она надевала в этот момент через голову.

– Не любишь, значит, папу? – спросил Шурец.

– Терпеть его не могу! Ему опять надо блеснуть: вот, мол, какая красивая дочка у меня. Лучше всех в Ижевске. Пижон вшивый! И депутат он, и особняки у него самые красивые, машины, дача с яхтой где-то на Черном море, теперь вот дочка… Ненавижу!

– Ну так что дальше, времени-то нет, тебя ждут там… Киря, – добавил он издевательски.

– Да Вита я, Вита! – вновь закричала девушка, чуть не плача. – Я этих гадов второй раз в жизни вижу. В первый раз пришли туда, где у нас репетиции, и от имени отца, вот так и сказали, очень вежливо, он извинился даже, вот этот, кто говорил все время сейчас, он один тогда пришел, других двоих тогда не было, – торопливо рассказывала она, надевая туфли, – и говорит: «Ваш папа просил передать», нет, не так, «папа попросил, чтобы вы познакомились с режиссером». – Зачем? – спрашиваю. А он улыбается и говорит: «Не знаю, папе виднее, позвоните ему» – и протягивает мобильник. Я говорю: «А что ж он сам мне не позвонил?» А тот говорит: «У вас нет мобильного телефона с собой, вам сюда звонить некуда, а эта идея ему только сегодня в голову пришла, вот он меня и прислал». Я звоню, спрашиваю, мол, папа, что за дела? А он вполне спокойно так отвечает: доченька, мол, ничего такого здесь нет, я, мол, узнал, что режиссер – хороший парень и может тебе индивидуально помочь. Не в толпе, а только мне: как двигаться, говорить и так далее, короче – как произвести впечатление. Он, папа, к тому же, наверное, знал, что я сама об этом только и мечтала, чтобы познакомиться с тобой, что стихи твои знаю и что люблю… – она вздохнула со всхлипом, – их…

– Стихи? – уточнил Саша.

– Ну да, – опять смутившись, сказала Вита. – А теперь…

Ее намечающееся откровение прервал автомобильный гудок, требовательно прозвучавший с улицы. Спортсмены заждались.

– Ну так вот, – снова заспешила девушка. – Эту «Кирю» мерзкую они, видно, по ходу придумали, чтобы дать понять тебе, что я будто с ними заодно. И что мне 16 нет они наврали, мне 18 вот уже два месяца. Это они на испуг тебя брали. А сценарий небось папочка придумал. И предусмотрел, гад, что, если я окажусь у тебя утром, тут-то можно тебя и пошантажировать, прижать. Так и вышло по его плану. Поэтому эти и приехали втроем.

– А про 15 тысяч в случае неудачи он знает?

– Думаю, да, – ответила Вита. – Без его ведома они и шагу не сделают. Если бы он узнал, что они под его крышей, но слева, заработали 15 тысяч, они бы и часу не прожили.

– А чего ж ты так торопишься тогда? – подозрительно спросил Саша. – Тебя что, так тянет в эту лабораторию, куда они тебя отвезти собираются?

– А я им покажу мазок! Они умоются! Я им такой мазок покажу, что у них морды вытянутся! Откуда этим шакалам знать, что мы не предохранялись. Им другое нужно… – Вита носилась по комнате, ища свою сумочку. Гнев ее, как ни странно, не портил и только указывал на скрытые резервы темперамента. Наконец она села, достала из сумочки косметичку и стала проделывать ритуальные манипуляции с лицом, о чем женщина не забывает даже в том случае, если только что сломала ногу.

– Кстати, – чуть успокоившись, продолжала она, – если бы ты обратил внимание на последние слова их главного – ну что они, если я не поеду, вернутся сюда и тебе зубы выбьют, ты бы, во-первых, не задавал вопрос: «Почему я с ними должна поехать?», а во-вторых, что еще важнее, сообразил бы, что если я с ними в сговоре, то не всё ли мне равно – изобьют тебя или нет, а?

Это был разумный довод, и Саша обескураженно молчал. Снизу опять раздался нетерпеливый гудок.

– И вот еще. – Вита боялась не успеть сказать самое главное. – Вот этот сборник, – она вынула из сумки свернутый в трубочку рулон Сашиных стихов и потрясла им перед его носом, – я, по-твоему, вчера переплела, да? Скажи, да? Дурак, – заплакала она, – я твои стихи из всех журналов целый год переписывала, и вот что получилось.

– Прости, – сказал Саша и поцеловал ее в мокрые глаза.

В дверь позвонили. Затем из-за двери донесся знакомый ласковый баритон:

– Кирюшенька, выходи-и-и, уже пора. А то ведь мы можем и так отпереть, как в первый раз. И тогда будут не только тебя ждать в лаборатории, но и зайку нашего, попрыгунчика, в стоматологическом кабинете…

– Да иду же, иду! – крикнула Вита в сторону двери. – Сейчас, только в туалет на минуту. Минуту подождите! – И шепотом Саше: – Они там ни черта не найдут, я же под душ бегала. Главное для них заявление. Заявление будут требовать, чтобы я написала.

– Не пиши, – твердо сказал Саша.

– Тогда они тебя изобьют, – ответила она.

– Почему?

– Так ведь папина затея! – возбужденно объясняла она Саше. – Папа умный у меня. Ему ведь еще вчера наверняка доложили, что я у тебя осталась, иначе бы этой мрази здесь не было, – она показала на дверь. – У-у-у, – вдруг зарычала она. – Ведь папа и про стихи наверняка как-то узнал, или от мамы, или еще откуда… Поэтому понимает, что ты для меня… Он ведь знает, что я просто так на ночь ни с кем не останусь. Поэтому и устроил такую взаимосвязь: ты вроде как теперь повязан и должен мне сделать зеленый свет на конкурсе, а я, в свою очередь, если ты мне дорог, – тоже повязана и должна заботиться о том, чтобы тебя не покалечили. Понял?

– А я дорог? – задал Саша лирический вопрос, никак не соотнося его ни с временем, ни с ситуацией.

– А ты подумай и сам ответь, – сказала Вита и опять заметалась по комнате: – Что же делать-то? Что делать? Заявление это проклятое! Вот! – осенило ее. – Они моих рук увидеть не успели, когда тут были. Разбей мне сейчас же пальцы! На правой руке. А я им скажу, что напишу позже, через несколько дней, какая им разница! Давай, вот, вазой, – она положила правую руку на край стола. – Давай, бей, быстрее!

– Да ты спятила совсем! – вскрикнул Саша. – А если перелом! А конкурс! Ты на сцену загипсованная пойдешь, да?

– Да, правда. – Вита обыскивала комнату, в поисках предмета, который мог бы помочь! Взгляд ее остановился на ноже, которым они вчера резали фрукты. Сашин походный перочинный ножик, довольно острый, но никак не напоминающий оружие, миролюбиво покоился на столике и не подозревал, что когда-нибудь понадобится для членовредительства. – Вот! – победно воскликнула Вита и схватила нож. – Давай, режь! Полосни по этим двум пальцам! – Указательный и средний пальцы правой руки вновь легли на стол. Она всовывала ножик в Сашины руки, а Саша отмахивался.

– Нет, нет! Да не буду я этого делать! Пусть лучше они мне выбьют зубы!

Диалог начинал сильно отдавать черным юмором, хотя им обоим было не до смеха.

– Да ты приди в себя! Ведь тогда они будут бить тебя до тех пор, пока я не сломаюсь и не напишу! И зубы потеряем, и заявление все равно придется писать, чтобы тебя спасти! А так – и зубы целы, и заявления нет! А на конкурсе – пластырь телесного цвета на пальцы – и порядок.

Логику Виты опровергнуть было нечем и некогда, и Саша взял нож.

– А бинт? Где мы бинт возьмем?

– Есть! – испустила она торжествующий вопль. – У меня есть! В сумочке. И пластырь медицинский тоже! Всегда там, на всякий случай. Давай!

И Саша, зажмурившись, дал. Брызнула кровь, Вита испустила глухой стон, поскольку Саша, видно, силы не рассчитал, да и рассчитаешь ли их в состоянии аффекта.

– Киряшка! Милашка! Я достаю отмычечку, – прозвучало за дверью.

– Все! Иду! – откликнулась Вита и подошла вплотную к двери, за которой стоял бандюга. – Все, губы крашу и иду!

– В машинке покрасишь, – возразил тот.

– В машине трясет, – отозвалась она и отошла. – Бинтуй быстрее! – Она достала из сумки бактерицидный пластырь и бинт.

Руки у Саши не слушались, но он все же справился. Вита спрятала в широкий карман кофты забинтованную руку и через эту же руку перекинула сумку. Атлеты в машине не сразу должны были заметить, что у нее с рукой. А потом она объяснит, что еще вчера вечером чистила яблоко и случайно поранилась. Смышленый их атаман, конечно, удивится, почему, в таком случае, правая рука повреждена, а не левая, и заподозрит, что она специально симулирует, чтобы не писать, тогда в крайнем случае она ему покажет рану. Но там уже будет не до деталей, пусть потом думает что хочет. А она как-нибудь успокоит его, скажет, что напишет, но позже. Вита быстро подошла вплотную к Саше и, в упор глядя на него, спросила:

– А теперь?

– Что теперь? – прошептал Саша.

– Теперь ты мне поверил? Ты веришь в то, что все у нас было взаправду? Веришь, что я тут не по заданию, а… – она немного помедлила, – по любви?

– Верю, – ответил Саша, и тогда Вита притянула его голову к себе здоровой рукой и поцеловала его, как в последний раз, так, как будто они больше никогда не встретятся. Потом отодвинулась и стала уходить от него спиной к двери лицом к нему, очень медленно, а Саша все стоял неподвижно и смотрел, пока дверь за ней не закрылась с легким щелчком.