Текст книги "Юность Бабы-Яги"

Автор книги: Владимир Качан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Глава 2,
в которой Саша ищет средства к существованию и уезжает из Москвы

После короткого и скверного опыта с телевидением Саша все равно продолжал заниматься поденщиной. Поиски случайных заработков однажды чуть было не привели его в рекламный бизнес. Очевидный идиотизм большинства сценариев рекламных роликов и слоганов, выдуманных будто специально для умственно отсталых, сначала раздражал, а потому уже и смешил профессионального литератора Александра Велихова, и он как-то решил украсить нашу плебейскую рекламу глянцем своего остроумия. Для стихотворной пробы была выбрана знаменитая паста «Бленд-а-мед». В то, что именно от нее твердеют не только зубы, но даже птичьи яйца, как убеждала постоянно идущая по ТВ реклама, мало кто верил. А те, кто не поленился проверить и намазал пробное яйцо любой другой пастой, например «Жемчугом», – убедились, что эффект абсолютно одинаковый: намазанная любой ерундой скорлупа становилась тверже ненамазанной. И Саша сочинил шутливую рекламку, которая, по его мнению, должна была заставить улыбнуться потенциального покупателя и заманить его своей бесхитростной прелестью: «Кто любит пасту «Бленд-а-мед», тому есть, чем съедать обед. А кто не дружит с «Бленд-а-медом», – тому хреново за обедом». Льстиво зарифмованная реклама палача кариеса – «Бленд-а-меда», так и осталась невостребованной, так как Саша даже не знал толком – кому следует продать свой шедевр рекламной словесности. Правда, он намекнул нескольким знакомым, которые могли найти выход на рекламщиков, что у него есть, чем их порадовать, более того, посреднику был обещан процент от гонорара, но никто так и не заинтересовался. Всем было не до того, да и деньги небольшие, чего из-за них париться. И Саша больше не настаивал, а потом и вовсе забыл.

Да, неэкономно, небережно, нецеленаправленно, еще как? – ну, в общем, неправильно обходился Саша со своим талантом. Талант ведь что? – Одаренность. – А одаренность – это что? – Дар. – А чей дар? – Божий, разумеется. – Хорошо, а дар – это что? – Ну, наверное, подарок. Теперь подытожим. Стало быть, талант – это подарок от самого бога, и обходиться с таким подарком небрежно – это значит не уважать того, кто подарил. А это уже не только невежливо, но и опасно.

Вот примерно так объяснял Саше свое миссионерское предназначение один маститый советский литератор, живущий ныне в Израиле, но постоянно приезжающий в Россию. Причиной для каждого приезда было приглашение на концерты. Эти концерты маститого писателя назывались творческими встречами. На них публика, они же читатели, приобретали множество книг любимого автора и стояли после концерта в очереди за его автографом. В книжных магазинах книг его было навалом, и нельзя было сказать, что они там так уж бойко раскупались, но здесь другое дело: лично, очно, из рук в руки и – драгоценная роспись. Поэтому доход от продажи книг зачастую превышал гонорар за выступление, что, несомненно, улучшало материальное положение литератора. Гонорар он получал в долларах, а выручку за книги – в рублях, на которые можно было очень неплохо жить на бывшей Родине, пережидая заодно эскалацию арабо-израильского конфликта.

И вот однажды друзья привели его в скромненькое поэтическое кафе, где выступал в тот вечер Саша Велихов. Саша читал свои стихи. Разные, в том числе и любовную лирику. Поскольку Саша был склонен к провокационной хохме, не слишком тщательно скрытой под маской серьезности, то и основная масса стихов была ориентирована как раз в эту сторону. Корифей был восхищен. Он пригласил после финальных бурных аплодисментов Сашу к своему столику. Саша был свободен, книг ему подписывать было не надо, потому что у него не было издано ни одной, и ему было лестно, что израильская легенда русской словесности проявляет к нему, недостойному, такое внимание. Что он талантлив, но недостоин, Саша узнал через пять минут.

После ряда вступительных комплиментов классик перешел к наставлениям. Он объяснил Саше все про подарок бога непринужденно, как бы вскользь, но вместе с тем и необоснованно – ставя в пример себя как носителя божьего дара, которым он сумел правильно распорядиться. Необоснованной вся его филиппика была потому, что классик в последние годы увлекся малыми формами и переложением бородатых анекдотов и древних народных мудростей в новые стихотворные конфигурации, но ничего заслуживающего серьезного внимания из-под его пера с момента эмиграции так и не вышло. А уж его интерес к большим заработкам на покинутой им земле, выгодно отличающимся от его заработков на земле обетованной, – не имел к богу даже косвенного отношения.

«И почему все они, – думал Саша, – из своего прекрасного далека, уже будучи не нашими, живущими совершенно другой жизнью, так любят учить нас жить. У всех у них есть свои рецепты, как обустроить Россию, и каждый из них знает, как надо правильно в ней, в России, дышать. И каждый из них на склоне лет полагает, что именно он-то и живет как надо и может вразумить неразумную русскую паству, опираясь на личный опыт». Примерно то же самое говорил Саше пьяный Петя Кацнельсон, журналист МК. Но Петя – пьяный близкий соотечественник, а этот израильтянин – специалист по изгибам загадочной русской души, он-то зачем? Подарок от бога – понятно! Обходиться, как Саша, с подарком-талантом, наверное, грешно и страшно, это тоже понятно… Но Саша, однако, никакого страха не чувствовал. Он полагал, что живет естественно, не делая никому зла. А что касается дара, то придет время, и он постарается вернуть в мир то, чем господь его наградил, но только сам, без указующего перста классика.

Саша кивал, вроде как удрученно соглашался, на открытый конфликт не шел, чтобы не огорчать друзей, их познакомивших, затем отказался продолжить вечеринку в другом ресторане и на прощанье получил от знаменитого поэта его книжку с автографом следующего содержания: «Дарю я эту книгу Саше, чтоб прославлял он дело наше», что свидетельствовало о невозвратной потере божьего дара у автора, и в лучшем случае намекало не на божий дар, а на скромный сувенир от ребе из Тель-Авива.

Сдельная (или разовая), но прилично оплачиваемая работа позволяла свободному художнику реализовывать талант в совершенно неожиданных местах. Так Саша написал однажды сценарий для фестиваля моды в городе Ижевске, совмещенного с ним конкурса красавиц, боровшихся за почетное звание «Мисс Ижевск».

Ну назвали бы конкурс «Ижевская красавица», ан нет! Организаторы хотели именно «Мисс», плохо соображая, что «Мисс Ижевск» звучит так же странно, как «Мисс Мытищи». Ну что ж, заказано – напишем.

Офис учредителей или (выразимся поизящнее) капитанский мостик каравеллы «Мисс Ижевск» располагался, разумеется, в центре Москвы, на Ордынке. Саша в условленное время принес сценарий, миловидная секретарша, естественно, попросила его чуть-чуть подождать, так как самый главный Тофик Тураев сейчас принимает – и она уважительным полушепотом назвала фамилию американской кинозвезды 2-го ранга, известной тем не менее потребителям российского видеорынка. Этого красивого мужчину, давно и намертво влипшего в амплуа злодеев, серийных убийц и кровавых маньяков, непонятно каким ветром занесло в Москву, просто так: полюбоваться достижениями мэра и его команды в области внешней нарядности.

Но приехать инкогнито артисту не удалось. Уже через день он попался в соблазнительные коммерческие сети предприимчивого Тофика, который решил осветить американской звездой сероватый небосвод ижевского фестиваля. Это какую же сумму надо было заплатить, чтобы американец согласился прервать свой беззаботный отдых и поехать в какой-то там Ижевск, о котором он и слыхом не слыхивал! В России он знал только два города – Москву и Петербург, в который традиционно, как и все иностранцы, после Москвы собирался ехать, а тут ни с того ни с сего – непредвиденный зигзаг в сторону от намеченного маршрута. Но, во-первых, ему дали понять, что делать ему ничего не надо, кроме как на открытии сказать, что он рад, что приветствует и желает успеха – и все! То есть отдых будет продолжаться. Второе: ему намекнули, что отдых не просто будет продолжаться, он будет украшен присутствием в его люксе любой, – он до конца врубается? – любой девушки-участницы, на которую он укажет. И наконец, третье и самое главное – полмиллиона его национальной зеленой валюты его устроит? Не подлежащие налогообложению, а? За двое суток?! Кэш, это он понимает?! Налом, по-нашему. Тофик давно был москвичом и давно адаптировался к различных манерам русской речи в самых разных слоях нашего общества, но иногда сбивался.

Деловой американец, однако, понял все и сразу. И про девушек, и про «кэш» «врубился» без всякого усилия. Мягко, но хищно улыбаясь и глядя на Тофика стальными глазами, он кротко и тихо сказал: «Миллион». Тофик, как водится, показал всем своим лицом и телом, что эта сумма его убивает, американец, как водится, привстал, чтобы уйти; Тофик вовремя припомнил знаменитую фразу Кисы Воробьянинова «Торг здесь неуместен», но все же попытался: «700 тысяч»; артист опять кротко улыбнулся, сказал: «Sorry» и снова привстал. Тофик понял, что спорить бессмысленно, и мгновенно прокрутил в уме, с кого он сдерет остальные полмиллиона. Все разрешилось к общему удовлетворению, и сейчас в кабинете, за обитой кожей дверью, обговаривались последние несущественные детали, типа предоплаты в 500 тысяч, охраны и остальной оплаты немедленно по прибытии в Ижевск.

Саша ждал, кофе и рекламные проспекты предстоящего конкурса скрашивали его ожидание.

Наконец из кабинета «взошла» звезда американского кино в сопровождении довольного Тофика. Они тепло попрощались, а Сашино терпение было вознаграждено знакомством не только с артистом, которого он до сих пор видел только на экране с неизменным пистолетом, ножом или удавкой в руках, но и его сердечным рукопожатием. Артист с телохранителем ушли, и Тофик пригласил Сашу в кабинет.

Сценарий приятно удивил не только Тофика Тураева, но и всех остальных главных лиц предстоящего мероприятия, и они, недолго посовещавшись, предложили Саше принять участие и в его реализации, а именно – в режиссуре. За отдельную плату, безусловно. Так Саша и оказался в одной неприметной маленькой ижевской гостинице, бывшей в свое время ведомственной при горкоме КПСС. Комфортные номера и домашняя кухня в уютной, опять-таки вполне домашней столовой, в которой и было-то всего столиков пять, и она почти всегда была пуста, а к каждому посетителю столовой персонал, сохранившийся в полном составе с советских времен, относился с таким же ласковым вниманием, как прежде к секретарям горкома. Все было оплачено, отдельно – только за выпивку, если вдруг захочет.

День приезда начался с устройства в гостинице и с обеда. Затем за Сашей приехала машина, и его повезли знакомиться с площадкой, а потом с городскими властями. Саша, сославшись на усталость, отказался от сопутствующего таким встречам обмывания знакомства и начала такой крупной акции, как конкурс красавиц, совмещенный с фестивалем моды, – и попросил отвезти его обратно в гостиницу. Он хотел поужинать, принять душ и лечь – с телевизором, книжкой – всеми тихими, скромными радостями уравновешенного человека, а потом хорошенько выспаться при распахнутом настежь окне в зеленой зоне города Ижевска, а не в московском горячем смоге.

Ужин в спокойной, домашней обстановке не получился. Из немногочисленных жильцов спецгостиницы тут ужинали два пьяных негра. Как они оказались в глубокой русской провинции, было загадкой, неразрешимой не только для Саши, но, кажется, и для них самих. Негры смотрелись обрусевшими окончательно и бесповоротно. С разгульной пьяной удалью они чокались стаканами с водкой, выпивали и фальшиво орали песню на английском языке. Песня была одна, точнее один куплет, но повторяемый после каждого нового «дринка». Негры в Ижевске, судя по всему, непоправимо спивались.

Но главным фрагментом праздничного интерьера были не они, а персонал, который в это же время что-то праздновал. Минут пять понаблюдав за пьяными неграми и не дождавшись внимания ни одной из официанток, Саша собрался было уже уйти голодным, но тут его, шумно извиняясь, почти насильно усадили обратно и стали угощать. Добрая дюжина поддатых горничных и другого персонала (все женщины) отмечали, оказывается, юбилей самой, пожалуй, старшей из них. Сотрудницы гостиничного бара (теперь столовая называлась именно так) тоже принимали участие. Все горничные, включая виновницу торжества, сидящую во главе стола, были в гостиничной форме – белых блузках и голубых передничках.

Дамы пили только водку, на столе из напитков не было больше ничего, разве что компот, которым самые нестойкие запивали водку. Впрочем, не запивать местную водку с нахальным названием «Банкир» могли только привычные люди. Юбилярша время от времени по привычке порывалась встать и чего-нибудь сделать, принести или положить на тарелку соседям закуски; ее руки, не привыкшие к бездействию, беспокойно двигались и будто сами искали какой-нибудь работы, но ее всякий раз останавливали словами: «Сиди, Валентина, сиди! Ты и так с утра до вечера за всеми ухаживаешь, пусть хоть сегодня за тобой поухаживают».

На стенах бара с фотографий в рамках улыбались приезжавшие сюда знаменитые артисты, как раз тот самый контингент, за которым обычно ухаживала и прибирала юбилярша-горничная. Автографы певцов и юмористов со стандартными пожеланиями удачи горничным и официанткам приобщали персонал к миру искусства, но все говорило о том, что на большую удачу, чем обслуживание тех, кого они регулярно видят по телевизору, им вряд ли можно рассчитывать. Тем не менее водка «Банкир» обязана была хоть сегодня дать персоналу иллюзорную возможность почувствовать себя тоже господами. Голубые переднички не в счет, пьем «Банкир» и гуляем! Завтра вновь убирать загаженные реальными господами номера, ну так это же завтра!..

А сейчас Саша, приобщенный почти насильно к радостному гулянью гостиничного люда и принявший уже две стопки «Банкира», без всякой досады на то, что вечер получается совсем не таким консервативно-спокойным, как он желал, наблюдает за происходящим с удовольствием и любопытством профессионального литератора, которому это впечатление когда-нибудь пригодится.

А развивается оно так: юбилярше поют заздравные песни на мотивы известных шлягеров. Поют двое, держа в руках отпечатанные тексты, что свидетельствует о фундаментальной подготовке к юбилею и о подлинно теплом отношении к старшей коллеге, виновнице торжества. Припев подхватывают все. В песнях отображается весь её славный трудовой путь и удачно сложившаяся личная жизнь. Например, один куплет (а все поется на мотив известной песни «Запрягай-ка, дядька, лошадь») звучит следующим образом: «Муженек тебя так любит и ласкает по ночам. Если он не приголубит, мы пошлем его к чертям». Горничной Валентине по виду лет 65, а может, и все 70, и можно только подивиться эротической удали и прыти ее «муженька», который, несмотря ни на что, все-таки «ласкает ее по ночам».

«И все же, – думает Саша, – ставить такой ультиматум муженьку, чтобы он и дальше продолжал ее «голубить», иначе будет послан к четрям, – по меньшей мере, бесчеловечно».

Однако эта тема, тема дефицита ласки – оказывается доминирующей не только в песнях, но и в разговорах собравшегося девичника. Одна из горничных с этакой веселой завистью говорит юбилярше:

– И-эх! Валентина! Да все у тебя, ить, хорошо: и муженек, и детки, и внуки, а мы-то – брошенки, нас бросили, у нас мужей-то нету! Мы – бабы брошенные, – повторяет она почему-то с удовольствием, никак не соответствующим содержанию того, о чем говорит. Более того, за приподнятостью и мажорностью ее речи стоит бесшабашная лихость бедовой бабы, которую теперь уже ничем не испугать, не удивить и не огорчить. Все худшее уже было, оно позади, а теперь будет только лучше, а не будет – сами сделаем. Поэтому она идет за стойку бара и включает магнитофон.

Оттуда на всю гостиницу несется хитовая бабья песнь. Но не «Мадам Брошкина», как следовало бы ожидать после сентенции о брошенных женщинах и вынужденном одиночестве, а другая, но не менее исповедальная вещь: «Ловила на губы, ловила на глазки». Чем ловля закончилась, Саша так и не узнал, потому что появился шанс незаметно уйти под стихийно начавшийся женский перепляс. Все женщины, кроме юбилярши Валентины, стали вдруг неистово танцевать. «Ловила на губы, ловила на глазки» – стонало из магнитофона, а женщины, никого так и не поймавшие за всю свою жизнь, танцевали друг с другом, а некоторые – отдельно, каждая – сама по себе. Их танцевальные движения напоминали традиционную русскую кадриль, сопровождаемую характерным подвизгиванием: «У-ох! У-ох!» Перед тем как выйти, Саша обернулся и увидел, что пьяные негры тоже пустились в пляс. Автономную женскую вечеринку все же разбавили своим внезапным внедрением в нее двое – пусть пьяных, пусть черных, но все-таки – мужчин. В русскую кадриль негры вписались столь же органично, как и в русскую пьянку, а женщины с восторгом приняли их в свою компанию. Легко можно было предположить, что намечающаяся дружба народов может сегодня скрасить одиночество – по крайней мере двух из пляшущих «брошенок». Магнитофон гремел, бабы плясали, негры кого-то обнимали, кто-то обнимал их, кто-то подходил к ним с рюмками, бабы кричали «О’кей», негры кричали: «Ха-ра-шо!» У них дома, за океаном, начиналось утро, Ижевск готовился ко сну, Москва готовилась к активной ночной жизни, казино и ночные клубы ждали первых посетителей, в США ждали экономического кризиса и падения «индекса Доу Джонса», Россия отважно вступала в капитализм, Виолетта летела в незнакомую Бельгию, а Саша Велихов готовился к завтрашнему рабочему дню, не подозревая, что тут, в Ижевске, его ждет встреча, которая впоследствии изменит всю его безалаберную и несчастную личную жизнь.

Глава 3,
в которой наш герой встречается с девушкой Викторией и попадает в историю

На следующий день Саше предстояло знакомство с конкурсантками. Он также хотел приступить к осуществлению некоторых режиссерских идей, которые пришли в голову еще в самолете. Кроме того, днем он должен был поехать на местное телевидение вместе с некоторыми членами жюри и вторым режиссером праздника. Хотя кто из них был первым, а кто вторым – не обсуждалось, действовать надо было в паре и по возможности согласованно. При знакомстве режиссер показался приятным парнем, и сложностей вроде не должно было быть.

На телевидении Саше стал более или менее понятен уровень ижевского конкурса, а также степень образованности, ума, амбициозности, равно как и похотливости некоторых членов жюри. Широчайшее поле половой деятельности нетронутой целиной простиралось перед судьями мужского пола. Голодное предвкушение бесконтрольного сексуального пиршества алчно поблескивало в их глазах. Все они, за исключением одного небесно-голубого визажиста, напоминали Петю Кацнельсона на корабле, когда ему предоставились неограниченные возможности для осуществления своих – как печатают в газетах торговцы интимными услугами – самых смелых фантазий. Но у Пети в глазах тогда все же мелькала тень растерянности и неловкости, у этих же – только бескомпромиссная готовность использовать свое влияние на полную катушку.

Один милейший молодой человек, владелец крупного рекламного агентства, с уже оформившимися признаками нахальства и уверенности в значимости собственной персоны на планете, вальяжно откинувшись пухлым корпусом на спинку кресла, отвечал на дежурный вопрос телеведущей: «Как вы будете оценивать конкурсанток?» Начал он довольно корректно, а вот закончил…

«Девушка должна, ко всему прочему, уметь что-то сказать, не стесняясь. Она должна проявить способность выражать свои мысли, если они у нее вообще есть. Мы будем оценивать их сначала визуально, а потом – орально». Наверное, он имел в виду их способность разговаривать, но сказал это с таким игривым подтекстом, что не оставил участницам ни малейшего шанса сохранить девичью чистоту и непорочную прелесть в течение конкурса.

Саша, сидящий рядом в кадре, хохотнул, не сдержавшись, но тут же перешел в фальшивый кашель, чтобы отвлечь внимание телезрителей от последних слов рекламного босса. Молодой предприниматель, однако, не смутился и не по причине непонимания того, что он ляпнул, а потому что на свете вообще не осталось ничего, что могло бы его смутить.

В целом и контингент, и уровень, и направленность предстоящего праздника красоты обрисовался довольно-таки отчетливо. Украсить собой состав жюри, придать конкурсу хоть какой-то блеск и хотя бы чуть-чуть развернуть типичный базар тел в более или менее пристойном направлении способен был только залетный американец, поэтому случайно постучавшаяся в голову Тофика Тураева идея его пригласить была почти гениальной.

Ну а что касается другого контингента – участниц, то тут Саша опять, уже третий раз в нашей истории, попался, хотя совсем недавно давал зарок свою хроническую влюбчивость сдерживать. Распахнутость души и постоянную готовность принять в свое сердце каждую смазливую поганку, способную немудрящими способами обмануть Сашину хилую бдительность, можно было бы объяснить только одним: любовью Поэта к любви как таковой. К тому же сейчас он неосознанно стремился хоть кем-нибудь заполнить пустоту, оставшуюся после Виолетты. Так случилось и тут, в Ижевске, но, по счастью, он в этот раз нарвался вовсе не на поганку…

Цветник, предоставленный Саше для режиссерской обработки, поражал многообразием форм и свободой выбора. Однако пользоваться служебным положением и срывать распустившиеся бутоны уже навострились члены жюри и всяческие спонсоры, а Саша к этой сластолюбивой шайке примыкать не собирался. Он хотел держаться независимо, неприступно и беспристрастно. Два дня все так и было.

А на третий к нему подошла красавица, одна из явных претенденток на финальную часть конкурса и, трогательно смущаясь, попросила Сашу расписаться.

– Автограф? – удивился Саша, так как никто и никогда его об этом не просил.

– Да, – рдея не только лицом, но даже шеей, прошелестело это юное, чудесное создание.

Шеей, впрочем, называть то, чем рдело милое существо, – недостойно и грубо. То была конечно же – шейка, а над нею – совершенно обворожительное личико, именно личико, а никакое не лицо.

– На чем расписываться-то? – тоже смутившись, спросил польщенный Шурец.

– А вот, – протянула девушка тоненькую пачку красиво переплетенных листков бумаги, заполненных – Саша вгляделся и обомлел – его, Сашиными, стихами, не переписанными, а аккуратно напечатанными.

И этот чрезвычайно лестный для него самиздат (да еще, наверное ею же переплетенный, а значит, бережно хранимый в доме стоящей перед ним изумительной газели с глазами цвета влажного серебра) вновь разбудил Сашины иллюзии, задремавшие было ненадолго. Он был вновь пленен. Его поэтическое тщеславие и ее сокрушительное обаяние, объединившись в едином мощном усилии, быстро разбили, как и следовало ожидать, неокрепший Сашин иммунитет к любовному приключению и разметали по небу Ижевска разрозненные остатки его здравомыслия.

Но, мама родная, сколько же можно! В который уже раз комплимент подкупает художника. Так было и до Виолетты, так продолжалось и после. Сама Виолетта – случай особый. После ее бегства осталась пустота, которая, как он надеялся, заполнится когда-нибудь другим увлечением.

Другое увлечение было готово. Оно стояло перед ним, с великолепной грацией поправляя волну светлых волос, рассыпающихся сейчас над самодельным сборником Сашиных стихов. Она склонилась отчего-то так низко, что ее роскошная грива мешала Саше расписаться. И тогда он сначала отодвинул прядь ее волос с пути автографа, а затем, следуя неизбежной логике развития событий, провел рукой по волосам, и получилось, таким образом, что погладил. Девушка медленно выпрямилась, посмотрела прямо на него с тревожным ожиданием продолжения ласки, затем закрыла глаза и приоткрыла губы, словно созданные природой, как идеальный образец, эталон для лиц противоположного пола, хоть что-нибудь смыслящих в волшебной церемонии поцелуя и его, подчеркиваю, – эстетической ценности.

Девушка едва заметно потянулась к Поэту, и тот ее ожиданий не обманул. Если бы он ничем не ответил, это было бы пошло, безнравственно и несправедливо. Чтобы проигнорировать такие губы, надо быть либо ханжой, либо геем, а поскольку Саша не был ни тем, ни другим, то… они и проснулись утром в одной постели, в его гостинице, в которой персонал уже был далеко не так строг, как в период развитого социализма, и закрывал глаза на визиты ночных гостей. Да они и тогда закрывали, партийным вождям позволялось тут многое. А уж теперь и подавно. Все тут было оплачено и оговорено заранее, что кто-то будет приходить не один – подразумевалось, так что Саша с новой подругой абсолютно беспрепятственно вчерашним вечером проник в свой номер. Занятнее всего было то, что ее имя он узнал только после того, как акт полного взаимопознания уже совершился. Такое бывает нередко, однако у Саши это было всего лишь второй раз, но подряд! В первый раз так было с коварной квартиросъемщицей Катей. Этак можно было вообразить себя каким-нибудь супермужчиной, чья притягательность для женщин безусловна и убийственна. Но нет, Саша оценивал себя довольно трезво, и на свой счет обольщался только в том смысле, что, мол, девушки были заранее подготовлены, что уже заочно любили его поэзию.

В машине по дороге в гостиницу было не до имен. Они не сказали друг другу ни слова, потому что было нечем: источники звука были заняты куда более приятным процессом. Ну, а дальше… Ах, эта электризующая дрожь при раздевании! Ах, это непередаваемое изящество при сбрасывании на пол сначала кофты, а потом платья! Ах, это опьяняющее: «Я на минуту в ванную»! Ах, это белье! О-о! Эта кожа! А эта чудесная родинка на плече! Словом, все существующие междометия на всех языках планеты, включая сюда даже первобытное «уау», и к ним миллион восклицательных знаков, выражающих восторг и экстаз! До имен ли тут?! И все же, когда после скоропалительного утоления первой страсти девушка назвалась, Саша был почти шокирован, потому что его догнало эхо Севастополя, тень его роковой любви.

– Как тебя зовут? – с удовольствием разглядывая лицо своей юной читательницы, догадался спросить Шурец после первой близости.

– Вита, – ответила она просто и без лишнего кокетства, будто Вита – это так же обычно, как, допустим, Оля или Наташа.

– Ка-ак?! – привстал Саша на постели.

– А почему вы так удивились? – улыбнулась девушка. – Вита, иногда Вика, так сокращают мое длинное имя – Виктория, – так же просто объяснила она. – Родители еще до моего рождения решили: если будет мальчик, назовут Виктором, а если девочка – Викторией. Наверное, потому, что Виктория означает Победа. Папа у нас, понимаете, себя победителем считает, – опять улыбнулась она. – Что вас так удивило? – опять спросила Виктория.

– Да так, воспоминание, девушка у меня была, ее Ветой звали, сокращенно от Виолетты, Вета и Вита – очень похоже.

– Ну так она была, а я есть, – рассудительно сказала Вита, – и вообще – ни капельки не похоже. «Вето» по-латыни – запрет, а «вита» – жизнь, вы же знаете.

– Да, но я об этом никогда не задумывался. И правда: «вето» – запрет… Хм-м… Ну, ладно… А чего это ты – на «вы» опять? – спросил он в свою очередь. – Во время… ну-у… во время… когда мы… это… тогда – «ты», а после – «вы»?

Вита привела убедительный аргумент в пользу своего «вы». В нем, оказывается, не было ничего обидного для Саши, дело было не в том, что он намного старше, а в том, что ее подавляет авторитет, и только большое уважение к нему, как к творческой личности, не позволяет ей так быстро начать общаться на равных.

– Но ничего, – сказала она, – я скоро справлюсь.

– С уважением? – усмехнулся Саша.

– Нет, – опять пленительно покраснела Вита, – со смущением. Я до сих пор не могу поверить, что это со мной произошло и что я тут рядом с вами, да еще в постели.

Благодарная ласка Поэта в ответ на эти слова скоро переросла в новое возбуждение, и все продолжалось до утра, вперемежку с тихим лепетом, шепотом, щебетом птиц за окном, незатейливыми нежностями, шампанским и даже чтением новых стихов, которыми Шурец не мог не порадовать Вику (или все же лучше Виту – жизнь) на рассвете. Вита плакала. Короче, выражаясь языком возвышенным, занималась заря новой любви…

…будь она неладна, потому что в девять часов утра сильный напор отрезвляющего душа остудил горячий темперамент нашего героя и безжалостно пригнул к земле зелененький стебелек его едва пробившегося к свету чувства. Без ключа (видно, с замками у них никаких проблем не было) дверь Сашиного номера открылась, и на пороге спальни появились трое приветливых ребятишек в спортивных костюмах и со столь же спортивным телосложением.

– С добрым утром, дети, пора встава-а-ать, – с ласковой интонацией телеведущей программы «Спокойной ночи, малыши» вымолвил самый приветливый.

Но поскольку интенсивность ласк и прочего у «детей» ночью превысила их физические возможности, то усталость в конце концов взяла свое и повергла их в глубокий сон. Они не проснулись, мирно лежа в объятиях друг друга и не желая возвращаться к суровым жизненным реалиям. Другой спортсмен подошел к полигону необузданных страстей нашего героя и его новой избранницы. Беспардонно освободив Сашу из объятий возлюбленной, он стал пихать его кулаком в ухо и приговаривать: «Просыпайся давай, просыпайся, козел», не утруждая себя поисками нестандартного оскорбления.

– Жора, ну зачем так грубо, – сказал самый приветливый. – Мы с ним сначала по-хорошему поговорим, правда? – обратился он к уже проснувшемуся Шурцу, севшему на постели с видом ребенка, которому только что приснился страшный сон и он вот-вот готов заплакать. Вита все не просыпалась, и приветливый сказал:

– Тш-ш-ш, не буди девочку, ладно, пусть поспит, а мы пока побеседуем.

– А что вы тут делаете? – задал Шурец глупейший в данной ситуации вопрос, и спортсмен опять улыбнулся.

– Мы тут пончиками торгуем, в гостинице твоей. Не хочешь купить десяточек? – тепло и доброжелательно сказал нежданный гость, добавив в вопрос каплю яда, чтобы Саша наконец начинал понимать серьезность момента. – Давай, давай, вставай потихоньку, – он похлопал Сашу по плечу, – пижамку надевай или халатик, что у тебя там есть – и пойдем в соседнюю комнатку, а там мы тебе все разъясним. Ну, живее, Станиславский, – он опять похлопал Сашу теперь уже по щеке, но не больно, и все трое вышли в смежную комнату Сашиного полулюкса.