Текст книги "Дважды коронован"

Автор книги: Владимир Колычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 13

То ли следователь Дремов не уважал действующего президента, то ли был страстным охотником, но в кабинете у него вместо портрета главы государства висели лосиные рога. Когда он сидел, ничего смешного в этом не было, но когда встал, это украшение спроецировалось ему на голову, и Спартак едва сдержал улыбку. Рогоносец, блин...

Правда, у стола Дремов стоял недолго. Подошел к окну, дохнул из открытой форточки свежего воздуха, платком отер пот со лба. Тяжело ему жару переносить, тучный он.

– Неважны ваши дела, Спартак Евгеньевич, – с одышкой проговорил Дремов, возвращаясь к столу. И с опаской взглянул на сидящего в стороне адвоката.

Пацаны уже в курсе: и светило из адвокатской конторы наняли, и «грев» подогнали. На Спартаке трикотажные треники с эмблемой «Найк», футболка с длинными рукавами и капюшоном, а в камере вентиляторы крутятся – духоту разгоняют. Хотя картина в целом действительно неважная. И адвокат молчит, потому что нечего сказать. Есть потерпевший, есть состав преступления, есть показания свидетелей, и обвинение уже предъявлено. А без дела цеплять следователя глупо, с ним дружить надо, а не воевать, ведь от него тоже многое зависит.

– Удальцов до сих пор в коме, когда он из нее выйдет, неизвестно, и выйдет ли вообще. А если выйдет, может, инвалидом на всю жизнь останется. – Дремов посмотрел на подследственного в ожидании реакции, но Спартак молчал. А что тут говорить?

Зато адвокат молчать не стал:

– Игорь Антонович, вы же понимаете, что Спартак Евгеньевич ударил Удальцова в состоянии сильного душевного волнения. Удальцов злоупотребил своим служебным положением, без всяких объяснений набросившись на беззащитную женщину.

– Да, он ошибся, но ведь с каждым такое может случиться.

Спартак усмехнулся. Ничего себе, ошибочка – принять Юлю за Риту. Каким же идиотом нужно быть, чтобы без объяснений накинуться на нее?

Такая вот вышла петрушка. Робинзон отомстил за свое унижение, натравил ментов на Риту. Те целую операцию по ее задержанию разработали, только провели ее, на зависть всем придуркам, глупо. Нет, чтобы выяснить, с кем он имеет дело, Удальцов с ходу накинулся на Юлю, за что и схлопотал. На этом все и прекратилось, чем и воспользовался Мартын. Рита сейчас в безопасности; впрочем, Спартаку уже все равно.

Как чувствовал он, что вся эта история выйдет боком. И когда Мартын ее из «Витязя» привез, и когда к Робинзону ехал. Но с витязевскими вроде бы все обошлось, и в Тартарыни ничего не случилось. И тут раз – такая беда. Ни убивать его не собирались, ни калечить, а сухим из воды выйти никак не получается. Удальцов в коме, а ему сто девяносто первая статья светит. И сопротивление сотруднику милиции, и посягательство на его жизнь. Отягчающих обстоятельств нет, но и без этого срок солидный – от пяти до пятнадцати лет. Хорошо, если адвокат состояние аффекта сможет в дело вшить.

– Вот и я говорю, что Спартак Евгеньевич совершил ошибку, он должен был держать себя в руках. Но как бы вы сами себя повели, если бы кто-то стал хватать за руки вашу супругу и оскорблять ее?

– Подполковник Удальцов – не кто-то, он – сотрудник органов внутренних дел. К тому же он представился, показал служебное удостоверение, так что гражданин Никонов прекрасно знал, кого бьет. А если бы и не знал, все равно, никто не давал ему права распускать руки, – осуждающе взглянув на Спартака, выдал Дремов.

– Но ведь он не думал, что все так получится.

– А вот получилось!

– И все-таки Удальцов был не прав. Злоупотребив своим служебным положением, фактически спровоцировал Спартака Евгеньевича на противозаконный поступок...

– Может быть, – сдался наконец следователь.

– Спартак Евгеньевич не представляет опасности для общества. Он осознает свою вину и не собирается вмешиваться в ход расследования. Более того, находясь на свободе, Спартак Евгеньевич примет все меры, чтобы обеспечить потерпевшему надлежащий медицинский уход, самую современную технику, лучшие лекарства, – распинался адвокат.

– Следовательно, можно изменить меру пресечения на подписку о невыезде, – продолжил за него Дремов.

– Да, было бы логично...

– И не надейтесь, – сочувствующе развел руками Дремов. – И не пытайтесь меня убедить. В нашем случае затронута честь сотрудника милиции, дело взято на особый контроль, и, увы, при всем моем желании, я ничем не могу вам помочь. – Он ясно давал понять, что давать на лапу бесполезно. Взять, конечно, может, но толку от этого будет ноль.

– А направление на экспертизу аффекта? – раздосадованно спросил адвокат. – В специализированое медицинское учреждение...

– Экспертизу мы должны провести, – кивнул следователь, – но сделать это можно в следственном изоляторе. Там, куда мы направим гражданина Никонова, амбулаторная экспертиза проводится.

– Все-таки следственный изолятор, – поджал губы адвокат.

– Говорю же, все очень серьезно. Дело на контроле в Генеральной прокуратуре. Мне снимут голову, если я поступлю иначе.

Адвокат заходил с разных сторон, и сверху пикировал, и снизу атаковал, но все тщетно. В итоге Спартака отправили в камеру предварительного заключения.

* * *

– Бегом! Живо! Пошел! Пошел!..

Крики конвойных, лай овчарок, шум взлетающего самолета – все перемешалось в оголтелую какофонию. А еще тычки дубинками, пинки. Все правильно, в этапе без малого двадцать человек; и новички в нем есть, и прожженные уголовники, которые вмиг сядут ментам на шею, если те проявят слабину... Спартаку нужно было понять саму систему, по которой сейчас действовали менты. Так проще относиться к тому, что сейчас происходило, и к тому, что будет происходить дальше. Если есть логика в этом кошмаре, значит, не все так страшно, как кажется. Полный хаос – вот что пугало его больше всего.

– Бегом! Бегом!

Собачьи зубы клацнули у самой руки, но все-таки не достали. Зато пузатый вертухай не промахнулся, и его дубинка больно ударила по плечу. Спартак покосился на него, сфотографировал взглядом. Он не злопамятный, но все помнит...

– Давай сюда!

Оказавшись в полутемном помещении, Спартак первые несколько минут ничего не видел и метался как слепой котенок. Чья-то рука схватила его за футболку, показывая направление. Сначала послышался хруст разрываемой ткани, затем глухой стук, с которым он врезался в кого-то, затем лязг закрываемой двери.

Камера крохотная, метр на метр, а людей битком, человек пять как минимум. И тьма кромешная.

– Че толкаешься? – спросил кто-то у Спартака.

– Щас вообще урою! – ответил чей-то голос. Видно, кто-то крутой и буйный принял упрек на свой счет.

Постепенно глаза начали привыкать к темноте. Спартак стоял у самой двери, «кормушки» здесь не было, только глазок, из которого скупо сочился свет. Он разглядел худощавого мужчину в очках и с бакенбардами, в которого врезался не по своей воле. Рядом с ним стоял бритоголовый мужик с огромными ушами, широким носом и маленькими, далеко расставленными глазами, зло смотревшими на него.

– Че вытаращился, морда? – рыкнул он на Спартака.

Здесь каждый – сам за себя. И человек здесь человеку – волк. Такие правила. И Спартак должен принимать их как данность. Не дело это, собачиться между собой, но, увы, на вызов он обязан ответить силой, поэтому ничего не оставалось, как схватить баклана за горло.

Рука у него сильная, длинная, и он мог держать грубияна на безопасном от себя расстоянии. А еще ему пришлось растолкать людей, сбившихся в кучу, чтобы прижать бузотера к стене. Сил хватило и на это.

Ушастый баклан пытался что-то сказать, но Спартак так плотно сжал ему горло, что наружу вырывался лишь сдавленный хрип. Но мольбу о пощаде можно было прочитать и по глазам.

Грубиян уже начал терять сознание, когда Спартак отпустил его.

– Э-э-кх-хрр... У-у... Зачем? – массируя передавленное горло, прошептал баклан.

– Чтобы за базаром следил.

– Так ведь и убить можно.

Спартак ответил ему надменно-насмешливым взглядом. Конечно, можно убить. Слово не воробей, чтобы вылететь – и тю-тю. Слово – бумеранг: вылетело, вернулось и по голове. Так часто бывает в жестоком мире крутых людей.

В отстойнике их держали не меньше часа. И за все это время Спартак не проронил и слова. Баклан тоже подавленно молчал. А потом их повели на досмотр, в мрачную, с низкими потолками комнату. Здесь арестантам велели раздеться до трусов, прощупали одежду, обувь и выстроили в шеренгу возле железного стола. Спартак предъявил к досмотру спортивную сумку, очкарик показал рюкзак, «баклан» – вещевой мешок, кто-то – чемодан, а у некоторых вообще не было вещей. Но менты заглядывали не только в сумки; один из них, губастый и щекастый, велел Спартаку снять даже трусы.

Спартак в ответ отрицательно покачал головой.

– Не понял! – взвыл губастый.

– Нет ничего там. Отвечаю.

– Да я тебя, гниду! – досмотрщик замахнулся на него дубинкой, но Спартак так стрельнул на него взглядом, что рука невольно опустилась.

Нет, вертухай не испугался, может, оробел слегка, сопоставив себя с глыбой, которую представлял собой Спартак, и решил, что в одиночку с ним не справится.

– Комаров! Тут нападение на сотрудника! – крикнул губастый, призывая на помощь других тюремщиков.

Второй надсмотрщик замер в нерешительности. Худой, щеки провалились, грудь впалая, немощность в каждом движении. Ему бы груши околачивать, а не арестантов принимать.

Но где-то рядом бродит некий грозный Комаров, а с ним – наряд, те самые вертухаи, что сгоняли этап с машины. Собак у них уже нет, но дубинки при себе.

– Нападение будет вечером. Когда ты пойдешь домой, – спокойно, без надрыва, проговорил Спартак и, увидев обручальное кольцо на руке губастого, добавил: – Еще тебя будут бить на глазах у твоей жены, а может, и убьют.

Спартак умел говорить убедительно и предельно доходчиво. Угроза подействовала, но мент все еще не мог успокоиться и осатанело протянул:

– Что ты сказал?!

– У меня бригада на воле.

Спартак не знал этого досмотрщика, но Гобой легко мог навести о нем справки. Узнал же он, в какую тюрьму отправили Спартака. И про начальника СИЗО кое-какую информацию пробил. Ну а как без разведки жить, когда вокруг все как в тумане?

– Глотов, что такое? – спросил появившийся Комаров, плотного сложения мент в камуфляже с прапорскими звездочками на погонах.

– Тут бузит один, – растерянно сказал губастый. – Я думал, ударить меня хотел...

– А ты не думай! Ты бей! – И Комаров перетянул Спартака дубинкой по спине. На этом вся экзекуция и закончилась. Больно. Унизительно. Но все бы ничего, если бы ушастый и широконосый «баклан» тоже не отказался снимать трусы. И тоже пригрозил губастому расправой. Вот тут мент и оторвался на нем. Сначала ткнул дубинкой в живот, затем огрел ею по шее. Подключился к процессу и его худосочный помощник, шарахнув бунтаря по спине. К тому моменту, когда появился Комаров со своей отмороженной свитой, широконосый уже лежал, не пытаясь подняться.

То же самое могло случиться и со Спартаком. Хотя лучше уж на полу с отбитыми почками валяться, чем перед кем-то заголяться. Он – уважаемый человек, и ему никак нельзя позориться. И сам себя не поймет, и пацаны озадачатся. Но ему повезло, он смог внушить уважение к своей персоне.

По иронии судьбы, после обыска заключенных повели в соседнюю комнату на медосмотр. Сначала человека избили, отработав по почкам, а потом врач должен был выслушать его жалобы и осмотреть.

– Нет у меня жалоб, – скривился ушастый, со злостью глядя на грузную женщину с уродливой волосатой родинкой на подбородке. – Не буду я здесь жаловаться. Я в Организацию Объединенных Наций буду жаловаться! Я вас тут...

Конвойный замахнулся на него, и он замолк, вжав голову в плечи.

У Спартака жалоб не было. Ни на здоровье он пока не жаловался, ни на судьбу. Да, не повезло ему, угодил за решетку, но ведь и здесь жить можно, именно жить, а не существовать.

После осмотра он попал в руки зэка-бесконвойника, который обрил его наголо электрической машинкой с тупыми лезвиями. Потом, в той же комнате, с него сняли отпечатки пальцев, замарав руки чернилами, и сфотографировали – на долгую тюремную память. А затем, пожелав быстрее сдохнуть, отправили на сборку в камеру, откуда он должен был отправиться к месту «постоянной прописки».

Камера оказалась довольно-таки просторной, с высокими потолками, но здесь не было ни нар, ни даже скамеек. Выбор незатейливый – или стой на своих двоих, или на корточках ноги отсиживай. А садиться на пол нельзя, местный этикет не позволяет, да и стремно это.

В камере собрали всех арестантов из последнего этапа, Спартак видел людей, с которыми ехал в автозаке. С несколькими из них он парился в КПЗ, но никого толком не знал. Не было здесь Бузулука и Флюса, но и без них имелись приблатненные личности. Они собрались в кружок у самого окна и, сидя на корточках, курили и жгли полотенце, нагревая железную кружку.

– О! Братва! Вы уже чифирь мастырите! Нехило! – похлопал одного из них по плечу ушастый и с плохо скрываемым торжеством взглянул на Спартака. Дескать, видишь, какой я крутой, с основными пацанами в кентах. Он присел, но тут же разогнулся, скривив от боли лицо.

– Че такое, Улёт? – растягивая слова на блатной манер, спросил паренек с вытянутым книзу лицом и с двумя выбитыми впереди зубами.

– Менты! – заорал ушастый. – Волки позорные! Резать вас буду, гады!

– Что, дубьем отоварили? – спросил конопатый верзила.

– Да не то слово, Антоша!

Улёт снова сел, делая вид, что справился с болью.

– Гасить ментов надо, не вопрос, – с важным видом подтвердил другой паренек, маленькие глазки его так и шныряли по сокамерникам.

– А ты че стоишь, шнифты таращишь? – вызверился на Спартака Улёт. – Чего чужие базары слушаешь? Может, ты наседка?

Ну вот, почувствовал «баклан» чужую силу, крылья расправил. Думает, что реванш взять сможет.

– В натуре, чего пасешь? – злобно глянул на Спартака парень с густыми черными бровями и встал, вытянувшись во весь рост. Грубые черты лица, мощные скулы, бычья шея, плечи широкие, наколки на них. На одном – тигриная голова, на другом – кот в шляпе и ботфортах. Тигр – это вроде бы символ воровского бойца, кот – коренной обитатель тюрьмы. И к блатным этот парень отношение имел, и мощь в нем физическая. Теперь понятно, почему ушастый «баклан» вдруг осмелел.

– Думаешь, если бригада на воле, то крутой? – подал голос Улёт.

– Бригада на воле? – махнув на него рукой, с интересом спросил конопатый, которого, как понял Спартак, звали Антошей.

– Ты че, не слышишь, к тебе обращаются! – вякнул Улёт.

Но Спартак уже понял, что этого «баклана» здесь ценят не очень. И не вступятся за него приблатненные пацаны, во всяком случае, пока Спартак представляет для них интерес. Он знал психологию толпы. Да и в любом случае обязан был спросить с Улёта за небрежное к себе отношение, поэтому неторопливо повернул к нему голову и молниеносно нанес сильный удар. Улёт сидел, поэтому его легко было достать с ноги. Но все-таки Спартак ударил его кулаком в шею, да так, что вырубил напрочь, и, глядя на поверженного врага, презрительно процедил сквозь зубы:

– Баклан!

Он уже отступил назад, в готовности отразить ответную атаку, но приблатненные не торопились нападать на него.

– Досвистелся, – глубокомысленно изрек Антоша и с важными видом перевел взгляд с Улёта на Спартака. – Так что там у тебя за бригада на воле?

Все приблатненные уже на ногах, и только он до сих пор на корточках, не считая паренька, который держал металлическую кружку над огнем. Но этот, похоже, погоды здесь не делает. То ли Антоше вставать лень, то ли дает понять, что ему все здесь подчиняются.

– А ты ноги распрями, – без вызова, но грозно посмотрел на него Спартак. – Встань. Я тебе не шнырь, чтобы со мной сидя разговаривать...

Бровастый «кот» выпятил нижнюю губу и медленно кивнул, обозначая свое согласие со Спартаком. Видно, что парень проникся к нему если не уважением, то чем-то похожим на него. И спрашивать за Улёта он явно не собирался.

Антоша поднялся, потер ладони. И снова спросил, правда, уже без прежней надменности:

– Так есть бригада на воле?

– Есть. И что?

– А сам кто будешь?

– Спартак.

– Э-э... А что за бригада?

– Репчино держим.

– Репчино?.. Рынок у вас там, да?

– Да. Мой рынок.

– Был я там, – сказал кривоносый, – лопатники у терпил снимал. Раз прокатило, другой, а потом за жабры взяли. Если бы менты, а то дуболомы, охрана. Нельзя там у вас дела делать, да? Сплошной беспредел честных воров зажимать!

– Это предъява или как?

Кривоносый замялся. Вроде и права качнуть нужно, но и со Спартаком завязываться не хочется. Вон, Улёт до сих пор в себя приходит.

– Ну, я не знаю, ты эти порядки устанавливал или нет.

– Я эти порядки устанавливал. Потому что рынок – мой. И люди, которые там, – тоже мои. Не твои, а мои. А если они мои, то ты для меня крыса, потому что воруешь у моих людей. Понятна логика?

– Это я крыса? – растерянно посмотрел на своих дружков кривоносый, ожидая поддержки.

– Для меня крыса, когда у моих крадешь. А так, может, ты и честный вор, я не знаю.

– Я – честный вор!

– Может быть... Не кипишуй, не надо. И волну не поднимай. А то ведь сам захлебнешься.

– Не, братва, ну вы видите, карась байду разводит! – возопил кривоносый. – Гасить его надо!

– Я не карась, – покачал головой Спартак. – Я в авторитете.

Кривоносый досвистелся, и он должен был его наказать. Но сколько можно руки распускать, так и кулаки до костей собьешь. А вот язык без костей, и ударить им можно очень больно.

– А ты, я не знаю, чем занимаешься. Может, лопатники снимаешь, а может, мужиков.

– Че ты сказал? – вскипел кривоносый.

– Не знаю, говорю, зачем ты себе зубы выставил, – жестко усмехнулся Спартак. – Может, в драке потерял. Может, нарочно... Шмару одну знаю, у нее зубов передних нет – так это спецом, чтобы на флейте играть. И мужикам приятно, и рот не устает...

– Ты!.. Да я! – запаниковал парень.

– Дырка ты, – сплюнул кривоносому под ноги Спартак.

– Слышь, Каюк, а че у тебя за дела с зубами? – с поддевкой спросил Антоша.

– Может, правда, на флейте? – гоготнул бровастый «кот».

– Э-э, че за дела, в натуре! Я честный вор!

Честный вор уже должен был драться за столь грубые и толстые намеки в свой адрес. Но Каюк в панике пятился назад, к параше, где мог спрятаться за телами стоящих здесь арестантов. Все правильно, это всего лишь сборная камера, этап отсюда раскидают по общим хатам. Антошу отправят в одну камеру, бровастого – в другую, а Каюк уйдет в третью, где, возможно, никто и не узнает о том, как его здесь обидели. Проблема рассосется сама собой, а начнешь отношения выяснять, так реально могут опустить. И уже не поднимешься. В другой изолятор переведешься, и туда слух дойдет...

– Эй, Каюк, а чифирнуть? – засмеялся Антоша, глядя, как теряется в толпе «честный вор».

Но в ответ конопатый получил тишину. Может, потому и потерял интерес к своему дружку по этапу.

– Присядем? – спросил у Спартака Антоша, движением руки показывая на закипающую кружку с водой.

– Присядем.

Спартак сел на корточки, поставил перед собой сумку, достал оттуда маленькую пачку листового чая. Гобой «хабар» собирал, уж он-то знал, что нужно арестанту больше всего.

– О! Дело! – кивнул бровастый. – А то у нас шалфея в обрез...

Чай в условиях неволи ценился на вес золота, и здесь он имел такое же хождение, как деньги, сигареты, морфий и прочие блага. Впрочем, Спартак знал это не хуже Гобоя. В дисбате к чаю было такое же особое отношение.

– А тебя, Спартак, по какому делу приняли? – уважительно спросил Антоша. Как бывалый арестант, он понимал, что может разозлить Спартака таким вопросом или по меньшей мере насторожить. В тюрьме не принято лезть в душу и в уголовное дело.

– Мента приласкал.

– Не понял! – встрепенулся Улёт.

Он уже пришел в себя и сидел на корточках чуть в сторонке, хотя как бы и в общем кругу. Никто его отсюда не гнал, но и интереса никакого не проявлял. Похоже, он реально «баклан», причем тупой как пробка. Только такой, как он, мог подумать, что Спартак приласкал мента в буквальном смысле. Или ему просто очень хотелось, чтобы тот признал за собой косяк.

– Челюсть хотел сломать, – даже не взглянув на него, продолжал Спартак, – да промазал малехо. Височную кость сломал. Он сейчас в коме... Если «зажмурится», пятнадцать лет могут намотать...

– Мента завалить – это круто, – с почтением глянул на Спартака бровастый.

– А враги у тебя есть? – деловито спросил Антоша. – Ну, на воле.

– Тебе какое дело? – пристально посмотрел на него Спартак.

– Ну, мало ли. Помогут менту «зажмуриться» – и все, приехали...

Спартак ничего не сказал, но с благодарностью положил Антоше руку на плечо. Дескать, спасибо, брат, что позаботился. Спасибо, но беспокоиться не о чем. Об Удальцове заботятся, и врачам на лапу дали, чтобы смотрели за ним, как за родным, и охрану выставили. Мало ли, вдруг тот же Робинзон напакостит. Или братва из «Витязя».

Да, враги у него есть. И сегодня их прибавилось. Улёт и Каюк – мелочовка, но ведь и незаряженное ружье может выстрелить. Впрочем, Спартак вовсе их не боялся. Может быть, и зря...