Текст книги "Прощу, когда умрешь"

Автор книги: Владимир Колычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– В машину я к тебе не сяду. Так говори, что нужно.

– Георгий Алексеевич знает о ваших проблемах.

– Не понял.

– Ну, вы же под следствием. Вам грозит срок.

Срок Тимофею действительно грозил. Дробов и Сергеев на учете в милиции не состояли, пациентами наркологического и психоневрологического диспансеров не числились, в общем, вели нормальный образ жизни. А то, что восточными единоборствами занимались, это никого не волновало. Не важно, что у обоих красные пояса по тхеквондо, все равно, слабые они, любой их может обидеть. И этим «любым» стал Тимофей. Повезло ему.

– Я знаю, будет суд, – продолжал посланник Фокина. – Тебя оставили на свободе до суда. Но ведь суд может принять как положительное, так и отрицательное решение по твоему вопросу...

– Не понял, – нахмурился Тимофей.

– Ну, знаешь, как в море: внешне оно может быть спокойное, но там подводные течения – теплые и холодные. Если теплые, то все нормально, если холодные, то и простыть можно... Зима на носу, в тюрьме сейчас холодно...

– Теперь понял. Это что, угроза?

Действительно, ситуацию запросто можно изменить. Отправить к Сергееву крутых ребят, которые популярно объяснят ему политику господина Фокина. После такого разговора горе-свидетель отправится в милицию, скажет, что гражданин Феоктистов пытается воздействовать на него, угрожает расправой, и так далее, и это будет расценено как попытка помешать ходу следствия. Тогда Тимофея отправят за решетку.

Хотя, скорее всего, никто на Сергеева воздействовать не станет. Потому что этот парень изначально исполнял волю Фокина. Надо только отдать ему приказ, и Тимофей окажется в западне.

– Нет, это не угроза. Скорее наоборот. Господин Фокин – человек влиятельный, он может решить вопрос со свидетелем, и тогда ты, Тимофей, откажешься в теплом течении. Тогда твое дело вовсе не дойдет до суда.

– И что я должен для этого сделать?

– Принять предложение Георгия Алексеевича. Он хочет, чтобы ты выступал за его команду. Ты должен понимать, что это очень выгодное предложение. Тем более очень редкое. Такую честь еще нужно заслужить.

– Ну вот, пусть господин Фокин оставит эту честь себе.

– Что, не хочешь? – скривился посредник.

– Нет.

Это непростительная наглость со стороны Фокина – сначала организовать подставу, а потом шантажировать. Тимофей уважать себя перестанет, если примет эти условия. Более того, он себя еще и возненавидит, если не выдвинет встречных угроз.

– Смотри, как бы не пожалеть.

– Пожалеет твой Фокин, – свирепо сказал Тимофей. Его трудно вывести из себя, но, похоже, кое-кому это удалось сделать. – Если меня закроют, я отсижу свой срок. И вернусь. А потом удавлю твоего Фокина. Я задамся такой целью, это будет моя идея фикс, я пойду на все, чтобы его грохнуть. И сделаю это. Так ему и передай!

Посланец долго и с недоумением смотрел на Тимофея. Пожал плечами и молча сел в свою машину. На этом разговор и закончился.

Тимофей загрустил. Вряд ли в его отношениях с Фокиным будет поставлена точка. Если эта сволочь все-таки подставит ему подножку, он точно ему отомстит – возможно, вплоть до летального исхода...

* * *

Стены в подвале темные, некрашеные, в комнатке за железной дверью холодно, мебели здесь никакой, только грязный матрас на студеном бетонном полу. Дуба дать можно от такого счастья, причем за час-другой.

– Ну что, нравится?

– Спасибо, не очень, – поежилась Марьяна.

– Это карцер. За побег – десять суток.

– Я и дня здесь не выдержу.

– Тогда думай, девочка, думай...

А чего тут думать? Кошмар продолжается, но она уже научилась приспосабливаться к нему. И сейчас ей не остается никакого иного выбора, как смириться.

– Я не сбегу.

– Точно?

Худощавый мужчина с морщинистым лбом смотрел на нее пытливо, строго. Глаза у него холодные, но в глубине горячий похотливый огонек. Это ее новый хозяин, и она будет работать на него...

Обманул ее Митя. Не собирался он ее освобождать. Заморочил ей голову, посадил в машину и привез в этот дом на берегу большого озера. Да еще и трахнул по пути...

А дом большой, богатый – гранитные полы на первом этаже, мраморная лестница, хром, позолота, роскошная мебель. И тепло там, и спальня есть, где будет жить Марьяна. Главное, не противиться воле хозяина, исполнять любую его прихоть, и тогда можно мягко спать и сладко есть. И главное, ей обещан чистейший героин – для поддержания жизненных сил.

– Точно не сбегу.

– Тогда будешь как сыр в масле кататься.

Вячеслав Павлович легонько шлепнул девушку по заднице, направляя к лестнице.

В холле на первом этаже Марьяна увидела красивую девушку с длинными темными волосами. Прическа в греческом стиле, туника из прозрачного шелка, босоножки на высоком каблуке и с плетением. Еще одна такая же грация зашла к ней в комнату, когда она осталась там без своего господина. Она принесла ей тунику и босоножки.

– Я так поняла, это моя форма, – вздохнула Марьяна.

– Да, – мило и с затаенной печалью улыбнулась белокурая красавица.

– Хорошо хоть не голышом.

– Ну, должна же быть хоть какая-то загадка.

– Да уж, твоя загадка вся на виду.

Действительно, сквозь прозрачную ткань хорошо просматривался выбритый лобок.

– И твоя тоже будет... Тамара, – представилась девушка.

– Марьяна.

– А как по-настоящему? Марина? Маша?

– Да нет, так и есть, Марьяна... Как здесь, жить можно?

– Можно.

Тамара мягко взяла ее за руку, подвела к окну с видом на озеро. Вода там темная и наверняка ледяная. Забор высокий вокруг дома, за ним стена из леса. У ворот контрольно-пропускной пункт, два охранника в униформе о чем-то меж собой разговаривают. Камеры наружного наблюдения по периметру забора, по верху – колючая проволока.

– Охрана только снаружи, здесь лишь мы и Слава. Ты, кстати, тоже можешь его так называть. Когда он разрешит. А он разрешит, если ты будешь хорошей девочкой...

– А я должна быть хорошей?

– Ну, ты же была в подвале, – грустно улыбнулась Тамара.

– Да, приятного мало...

– Слава нас не обижает. И заботится о нас, как султан за своим гаремом.

– Даже так... И большой гарем?

– Ты пятая.

– А кто любимая жена? – в шутку спросила Марьяна.

– Я, – совершенно серьезно и как о чем-то само собой разумеющемся сказала Тамара.

– И как тебе такая жизнь?

– Я довольна.

Но уверенности в голосе не было. И в глазах сомнение. Потому что Тамара осознавала, что она, в сущности, рабыня. Но у нее не было выбора. И у Марьяны тоже. Или развлекать богатого извращенца, ошалевшего от вседозволенности и безнаказанности, или околеть в холодном подвале. Холода на улице – в тунике да в босоножках далеко не убежишь. А потом, где Марьяна еще получит наркотик? Дома? Мама с работы принесет? Или отец?..

– Тамара, а ты откуда родом?

– Из Украины.

– А предки знают, где ты?

– Знают, что со мной все в порядке...

– А мои не знают...

– Ты номер телефона оставь, им позвонят, скажут...

– Я бы сама хотела поговорить.

– Это все Слава решает. Если будешь умницей, он тебе все позволит... Пошли, тебе надо помыться.

Спальня у Марьяны не очень большая, но с великолепной обстановкой. Даже плазменный телевизор здесь есть, с большим экраном. И еще ванная комната своя – душевая кабинка, рукомойник с мраморной столешницей, унитаз.

Тамара хотела помочь ей раздеться, но Марьяна отказалась от ее услуг. И в ванную не хотела впускать, но Тамара настояла. Оказывается, сам Слава хотел, чтобы она помогла ей намылиться.

Тамара не просто мылила, она фактически ласкала Марьяну. Потому что Слава уже здесь, он смотрит за этим действом, возбуждается... Нетрудно догадаться, что последует за всем этим, но Марьяна должна подчиниться желаниям хозяйки. Она не хотела в холодный подвал, но еще больше боялась вернуться в притон. Почему бы самой не проявить инициативу, чтобы со временем самой стать «любимой женой»? Так легче жить, когда есть надежда хоть на какую-то карьеру. Да и домой позвонить бы не мешало...

Глава 11

Переменчивое настроение у ветра – то взвоет, зло швырнет в лицо снежными колючками, то, расшалившись, пробежится по крыше, весело сшибая сосульки. И мороз лютует, озорует, леденит тело и душу.

Хорошо, когда метель бушует за окном, когда ты в теплой квартире, в обнимку с любимой женщиной, а еще лучше когда с ней под теплым одеялом. Но, увы, все это было в прошлом году, а нынче...

– Зайченко!

– Я!

– Ларцов!

– Я!

– Огарков!

– Тута я, начальник, – нахально отзывается мордастый детина с крупным рыхлым носом.

– Так, понятно.

Старшина карантина захлопывает папку со списком заключенных и в сопровождении «козла» из лагерной обслуги скрывается в теплом здании; проходит время, и вот он уже наблюдает за строем из окна.

Форма воспитания как в армии, когда из-за одного барана страдает все стадо. А ведь Огаркову достаточно было сказать «я» – нет, понты колотит. Врезать бы ему промеж глаз, да так, чтобы копыта отвалились. Но нельзя. Тимофей однажды уже врезал...

...Все складывалось хорошо, адвокат обещал условный срок, и даже Фокин в процесс не вмешивался, хотя и мог усложнить ему жизнь. До суда Тимофей оставался на свободе, но на этом его везение и закончилось. Адвокат пытался доказать, что Тимофей действовал в пределах допустимой обороны, но прокурор предъявил суду нож, которым Тимофей якобы угрожал «потерпевшим». Тот самый нож, который был в руке у Сергеева. Тот нож, существование которого отрицал следователь Косулин. В общем, самооборона не прошла, и Тимофей попал под сто одиннадцатую статью. Оказывается, он умышленно причинил Дробову тяжкие телесные повреждения. Такие вот обстоятельства открылись в ходе судебного разбирательства. Хорошо, судья не влепил ему по полной, дал всего три года из восьми возможных.

Адвокат возмущался, доказывал, что суд прошел с процессуальными нарушениями, грозился довести приговор до пересмотра, подавал апелляции, но так ничего и не добился. В зале суда Тимофея взяли под стражу, увезли в тюрьму, а после того, как все ходатайства были отклонены, отправили на этап. Все как в песне, «вагон столыпинский, кругом решеточки, конвой из Вологды, не до чечеточки»...

Кого-то язык доводит до Киева, а кого-то кулаки – до зоны. Не надо было Тимофею бить Дробова, но что сделано, того уже не воротишь. В зону их вчера привезли, солдатами и собаками попугали, в теплый барак на ночь пустили. Сейчас все спокойно, если не считать, что холод собачий. Перекличку вот менты устроили, но некто Огарков мутит воду.

Здоровенный тип этот Огарков, гренадерского роста, с косой саженью в плечах, кулаки пудовые. Но все-таки нашелся человек, который посмел бросить ему вызов. Или что-то вроде того.

– Слышь, братишка, может, хватит мудрить, а?

Тимофей с интересом глянул на смельчака. Роста ниже среднего, неказистый, голова небольшая, а черты лица крупные. Соплей такого не перешибешь, но и особой силы, чтобы справиться с ним, не потребуется. Во всяком случае, так показалось Тимофею. И Огаркову тоже.

– Слышь, я не понял, ты чо, за мусоров подписываешься? – взревел громила.

Пятерня у него крупная, и он ею обхватил шею смельчака. Так ведь и задушить человека можно или даже позвонки шейные сломать. Но Тимофей не вмешивался. Он хоть и не сидел под следствием, но все-таки успел усвоить важную для заключенного истину – в зоне каждый за себя, и чужое горе никого не чешет.

– Я тебя щас урою, козлина! – взвыл Огарков.

Менты их должны остановить, но нет никого. Даже старшина в окне не маячит, хотя только что был в коридоре. Оставил народ на морозе, а сам свои дела решает... Нет бы бузотера усмирить.

– Ша! Что за дела, в натуре?

К толпе неторопливой походкой важного человека подходил зэк в черном бушлате. На «козла» не похож, хотя кто его знает...

– Ты что творишь, ломовой? – спросил он, сурово глянув на буяна.

– А ты кто такой? – с вызовом ответил ему Огарков.

– Я из черной масти. Хохол меня кличут.

– А я Огарок, братва меня так зовет. Из Каширы я, может, слышал?

– Уже слышал... Ты чего терпилу кошмаришь?

Мороз на улице, а Хохол шапку держит в руке – нарочно так делает, рисуется. Дескать, все ему нипочем. Ну, для блатных такое позерство – привычное дело.

– Да вот, козлит, в натуре. Я мусора умыл, а он возникает...

Огарков уже отпустил смельчака, и тот стоял как в воду опущенный, с обморочным видом смотрел на своего обидчика. Он явно был не прочь повернуть время вспять. Лучше на морозе окоченеть, чем под раздачу попасть. Ну да, все правильно, тише едешь – дальше будешь, глядишь, до окончания срока живым доберешься. А так ведь и сгинуть в пути можно, метель закружит, и все, приехали...

– Мусора построить нас хотят, а этот выступает...

Огарков шлепнул смельчака по голове ладонью; так просто руку опустил, а мужик еле на ногах устоял.

– Значит, козел по жизни, – рассудил Хохол. – А ты, я смотрю, правильный, да?

– Я тебе ничего, братан, не скажу, – с важным видом ответил Огарок. – Если ты сам видишь, то правильный. Ты и дальше смотри...

– Да я смотрю, братан, я за всеми тут смотрю, все замечаю... Менты вас еще не прессовали?

– Да вот, пытаются.

– Держитесь, братва. «Козлов» у нас здесь не жалуют, если скозлится кто, разговор короткий будет. Если «петух» там, обиженный, ну, если по беспределу опустили, мы разберемся, может, и трогать не будем. А с козлов спрашивать будем конкретно...

Из самой гущи снежного тумана показался офицер в теплой куртке с меховым воротником, майорские погоны на плечах. С ним трое в ментовском камуфляже.

– Хохлов, твою мать! Какого хера ты здесь делаешь? – взвыл от возмущения майор.

А «спецы» встали в стойку, чтобы наброситься на блатного.

– Ухожу!

В глазах у Хохла отразилось инстинктивное желание поджать хвост и убраться с видом затравленной собаки. Но нет, он же крутой, ему нельзя так прогибаться перед лагерной администрацией, поэтому пришлось держать марку. Он повернулся к строю спиной и направился к калитке локальной зоны, через которую он прошел каким-то непонятным для всех образом. Чувствовалось, что показная уверенность дается ему с трудом. А когда он проходил мимо майора, голова невольно вжалась в плечи. Один из «спецов» снял с пояса резиновый «демократизатор», и Хохол перешел на бег трусцой. При этом он сделал вид, будто не заметил агрессивного жеста со стороны спецназовца.

Майор окинул толпу сурово-пренебрежительным взглядом и вместе со всей своей группой поддержки скрылся в здании карантинного блока. Высокая труба неподалеку дымит, огонь в котельной бушует, горячая вода по отопительным батареям разливается, хорошо сейчас в зэковской казарме, завалиться бы на шконку... Да просто на табуретке посидеть за кайф.

Вскоре появился старшина со своим списком, на этот раз его сопровождали не только красноповязочники, но и спецназовцы с дубинками. И снова пошла перекличка.

– Зайченко!

– Я!

– Ларцов!

– Я!

– Огарков!

– Я...

Не захотел рисковать Огарок. Спецы ведь и отоварить могут. Заведут в помещение и отмеряют кружку пива по почкам – и так, пока полная бочка не наберется...

Отозвался и Шаповалов, тот самый смельчак, который так неосторожно попал на скандалиста. Он был последним в списке, после него толпу загнали в барак.

Тепло там, но уюта никакого, потому что казенщина сплошная. Но Тимофею и так хорошо. Тепло, сбоку никто не прислоняется, не толкается, можно прикорнуть до ужина.

Рукой Тимофей оперся на дужку кровати, уложил на предплечье голову, закрыл глаза.

– Афанасьев! – донеслось откуда-то издали.

Но Тимофей глаза не открыл. Плевать ему, что старшина зовет кого-то в кабинет к начальнику. Он заснул вполглаза и сквозь сон слышал, как выкрикивались другие фамилии. И даже слышал, о чем переговариваются заключенные. Из оперчасти майор, кум, беседы ведет, людей на вшивость проверяет. Разумеется, все правильные, никто не позволяет себя сломать.

Тимофея вызовут не скоро, он в конце списка. Огарков побывал у «кума» раньше его.

– Вот урод, нашел кого закозлить! Совок возьми, веник, бумажку с пола... Может, ты, начальник, этот веник себе в жопу засунешь? А то ведь я и помочь могу! Так и сказал! Ты чо, Михайла, не веришь?

– Да верю, не вопрос. Я сам так побоялся сказать, врать не буду, но веник точно не взял, – поспешил заверить его тощий мужичок с большой как у рахита головой.

А Тимофей Огарку не поверил. Не мог он такого куму сказать. Хотя веник, скорее всего, не взял.

– И тебе, Шаповал, веник в жопу засуну! – рыкнул Огарков. – Если узнаю, что ты скозлился, я тебя, падлу, на флаги располосую!.. Хотя ты уже козел, гы-гы!..

Тимофей не участвовал в разговоре, даже глаз не открывал, но представил, как Шаповалов жалко вжимает голову в плечи. Хотел он приструнить Огаркова, но быстро понял, что не по его весу эта штанга.

– Феоктистов!

Ну, вот и настала его очередь.

В кабинете начальника его ждал тот самый майор из оперчасти. Форма с иголочки, отглажена, и сам он сияет как медный пятак. На Тимофея он смотрел хмуро. Недовольство его не показное, потому что офицеру до чертиков надоело возиться с заключенными, он устал, ему хочется домой, к семье, к телевизору, но приходится заниматься делами. К тому же он действительно суров, ведь заключенный для него ничто. Он безоглядно уверен, что стоит гораздо выше Тимофея по своему статусу, потому не видит ничего зазорного в том, чтобы смотреть на него спесиво. И строго. В этой внешней суровости есть что-то искусственное, конвейерное, ведь Тимофей для него всего лишь следующий по списку; сейчас он его отработает и возьмется за другого.

Тимофей представился по полной форме, когда зашел в кабинет. Майор смотрел на него сосредоточенно, но выслушал рассеянно.

– Фамилия?

– Я же сказал.

– Фамилия!

– Феоктистов Тимофей Анатольевич...

– Черт!

Из рук майора вывалился карандаш, стукнулся о стол и упал на пол прямо под ноги Тимофею.

– Подними, – потребовал кум.

– А смысл?

– Не понял.

– Да смысла не вижу. Это же карандаш, от удара грифель сломался, теперь всегда вываливаться будет.

Тимофей был далек от мысли, что мент устроил ему провокацию, как это делают зэки, пытаясь подловить на ошибке неопытного новичка. Но карандаш поднимать не стал.

– Лучше новый купить, – заключил он.

– Умный?

– Не дурнее других...

– Что там Хохлов вам говорил? – как бы невзначай спросил майор.

– Какой Хохлов? – изобразил удивление Тимофей.

– Хохол кличка.

– Не знаю такого.

– Знаешь. Он к вам на улице подходил, агитировал.

– Да? Не заметил.

– Правильного из себя изображаешь? – хищно сощурился мент. – Арестантская солидарность?

– Да нет, просто в чужие дела не лезу. Я сам за себя. Если я план там не выполню, ругайте, наказывайте, я не против. А за других не спрашивайте, другие меня не колышут...

– План не выполнишь?

– Ну да, у вас же здесь промка, работать надо.

– Надо.

– Я не отказываюсь работать.

– Еще бы ты отказался...

– Я простой мужик, мне до блатных дела нет.

– Зато им до тебя есть дело... Образование у тебя какое?

– Высшее.

– В армии служил?

– Там же в личном деле написано.

– Я спрашиваю, в армии служил?

– Да, в спортроте.

– Спортсмен?

– Да, боксом занимаюсь. Мастер спорта.

– Отлично, такие люди нам нужны. С высшим образованием, с четкой жизненной позицией...

– Это вы о чем, гражданин майор?

– О том, что блатных у нас в зоне мало. Хохол просто хорохорится, воровскую масть тут изображает. Не котируются у нас воры. Но беспредела хватает. Режим у нас общий, профессиональных, так сказать, уголовников мало, но масса всякого другого сброда. Вроде Огаркова. Под блатных косят, права качают, слабых под себя подминают. В общем, бороться с такими надо. Все они мелко плавают, но их много, а сил у нас мало, потому и существует секция дисциплины и порядка...

– Я вас понимаю, гражданин майор, вам порядок в колонии нужен, чтобы простым зэкам хорошо жилось. Только я красную повязку носить не буду.

– Ты же далек от блатной романтики, Феоктистов.

– Далек. Но стукачей со школы не люблю.

– При чем здесь стукачи? Не надо ни на кого стучать. Я сам буду сообщать тебе информацию, а ты будешь действовать, наводить, вернее, поддерживать порядок. Через два года выйдешь по условно-досрочному освобождению. Такая перспектива тебя устраивает?

– Нет, я лучше на стройке, ударным трудом...

– Какая стройка? Нет у нас никакой стройки. Хотя цех строительных материалов мы открыли... И еще цеха есть – ремонтно-механический, металлоконструкций, деревообработка... Какое у тебя, говоришь, образование? Техническое, гуманитарное, что там у тебя?

– Техническое. На электромеханическом заводе работал, инженером.

– Что производили?

– Дизельные электростанции.

– Есть у нас своя электростанция.

– Работает?

– Да вроде бы... Значит, в секции дисциплины и порядка работать отказываешься?

– Однозначно.

– Но на ударный труд настроен?

– Вроде того.

– Что ж, так и запишем... Следующего давай!

Тимофей вернулся в спальное помещение и напоролся на ехидно-пытливый взгляд Огаркова.

– Ну, чо, веник поднял?

– Не было никакого веника, – спокойно, без нервной вибрации отозвался он. – Ты вроде бы его куда-то затолкал, да?.. Майор просил, чтобы ты зашел, вытащить помог...

Вроде бы в шутку он это сказал, с безобидной иронией, но бузотеру это не понравилось.

– Я не понял, ты что, прикалываешься? – зло сощурился он.

Тимофей ничего не сказал, он посмотрел на Огаркова как на своего соперника по рингу. Страха во взгляде не было, только холодный расчет на уничтожение, замешенный на безоговорочной уверенности в своих силах. И это подействовало на Огаркова обескураживающе. Он не собирался признавать своего морального поражения, даже презрительно скривил губы, глядя на Тимофея, но агрессивности в нем поубавилось.

Шаповалова вызвали в кабинет, начальник оперчасти продержал его там целый час. Огаркова это не разозлило, но повода придраться к мужику он не упустил.

– Я не понял, ты чо там, петушился с кумом? Или козлился с ним, как последний? Всех сдал, да?

– Никого я не сдавал, – затравленно буркнул Шаповалов.

– В глаза смотри, козлина!

Мужик поднял глаза, но не выдержал той тяжести, с которой смотрел на него Огарков.

– Чего глаза прячешь? – торжествующе хохотнул баклан. – Колись давай, как ты братву мусорам вкладывал!

– Не вкладывал я никого!

– А я сказал, колись! – Огарков набросился на Шаповалова, и на этот раз двумя руками пережал ему шею.

Не должен был вмешиваться Тимофей, но это хамло уже достало всех.

– Колются у ментов. На допросах, – с едкой насмешкой сказал он.

– Не понял!

Огарков отшвырнул от себя Шаповалова и резко, хотя и не очень уверенно, шагнул к нему.

– Чего ты не понял? – Тимофей спокойно выдержал его полный бешенства взгляд.

– Ты кого мусором назвал?

– Я тебя мусором не называл. Но если тебе так нравится...

– Да я тебя!..

Он снова шагнул к Тимофею, чтобы схватить его за грудки, но тот ловко отошел назад, ногой подцепил табуретку и подставил ее под ноги противника. Огарков не споткнулся, но на какое-то время остановился. Этим и воспользовался Тимофей.

– Ты здесь не быкуй, не надо. Давай после отбоя, в умывальнике, в полночь. Там и поговорим.

– Ты труп! – Огарков направил свой палец в грудь Тимофею.

Но это всего лишь театральщина, не более того. Лучшие бои это те, которых удалось избежать. Это если следовать философии восточных мудрецов. И Тимофею такая философия нравилась, потому что не было никакого желания ввязываться в смуту.

Но ведь он ввязался, и Огарков пришел в умывальник в назначенное время. Он нарочно накручивал себя, потому зубами скрипел от ярости, глядя на Тимофея.

– Ну, падла, держись! – взвыл он, бросаясь в атаку.

Мощный он парень, руки сильные, кулаки чудовищные, но все-таки Тимофей оказался ему не по зубам. Феоктистов провел серию фирменных лоу-киков. Нога у Огаркова толстая, крепкая, но все-таки недостаточно закалена, и хватило трех ударов, чтобы отсушить ее напрочь.

Бузотер взвыл от боли, крутанулся на здоровой ноге и завалился на бок. На Тимофея он смотрел с диким недоумением во взгляде. Он не мог понять, почему все произошло так быстро и так больно...

– В следующий раз убью, – пригрозил Тимофей.

И, сплюнув себе под ноги, вышел из умывальника. А в коридоре толпа, и Шаповалов среди них. Тогда он ничего не сказал, но чуть попозже подошел к шконке и поблагодарил.

Огарков постанывал всю ночь, и утром, хромая, отправился в лазарет. Там и остался с переломом ноги. На вопрос, что случилось, ответил стандартным «упал».