Текст книги "Три Ярославны"

Автор книги: Владимир Валуцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

10
Как было дальше
и чем закончилось

ил человек по имени Кнут, бывший ранее стольником конунга Олава. Он вместе с другими в Норвегии готовил всё необходимое, чтобы нанести Свейну решительный удар. И вот настало время Кнуту вслед за Вальгардом-ярлом скакать в Гардарики.

Он прибывает туда, и его представляют Ярислейву. И при том присутствуют Вальгард-ярл, прискакавший прежде, и Рагнар. И Кнут говорит:

– Я с добрыми вестями, светлый конунг. Ярлы решили на альтинге признать Рагнара опекуном при Магнусе, раз ты дал своё благословение. Но нужно спешить, пока они не передумали.

Услышав это, Рагнар склонил голову перед конунгом, как бы в знак благодарности, на самом же деле тем он хотел скрыть торжествующую улыбку, которая свойственна более честолюбцу, но не воину. А Ярислейв-конунг сказал:

   – Поспешаем, не торопясь. А что успели – Рагнар сам тебе и покажет.

После этого Рагнар ведёт Кнута к берегу и показывает корабли, готовые принять коней и воинов, и Кнут остаётся доволен увиденным.

Затем руссы и варяги устраивают пир и обсуждают скорый поход, и это происходит во дворце конунга, на открытых сенях.

И оттуда Рагнар замечает Эллисив, проходящую через двор. И, отставив чашу, покидает застолье. И идёт за Эллисив, и входит следом за ней во дворец.

Дворцовыми переходами он спешит за Эллисив и видит, что она убыстряет шаг, как бы желая убежать от Рагнара. Тогда он догоняет её и становится у неё на пути, и Эллисив оглядывается вокруг, но вокруг никого нет.

Рагнар, сдерживая тяжёлое дыхание, говорит:

   – Почему сторонишься меня, Ярославна? Чем я тебя прогневал?

Эллисив отвечает:

   – Много чести берёшь на себя, Рагнар, я и не думаю о тебе.

   – Всё тоскуешь о Харальде? – говорит Рагнар. – Его нет! И он никогда не поведёт войско на Свейна. Я поведу – так решили ярлы.

Эллисив смотрит на Рагнара и говорит:

   – К чему эти твои речи?

Тогда Рагнар вдруг падает перед Эллисив на колени и говорит:

   – Вели, что пожелаешь, и перед моими подвигами померкнут дела Харальда. Из черепа Свейна сделаю для тебя чашу в золотой оправе!

   – Чем же оплачу такой подарок? – говорит Эллисив.

Рагнар отвечает:

   – Забудь Харальда.

Эллисив усмехается:

   – Скоро же ты сам забыл того, кого звал первым другом! – И, повернувшись, идёт прочь, но Рагнар мягким прыжком рыси снова её настигает:

   – Пусть так, но не ты ли первой предала Харальда?

И, видя, что Эллисив споткнулась, как подшибленная его словами, он продолжает:

   – Одним грехом мы грешим, Ярославна, но он и связал нас навеки, и отныне едины наша судьба и престол!.. Доверься мне, как доверился твой отец, и я всю Норвегию с Исландией положу к твоим ногам, несравненная Эллисив!

Эллисив бессильно молчит с запрокинутым взором, словно у неба моля избавления, а Рагнар подползает к ней на коленях и обнимает её ноги. И жарко шепчет:

   – О, Эллисив, сколько лет я ждал этого дня! Сколько лет молчал, не смея сказать, как прекрасно лицо твоё, как гибок стан, как величава поступь и царственна твоя острая речь...

И тогда Эллисив, собрав силы, отталкивает от себя Рагнара, и в руке у неё Рагнар видит блеснувший нож:

   – Ну так знай, что не один язык остёр у Ярославны!

И с такими словами Эллисив замахивается на Рагнара ножом.

Но в это время издалека, где течёт Днепр, вдруг слышится звук рога. И повторяется троекратно, всё громче.

Тогда Эллисив подбегает к окну и видит, что из-за речной излучины выплывает ладья под парусом, на котором изображена всадница на белом коне.

И Эллисив, забыв о Рагнаре, в радости бежит по дворцовым палатам и лестницам, крича:

   – Вернулся! Вернулся!

И никто толком ничего не успевает понять, а Эллисив уже выбежала из дворца и несётся по городу к воротам.

Теперь скажем о Харальде. Он стоит на корме ладьи и видит, как на тот же крутой обрыв, где он последний раз видел Эллисив, выбегает женщина.

Харальд велит гребцам:

   – Быстрее гребите!

И правит рулевым веслом к берегу. И у берега мелко, и гребцы поднимают вёсла. А женщина тем временем сбегает вниз по тропинке, и Харальд узнает Эллисив.

Тогда Харальд, перебежав по поднятым вёслам от кормы к носу, прыгает в реку и идёт к берегу. И они с Эллисив останавливаются друг против друга и молчат.

Харальд говорит:

   – Ты так спешила, что, похоже, у тебя припасено для меня ещё одно острое словечко.

Эллисив говорит:

   – Много, Харальд, слов у меня есть для тебя.

Харальд отвечает:

   – Говори, не скупись.

Эллисив говорит:

   – Хочу вначале тебя послушать.

Харальд говорит:

   – Боюсь я, по правде, начинать с тобой разговор.

Эллисив говорит:

   – Врагов не боялся, с каких пор слов бояться стал?

   – Врагов у меня много осталось, – отвечает Харальд, – твои же слова как петля, а мне жизнь ещё нужна.

Тогда Эллисив говорит:

   – Не бойся, Харальд. Свою петлю ты на меня накинул, и дороже её нет на свете.

Тут она снимает платок с шеи, и Харальд видит на Эллисив золотое ожерелье, которое послал ей с купцами. И тогда всё понимает Харальд, и подходит к Эллисив, и обнимает её как невесту, – а нам здесь больше делать нечего.

Мы же скажем о Рагнаре, что он бежал вместе с множеством людей туда, где причалила ладья. Здесь он увидел, что на самом деле Харальд вернулся из Гардарики, и лицо Рагнара стало сизым от страха. Рагнар поворачивает обратно и бежит куда глаза глядят, подальше от города.

Тут сильный ветер подул и нагнал тучи. Рагнар бежит под дождём, и дорога приводит его к холму, где стоит сухое дерево, и Рагнар узнает место, где он бился с Чудином.

И тут Рагнару видится, что встаёт на дыбы с холма серый конь, а ростом конь с полнеба, и ржание его подобно грому. Тогда Рагнар в страхе прижимается к сухому дереву. И в тот же миг сильная молния освещает всё вокруг и делается темно, как если бы видящий это вдруг ослеп от яркой вспышки.

Когда же тьма прояснилась, свершилось великое чудо: сухое дерево покрылось листвой. А от Рагнара осталась только тень на зелёной траве. Но скоро и её дождь смыл с лица травы, не оставив следа.

И вот через какое-то время Харальд собирается снова в дорогу, и люди его снаряжены, как надлежит воинам, выступающим в поход, Вальгард-ярл и Кнут уже на конях, и конь Харальда ждёт седока. На крыльцо проститься с Харальдом выходят Ярислейв с Ингигерд, Илларион и вся семья конунга.

Харальд говорит:

– Пора мне, конунг, каждый час дорог. Благослови.

Ярислейв говорит:

   – Иди, Харальд, а благословение моё тебе такое: победив Свейна, правь как мудрый властитель, раздоры пресекай, лжи остерегайся, будь милосерден, старых чти, как отца, а молодых – как братьев, а паче всего – не поднимай меча на соседей своих, и тогда пребудет мир и благоденствие в твоей земле.

Ингигерд говорит:

   – Славу рода нашего возвысь над всем Севером.

   – Время же скорое придёт, – говорит Ярислейв, – береги и люби жену свою и внуков наших.

И конунг ласково смотрит на Эллисив, стоящую с ним рядом, а Илларион говорит:

   – С Богом, братие.

   – Прощайте, конунг и княгиня. До свидания, Эллисив, – говорит Харальд и вскакивает на коня, и дружина Харальда трогается за ним, а колокольный звон над Киевом провожает их в дальнюю дорогу.

Тогда вдруг Эллисив оборачивается к конунгу и говорит:

   – Отец, для того ли я годы ждала, чтобы вмиг расстаться? Матушка, разве не удел возлюбленной быть с любимым и в радости и в беде?

Ингигерд смотрит на конунга. А тот обнял дочь и говорит:

   – Да будет так. Ибо время посеву и время жатве, время растить и время прощаться.

Он перекрестил Эллисив, а она поцеловала отца и мать, сбежала с крыльца и нагнала Харальда. И все, кто был перед дворцом, увидели, как Харальд наклонился, поднял Эллисив и усадил на коня впереди себя.

Русский же столетний скальд сложил об этом, на свой слезливый лад, такую песню:

 
– Ох, не год, не два лебёдушка
Поджидала друга милого,
Он в краях летал полуденных,
О любви её не ведая.
Долго розно жили лебеди,
Да уж больше не расстанутся,
Всю-то вместе будут жизнь летать,
И умрут – в один и день и час.
 

И здесь конец саги о Харальде, княжьем дружиннике.

АГНЕШ И АНАСТАСИЯ

1

онец прискакал в Киев рано утром. Великому князю это понравилось: выходило, что гонец скакал ночь и, значит, службу свою исполнял со рвением. Ярослав велел явиться гонцу немедля: вестей из Венгрии он особенно ждал.

Симон, давно обрусевший варяг, предстал перед князем запылённым и усталым.

   – И дома не был ещё? – спросил Ярослав, кивнув слуге, чтобы налил Симону вина.

   – Нет, княже, воинов отпустил и сразу к тебе.

С поклоном он принял вино и выпил, и оно заметно вернуло ему сил.

   – До границы добрались благополучно, – рассказывал Симон. – Я проводил Андрея с братьями до Унгвара, где мост через реку Унг. А там уже его ждал епископ Кальман с воеводами и воинами. Мы в Унгваре переночевали.

   – Как епископ встретил Андрея? – спросил князь.

   – Встретил с почестями, подобающими королю, – отвечал Симон. – Епископ и воевода Антал до ночи рассказывали Андрею о положении дел, и я был при сём.

Симон поглядел на князя, Ярослав молчал, и это значило, что следовало продолжать.

   – Все епископы, ишпаны комитатов... по-нашему – посадники, все замковые люди, и удворники, и сервы рады бегству короля Петера и приезду Андрея, которого они зовут Эндре. Слушая епископа, я убедился, как Петер сумел досадить народу своею любовью к Генриху и германцам. Все венгры восстали против него единой силой. И так же все едины в желании присягнуть на верность Андрею.

Симон снова умолк. Давний опыт службы подсказывал ему, что, молчаливо слушая доклад, князь ждёт в нём чего-то главного, более всего его интересующего, но, чего именно, Симон пока не мог уловить.

   – Ты можешь спросить, княже, – осторожно попытался Симон нащупать княжеский интерес, – не смущает ли венгров, что Андрей двенадцать лет не был на родине и, живя на Руси, почти забыл мадьярский язык. – Ярослав же в ответ только качнул головой, и Симон тотчас подтвердил: – Да, и именно поэтому, как я понял, епископы призвали Андрея: он не замешан в распрях последних лет. За это они ему даже веру по православному обряду готовы простить... Но вот что я ещё понял, княже, слушая епископа и воевод, – чуть помолчав, прибавил Симон и увидел, что глаза князя осветились наконец вниманием.

   – Что же ты понял? – спросил Ярослав.

   – Что трудно придётся Андрею на престоле. Ибо Петер изгнан, а межеусобицам не видно конца. Некий Вата, человек из оброчных либертинов, собрал большое войско подлого люда, кои тоже недовольны были Петером. И они много помогли в победе над ним. Но Петер в изгнании, а кровь продолжает литься: Вата не распустил своё войско, а, напротив, приумножил. И вот что требуют они от нового короля: казнить всех епископов, попов и сборщиков десятины, равно как и всех германцев, отменить налоги, разрушить храмы и вернуться к поклонению языческим богам.

Ярослав задумался и покачал головой – сообщённое опечалило его.

   – Пятьдесят лет, как Стефан Святой крестил венгров, – произнёс Ярослав. – Уже и дети язычников имеют внуков...

   – Но Сатана не дремлет, – в тон ему отозвался Симон. – Я сам видел свежие капища, где изваяна из дерева голова оленихи: язычники считают её прародительницей венгров и приносят ей жертвы. Тьма, княже, ещё сильна над этой страной, – заключил он с искренней горечью.

Ярослав задумчиво и неподвижно сидел в своём кресле. Наконец, словно вспомнив о Симоне, поднял голову.

   – Ты устал с дороги, – сказал он. – Ступай и порадуй жену возвращением. Вот тебе за честную службу.

Князь открыл ларец на столике рядом с креслом и, достав кошель, протянул Симону. Тот, приняв его, низко поклонился. Аудиенция, как называют это приезжие греки, была закончена.

Выпрямившись, Симон направился к двери.

   – Постой, – услышал он голос Ярослава и тотчас, словно ждал этого оклика, обернулся. – Ты забыл сказать, как Анастасия перенесла дорогу, – ведь в её чреве наследник этого престола.

   – Прости, князь. – Симон снова склонил голову. – Я полагал лишним утруждать твоё внимание рассказом, как любовно Андрей опекает жену. Думаю, наследник родится здоровым и сильным.

   – Дай Бог, – молвил князь и жестом отпустил гонца – теперь окончательно. И тот, идя полутёмными сенями, с удовольствием думал, как он правильно ответил князю на правильно заданный, всё время разговора мучивший старика, главный вопрос.

2

орога, едва обозначенная среди лугов и кустарников, была узкой, и поэтому сопровождение Андрея растянулось в длинную линию, от начала которой не было видно конца.

В пешем строю шли воины. Их было две сотни: русские отроки, приданные великим князем зятю для охраны в незнакомой стране, и варяги, добровольно отправившиеся с Андреем на поиски удач и добыч. Впереди них тянулись возы с поклажей и крытая повозка Анастасии.

Андрей ехал верхом в окружении братьев Левенты и Белы, а также епископа эстергомского Кальмана и воеводы Антала. Худой, высокий и узкоплечий, новый венгерский король рассеянно оглядывал унылую и безлюдную окрестность; епископ меж тем говорил:

– Почтенный брат твой Бела, которому Совет епископов даровал герцогство, может выбрать свою треть королевства по желанию, исключая, конечно, епископства Эстергомское, Дьерское, Веспремское и Эгерское, кои всегда принадлежали царствующему из рода Арпадов.

Андрей посмотрел на Белу, слушающего епископа угрюмо; впрочем, Бела всегда был хмур видом.

   – Я бы рекомендовал герцогу, – продолжал епископ, – взять себе в удел всю Трансильванию.

   – Что скажешь, брат? – спросил Андрей, поскольку Бела по-прежнему внимал епископу с мрачным равнодушием.

   – Дарёному коню в зубы не смотрят, – отозвался Бела.

   – Этот конь – с дорогой сбруей, – многозначительно ухмыльнулся в ответ епископ Кальман. – Земли Трансильвании плодородны, богаты соляными копями и золотым песком в реках. Там есть замок, достойный вашей светлости, – в Темешваре. – И, полагая вопрос решённым, епископ продолжал: – Что же до твоего брата Левенты, решение которого мне кажется странным...

   – Что странного, святой отец? – возразил Левента, белозубо улыбаясь. Конь непоседливо играл под ним, и сам Левента был полной противоположностью Беле. – Быть братом своего брата – титул не хуже других. Да и привычнее мне править не людьми, а конями. Ведь хороши мадьярские кони?

Андрей ласково глядел на брата. Ему всегда был люб Левента своей простотой и обаятельной лёгкостью. А епископ, молчаливо согласившись с Левентой, заключил:

   – Люди же твои, король, будут именоваться «русские его величества» и получат лучших коней и деревню Орошвар близ твоей резиденции в Эстергоме.

Сказавши это, он умолк, и все облегчённо порадовались передышке, потому что епископу более близка была латынь, а братьям – славянский язык и разговор по-мадьярски шёл не без запинок. Дорога за время беседы взобралась на возвышенность, однообразную равнину сменили весёлые, золочённые осенью перелески, а вдали уже и высокий, густой лес темнел.

   – Ты сказал о конях, – подъехал к Левейте воевода Антал, улучив время вставить в высокую беседу и своё слово. – Ты прав: венгерские скакуны соединяют в себе резвость арабских аргамаков с красотою коней из Сицилии, о которых говорят, что они вскормлены цветами. Одного из этих красавцев из моей конюшни я подарю тебе.

   – Благодарствуй, – отозвался Левента.

   – Но не только резвость и красота украшают их, – увлечённо продолжал Антал. – Они выносливы не менее, чем жеребцы из Фригии, которых, как рассказывают, объезжали сыновья амазонок...

Но договорить ему не удалось: впереди заклубилась пылью дорога. Несколько всадников, появившись из-за перелеска, скакали навстречу королевскому шествию. Антал вглядывался из-под ладони. Лёгкая его тревога прошла, когда всадники приблизились настолько, что можно было сосчитать их число – шесть и увидеть, что они безоружны.

Подскакав, всадники осадили коней, и ещё стало ясно, что пятеро из них лишь почтительно сопровождают шестого. Конь его был светло-серым, почти белым, а одежда всадника выдавала его главенство.

   – Мир вам, – молвил всадник и обратил затем взор на Андрея. И тот с удивлением услышал, что голос всадника был женским, да это и была молодая женщина.

Епископ и воевода не отозвались, всадница, похоже, и не ждала их ответа. Она глядела на Андрея приветливым взглядом глубоких синих глаз, показавшихся вдруг Андрею до боли знакомыми.

   – Мир королю венгров на его земле. – Женщина склонила голову, а когда подняла, лицо её осветилось улыбкой. – Здравствуй. Вот ты и снова дома, Эндре!

Ярл Свенельд, глава варягов, ехавший за Андреем, нахмурился и подал коня вперёд.

   – Кто бы ты ни была, женщина, – сказал он, – тебе не след говорить так со своим королём.

Он с возмущением оглянулся на венгерских попутчиков, но они по-прежнему хранили отстранённое молчание.

   – А пусть король сам скажет, след или не след, – ответила женщина.

Андрей мучительно всматривался в её лицо. Произнёс неуверенно:

   – Агнеш?..

Она улыбалась.

   – Узнал. Стало быть, я не так постарела. А ты изменился... повзрослел и возмужал. А ты прежний, Левента, – перевела женщина взгляд на братьев. – И ты, как всегда, хмур, Бела.

Бела в ответ повёл плечом: что, мол, делать. Левента с улыбкой кивнул согласно. Ярл, поняв, что женщина имеет какое-то право так говорить, вернулся на своё место.

Кони Андрея и той, которую он назвал Агнеш, шли рядом, пятеро всадников следовали неотступно, но на расстоянии от них.

   – Не думал тебя увидеть, – сказал Андрей. – Двенадцать лет прошло.

   – Тринадцать. С того дня, когда псы Петера искали тебя, чтобы убить, а я могла только плакать и молиться за тебя.

   – Зато теперь, вижу, ты никого не боишься.

   – Никого, – согласилась Агнеш, открыто его разглядывая.

Он тоже разглядывал её, дивясь резким, уверенным её движениям и крепкой мужской посадке в седле.

   – Что за платье на тебе? Уж не стала ли ты воином?

   – С твоим отъездом я перестала быть женщиной. Какое же платье мне носить, как не мужское? – ответила она. Но, видя, как речь её смутила Андрея, переменила разговор: – Я поклонилась королю, могу я поклониться своей королеве?

Андрей кивнул, дал знак, и воины, расступившись, пропустили их к королевской повозке.

В полутьме под полотняной крышей белело лицо проснувшейся Анастасии. Откинув лисьи меха, она заспанно и удивлённо глядела на мужа и подъехавшую с ним женщину в мужском платье.

   – Мир тебе, королева, на нашей земле. – Агнеш приветствовала Анастасию поклоном. – Теперь вижу – это правда, что ты прекраснейшая из женщин.

Анастасия ответила незнакомке благосклонным кивком, но в её глазах росла тревога, она беспокойно перевела их на мужа, и Агнеш заметила это.

   – И ничего не бойся, – прибавила она. – Родишь мальчика здоровым и крепким в день, когда выпадет первый снег.

Агнеш развернула коня, резко его вздыбив, и с криком «Гайда!» поскакала прочь, и всадники – за ней, и фигуры их быстро уменьшались на дороге, ведущей к лесу.

Андрей глядел им вслед, пока всадники не пропали в сени деревьев. Епископ Кальман и воевода тем временем вновь оказались рядом с королём.

   – Если бы ваше величество не были так милостивы с этой женщиной, – сказал епископ, – мои люди схватили бы её, не дожидаясь приказа.

   – За что?

   – Босоркань она, ведьма, – недобро отозвался Антал. – Колдует, лечит заговорами, по ночам, говорят, обращается в мышь. И конь её, я слышал, может ходить по облакам. Не сглазила бы королеву...

   – Если бы только ведьма, – вздохнул епископ. – Она из тех, кто водит дружбу с богомерзким разбойником Ватой. Но может быть, всё к лучшему, – прибавил епископ, поразмыслив и не желая далее огорчать короля. – Ты обошёлся с ней великодушно – это позволит нам без приключений добраться до Эстергома.

Ту страшную ночь, тринадцать лет назад, Андрей помнил хорошо, как и события, что ей предшествовали. За год до этого погиб сын Стефана Святого Имре, растерзанный на гоньбе вепрем. Право наследования должно было перейти к племяннику Стефана Вазулу, отцу Андрея. Но из Италии неожиданно явился другой племянник короля, Петер, сын его сестры и венецианского дожа Орсеоло, человек, ненавидящий всё венгерское, кроме лакомого трона. Искушённый в интригах, он убедил престарелого короля в заговоре, и Вазу и был ослеплён, а на сыновей его началась настоящая охота. Рыцари германского короля Генриха III, которых Петер привёл с собой, как гончие псы рыскали по всей Венгрии в погоне за наградой, обещанной за головы Андрея, Левенты и Белы. Но Бела сумел бежать в Польшу. Левента же и Андрей укрылись в Вишеграде, где ишпаном был верный друг их отца Габор.

Вот тогда, когда у дома Габора появились разъярённые германцы и факелы осветили ночной двор, тогда в своей светёлке и молилась за Андрея семнадцатилетняя дочь ишпана Агнеш...

Молитва ли её спасла тогда братьев или случай и добрые кони, но им удалось уйти, а мечи рыцарей обрушились на голову старого Габора. Потом был год скитаний: волынский князь Игорь Ярославич не принял беглецов, опасаясь Петера и его зловещего сюзерена Генриха III; братья искали прибежища у польского короля, у половецкого хана, пока их дружески не принял и не обласкал великий князь Ярослав Мудрый. Андрей особенно полюбился князю своей добротой, миролюбием и склонностью к книжному учению. И противу своих правил, не в пример норвежцу Харальду, князь отдал за изгнанника свою дочь, тихую и кроткую голубицу Анастасию...

Из тумана воспоминаний Андрея вывел голос Левенты. Брат ехал рядом с ним по лесной тропе, отводя рукою набегающие ветви.

– А я её сразу узнал, ещё издалека, – говорил Левента. – Статна, как и прежде, горда. И всё такая же красивая. Хоть много ей пришлось перенести: говорят, рыцари тогда обесчестили её рядом с трупом отца и три года она была немой от позора.

   – Кто же её вылечил?..

   – Говорят, знахари и колдуны, которых здесь пруд пруди. А признайся, – испытующе поглядел Левента на брата, – ёкнуло ведь твоё сердце? Ты крепко её любил.

   – Любил, – Андрей задумчиво кивнул. – Давно это было.

   – Я помню, какие ты ей любовные грамотки писал. А я их носил к ней, хотя она не умела читать и не знала латыни. – Левента засмеялся. – Зато я их читал тайно, могу теперь признаться. И готов был подписаться под каждым твоим словом!

   – Я знал, – отозвался Андрей, – что ты её тоже любишь.

   – И я знал, что ты знаешь, и это мучило меня вдвойне. Но право старшего брата – закон. Я имел право только любоваться вами издали и завидовать вашему счастью... Зато теперь право наконец за мной? – сказал Левента, лукаво улыбнувшись, и было непонятно, в шутку он это говорит или всерьёз. – Ты женат, я свободен – не моё ли теперь время охоты на сию Артемиду?..

Да, всё было давно, но было... Были тайные свидания в лесу и радостные ожидания новой встречи. Были поцелуи и объятия. Были попытки научить Агнеш латинской грамоте, над которыми она только смеялась и отвечала, что грамота не в руке, а в сердце. Загадочны были порой её слова, и губы то горячи, то непонятно холодны. Желанной она была и запретной – ведь дочь ишпана никогда не могла бы стать женой принца. Но эта запретность и дразнила, и манила, как манит бездонный омут. Мало знал Андрей тогда, что творилось в её душе, вовсе ничего не ведает сейчас. Колдунья, язычница, водит дружбу с Ватой, убивающим знатных людей, разрушающим храмы... В горе одних приходит утешать Христос, других – Сатана. И что было, то поросло быльём. Никто, как сказал мудрый грек, не входит дважды в одну реку. Имя его вечной реки – Анастасия, и семя рода Арпадов прорастает в её лоне.

И, произнеся в мыслях дорогое имя, Андрей изгнал все ненужные размышления из головы, развернул коня и поспешил к жене.

От мехов и согретого ими тела исходило сладкое дремотное тепло. Андрей спешился, отдал коня воину и присел на край повозки. Любящим, ласковым взором он заглянул в усталое и бледное, но оттого ещё более иконописное лицо. Спросил:

   – Как ты?

   – Хорошо, – отвечала Анастасия с кроткой улыбкой. – Мне всегда хорошо, когда ты неподалёку.

Андрей придвинулся ближе; сунув руку под меха, погладил её тугой круглый живот. Прорастало его семя, оно отзывалось еле слышным шевелением.

Он молчал, ожидая, что Анастасия спросит его о бесцеремонной незнакомке, и готов был дать ответ, но она ничего не спросила. Сказала только:

   – Ты устал в седле, поспи здесь.

Андрей вынул руку из-под меха, взял в неё горячую ладонь жены, покачал головой:

   – Ничего. Скоро Эстергом, и кончится наше кочевье.

Дорога давно вышла из леса, и места выглядели уже более обжитыми. На полях поспевали злаки и виноград. Деревня виднелась справа: жалкие землянки курились по-чёрному, возле них таращились на проезжающих грязные, полуголые ребятишки. Деревянные идолы, украшенные цветами и яркими тряпицами, торчали у околицы. Мужик мадьярский, весь заросший чёрною бородой, с жердью в руках, провожал повозку взглядом неведомым, скрытым под шапкой нависших волос.

И о своём неведении будущей жизни в этой стране вдруг подумали оба монарха одновременно и поняли мысли друг друга без слов. И только крепче сжали свои сплетённые пальцы.