Текст книги "Восемь племен"

Автор книги: Владимир Тан-Богораз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава седьмая

Мами остановилась на ночлег в ближайшем ущелье, но, не дождавшись отцовского приезда, утром решила перегнать стадо дальше. Снег в ущелье был слишком глубок, и олени, устав разрывать его копытами, ложились на отдых, не наевшись. Зато в глубине ущелья метель, всполошившая восемь племен на просторе Чагарского поля, хватала не так сильно. Утром, когда ветер стих, не было никаких причин, чтобы останавливаться на месте. Об отце Мами нисколько не беспокоилась: стадо двигалось медленно и часто отдыхало, и легкий обоз мог догнать его даже за пять или шесть дней пути. Ночью была новая буря, и Мами опять стояла, а утром двинулась в дальнейший путь. Чагарское поле, где разноплеменные стойбища заражали друг друга взаимным внушением испуга, было далеко, а об Авви она совершенно забыла и без больших сомнений шла себе и шла по торной дороге, уводившей на Палпал, оттуда на реку Лосось. Зато мысли постоянно обращались к Гиркану, а также к молодому оленеводу и его другу, которые спасли ее от Мышеедов и оказали ей столько услуг и внимания. Она пробовала рассчитывать, когда именно ей придется встретиться с молодым Гирканом или даже с Ваттаном, но сбилась и безнадежно перестала. Впрочем, свободного времени для размышлений у ней было мало. Олени чувствовали себя беспокойно и норовили разбиться порознь, и пастухи бегали взад и вперед, возвращая отсталых и направляя полудикое стадо по прямой дороге вперед. Дорога проходила по тундре, местами перемежавшейся холмистыми грядами. Время от времени в глубоком и узком овраге, заросшем густым

69

тальникам, встречалась речка, уходивая к Бобровому морю. Тундра стлалась, как белая скатерть, даже одинокие кусты ползучего кедровника были прибиты к земле вечными вьюгами и замурованы в затвердевшем снегу, как в белом мраморе.

К вечеру четвертого дня стадо достигло более значительной реки Ваката, протекавшей на северо-запад. Она разделялась на несколько притоков, которые прорыли глубокие рытвины в мягкой земле тундры. Берега их поросли густыми ивовыми кустами, а на внутренних островах росли даже ветлы и тополи, смыкаясь малорослым, но непроходимым лесом. Такие леса были для пастухов самыми трудными местами, ибо непокорные олени рассеивались во все стороны, а в густой чаще, усыпанной буреломом, и валежником, нельзя было ничего видеть. Пастухи разбились на две группы и гнали оленей справа и слева, стараясь не позволить им уклоняться в стороны. Но как только олени и люди вошли в глубину леса, со всех сторон послышалось уханье, крики и стук тяжелых палиц о древесные стволы. Стадо в слепом ужасе ринулось вперед, увлекая с собой пастухов, которые, опасаясь потерять его, не думали даже о нападении, угрожавшем сзади. Теперь олени держались все вместе, и даже самые непокорные теснились поближе к центру, испуганные странными криками, вырывавшимися из лесной глубины. Но когда через десять минут стадо опять выскочило на открытую степь, ни одного из четырех мужчин не было видно, а сзади почти по пятам бежала толпа воинов, вооруженных луками, копьями и длинными арканами. То были Мышееды. Обозленные потерей всей добычи после удачного нападения, они решили отомстить за нее на первом караване оленеводов, который рискнет пуститься в путь со слабыми, силами, и случай привел к ним Мами, которая была зачинщицей в деле освобождения пленных женщин.

Впереди, показались другие Мышееды, ехавшие и бежавшие навстречу. Опытные грабители не позабыли загородить путь беглецам. Через несколько минут задние и передние воины соединились и стали забегать, слева и справа окружая стадо.

В голове Мами мелькнула мысль о бегстве, но северный пастух не бросает своих оленей даже в смертель-

60

ной опасности. На бедре ее был большой нож, но при виде такого множества врагов мужество ее упало, и она остановилась среди нерешительно волнующегося стада.

Тот же самый воин, который при первом столкновении едва не взял ее в плен, опять подскочил с арканом и накинул его на плечи молодой девушке.

– Попалась! – кричал он с хохотом, – не ушла! – Он грубо сорвал с девушки пояс вместе с ножом и связал ей руки концом аркана.

Мужчины и женщины с криками бегали вокруг захваченного стада.

– Быки! – кричали они в исступленном восторге. – Жирные!

Наиболее свирепые, видя такое множество животных, не могли удержаться и стали стрелять в самых больших быков. Мами отчаянно вскрикнула. Воин, связавший ей руки, тоже спустил стрелу и поразил большого белого оленя с отпиленными рогами, который был ее любимцем и прибегал есть из ее рук, как собака.

– Метко стреляет Рынто! – сказал Мышеед с усмешкой, обращаясь к девушке. – Без промаха небось!..

– Убейте меня тоже! – крикнула Мами отчаянным голосом. – Вместе с оленями!

– Постой, все будет! – сказай Мышеед в виде утешения. Теперь волосы на его голове гладко выбриты, и на затылке была приклеена полоска грязной кожи, над подживающей раной.

Обезумевшие олени, видя угрожающую гибель, полезли напролом, прямо на окружавших людей. Мышееды размахивали арканами, но олени только храпели и старались прорваться на простор.

Подростки остались на воле, но, видя смертельную опасность и плен своей руководительницы, совершенно растерялись и только бесцельно перебегали с места на место внутри стада.

Мышеед, захвативший Мами, выпустил аркан и побежал к пастухам сквозь толпу оленей, расступавшихся перед ним, как живые волны.

– Собирайте стадо, – кричал он с ужасными ругательствами. – Я вас!..

Догнав переднего мальчика, Рынто, вне себя от гнева, замахнулся и ударил его по плечам луком, который

61

все еще держал в правой руке. Крепкое лиственничное дерево опустилось, как дубина; мальчик с криком упал на землю и тотчас же пополз в сторону, как раненая лисица, стараясь забраться в кусты. Разъяренный Мышеед уже подбегал к другому, но тот протянул к нему навстречу руки.

– Мы не можем! – кричал он раздирающим голосом. – Без Мами не можем ничего! Нас олени не слушают!

Мышеед с ненавистью посмотрел на пастуха, потом на огромную добычу, которая опять угрожала ускользнуть. Несколько животных успели вырваться из круга воинов и убегали вперед, несмотря на стрелы, летевшие вдогонку, но большая часть стада еще держалась вместе. Мышеед поспешно вернулся к девушке и развязал ей руки.

– Собери их вместе! – приказал он, толкая ее по направлению к стаду.

– Скажи своим людям, пусть уйдут с дороги! – ответила девушка.

Рынто, очевидно бывший главным в шайке, побежал к своим товарищам. После кратких переговоров Мышееды соединились вместе и отошли в сторону, держа наготове луки и недоверчиво наблюдая за движениями пастухов. Мами бегала вдоль стада, успокаивая оленей особым призывным криком, похожим на хорканье молодой важенки.

– Га-га-гак! гак! гак! – кричала она, заставляя оленей сгруживаться вместе.

Ободренные мальчики ревностно помогали ей, забегая дорогу самым смелым животным. Белый бык все еще стоял на месте; стрела поразила его под левую лопатку, но он боролся с болью и смертью и не хотел упасть на землю. Завидев подходившую Мами, он поднял голову и протянул ее вперед. Из его глаз выкатились две большие слезы и потекли по гладкой шерсти щек; потом глаза животного приобрели неподвижное выражение, в бедрах его пробежала мелкая дрожь, и оно тяжело рухнуло на снег, подергиваясь в предсмертных конвульсиях. Вожак стада как будто только ожидал хозяйку, чтобы попрощаться с ней и потом покориться концу.

62

По лицу Мами тоже текли слезы, но она продолжала бегать и успокаивать стадо. Убежавшие олени один за другим стали возвращаться. Стадо понемногу двигалось вперед, а за ним следовала шайка Мышеедов, жадными глазами наблюдали за своей новой собственностью. Убитые животные были беспечно брошены в добычу песцам и волкам.

С левой стороны показался обоз на собаках под предводительством женщин, которые ловко управлялись с плохо выдрессированными псами тундры. Но воины из осторожности не позволили им подъехать близко, чтобы не испугать стада. Справа подошли немногие олени, оставшиеся у Мышеедов после недавнего бегства. Очевидно, нападение было строго обдумано и отдельные отряды расположены на соответственных местах, как того требовали правильные боевые расчеты.

В эту ночь на стоянке Мышеедов было много веселья. Они знали тундру лучше Мами и указали ей для остановки другой лес, за четыре часа пути, где было прекрасное пастбище для оленей и обильное топливо для людей. Скоро несколько больших костров засияли на опушке. Мышееды изловили самых жирных животных и, убив их копьями, приготовляли ужин. Когда стемнело, они опять отпустили мальчиков охранять отдыхающее стадо, но Мами велели сесть у самого большого костра.

Они смотрели на девушку, как на заложницу, и чувствовали уверенность, что, пока она с ними, стадо не ускользнет из их рук. Девушка устало опустилась на землю перед огнем. Чувство полной беспомощности разрослось в ее душе и превратилось в оцепенение. Она готова была машинально выполнить всякое приказание, лишь бы эти дикие люди не били ее и не вязали ей рук арканом. Так, чувствовали себя во все века военнопленные рабыни, только что начинающие свое тяжелое поприще под чужеземной властью.

Мышееды разрывали мясо на части и пекли его на раскаленных угольях, каждый для себя; женщинам доставались части похуже, с большими костями, которые они постепенно обгладывали, разбивали каменными молотами и глодали снова. Вождь Мышеедов был теперь

63

добрее к Мами и даже бросил ей бесформенный кусок, который наполовину обуглился, забытый в глубине костра, и потому не годился для счастливых победителей.

Мами, однако, не стала есть; она посмотрела на эту дикую толпу, уничтожавшую с волчьей жадностью лучших животных ее стада, и в душе ее на минуту проснулось прежнее отчаяние.

– Лучше бы ты убил меня вместе с оленями, – повторила она, стиснув руки и склоняя голову к земле.

– Зачем? – нагло усмехнулся Рынто. – Ты доведешь стадо к Телькепу.

Так называлась главная река Мышеедов.

– А потом? – невольно спросила девушка.

– Потом видно будет! – уклончиво возразил Рынто. – А ты ешь!.. – повелительно прибавил он, видя, что Мами все еще держит в руках нетронутый кусок.

Мышееды кончили ужин и теперь заедали его сухим снегом, как собаки. Женщины мало-помалу собирались вокруг Мами. Их было около двух десятков, многие были высоки и статны, но все лица обезображивались низким лбом и массивными, выходившими вперед челюстями. Они рассматривали молодую девушку с видимым недружелюбием.

– Чертовка! – шипели они. – Таньгинская ведьма!..

Самые смелые стали плевать ей в лицо. Другие бросали в нее комья снега или сучья, валявшиеся вокруг.

Вождь схватил из костра головню и, размахивая ею направо и налево, стал отгонять, женщин, как отгоняют хищных животных, наступающих слишком близко.

– Суки! – кричал он. – Пошли отсюда!.. Пошли к саням!..

Он приложил к губам продырявленный олений позвонок, висевший у него на шее и заменявший свисток, и пронзительно свистнул, созывая свое племя на ночной совет.

Ото всех костров стали собираться воины с раскрасневшимися лицами, еще лоснившимися от недавнего ужина; некоторые держали в руках кости, продолжая их обгладывать на ходу.

– Слушайте,– сказал вождь, когда собрание было в полном составе. – Мы захватили в плен много быков

64

я одну важенку... Быков съедим. А с важенкой что делать?

– Убить ее, чертовку! – кричали бабы, которые все-таки вернулись вместе с мужчинами, но, опасаясь вождя, теперь стали сзади, ибо у Мышеедов женщины большею частью принимали участие в совете.

– Слушайте, люди! – сказал Рынто, немного помолчав. – Я возьму ее себе... рабыней!

– Не надо рабынь! – кричали бабы. – Задушить чужую тварь!

– Если мне надо, – возразил Рынто вызывающим тоном, – то вам какое дело?

Мужчины тоже заворчали, Мышееды устраивали жизнь сообща, а браки заключались у них по добровольному взаимному согласию и не были крепки; владение пленницей было новым и неслыханным делом.

– Еще подростки есть! – напомнил приземистый воин с коричневым лицом, курчавой головой и прилюснутыми губами, похожими на негра или мулата. – Придем на тундру, там видно будет.

Рынто подумал с минуту.

– Ты, Каянто, ты, Петки, ты, Теуль, ты, Екуйгин, – он перечислил еще шесть или восемь имен, – придите сюда!

Названные один за другим вышли вперед и стали рядом с вождем. Это были самые выдающиеся воины, если судить по их росту и всему внешнему виду. Все они были друзьями Рынто, и теперь вместе с ними он чувствовал себя в состоянии противоборствовать толпе.

– Слушайте теперь вы! – сказал Рынто, обращаясь к своим товарищам. – Вот нас десяток. Этой рабыней давайте владеть вместе. Подростков возьмем тоже: будут пасти оленей, какие достанутся; будем с работниками, а ее станем иметь женой... отдельно от всех.

Толпа глухо роптала.

– Придем на тундру, там видно будет, – с угрозой повторил смуглолицый, – какие бывают отдельные жены!

Будущие совладельцы Рынто, однако, были довольны новым проектом. Для пущей осторожности они даже легли спать вместе с вождем. Рынто на ночь обвязал стан молодой девушки концом аркана, а другой конец

65

обернул вокруг собственной ноги для предупреждения побега.

Другие Мышееды ушли к своим, кострам и улеглись, кто где мог, нередко прямо на снегу, бросив под голову связку хвороста или полено и укрываясь разной рухлядью и даже кровавыми шкурами, содранными с оленей, недавно убитых на еду.

Глава восьмая

Воины, сопровождавшие стадо Мами, погибли еще в лесу под ударами враждебных копий, но Чайвун отделался легче. Мышееды, пропустившие живыми молодых пастухов, были, вероятно, расположены даровать и ему временную пощаду, но, увидев гибель защитников стада, бедный пастух поднял такой громкий крик, что один из Мышеедов не удержался и бросил в него дротиком. Дротик был направлен в голову, но взял влево и прорезал Чайвуну своим иззубренным лезвием всю щеку. Лицо Чайвуна залилось кровью. Считая себя убитым, пастух упал на землю и лишился чувств. Даже голова его погрузилась в снег. Воин, нанесший удар, подобрал свой дротик и с уханьем побежал дальше, выпугивая стадо на простор. Другие тоже не обращали внимания на павших; им в конце концов было все равно, убиты ли они наповал ударом копья или погибнут через несколько часов от холода и истощения в пустынном лесу.

Однако, пролежав несколько часов, несчастный пастух очнулся. Кровотечение, из раны благодаря прикосновенно холодного снега прекратилось; в сущности, эта рана, хотя и очень мучительная от зубчатого разреза, не была глубока. Теперь силы молодого пастуха восстановились, и он почувствовал стремление удалиться от этого ужасного места, где его окружали уже окоченевшие трупы. Несколько времени Чайвун колебался. Стадо, при котором он провел всю жизнь, было в руках врагов, и догонять его значило снова рисковать ударом копья или дротика. Чайвун припомнил, что сзади по той же дороге должен был приближаться Камак с обозом. Было необходимо предупредить его о катастрофе, чтобы

66

в своей торопливости он не наскочил врасплох на верную гибель. И в этой необходимости лежало спасение Чайвуна. Он решительно повернул назад и пошел по дороге, оставленной только что прошедшим стадом.

Это было унылое и страдальческое путешествие, и бедному пастуху казалось, что никогда ему не будет конца. Рана мучительно ныла, и каждый неверный шаг пронизывал колющей болью не только голову, но всю грудь и спину. Чайвун прикладывал к ране снег, но ему трудно было нагибаться, чтобы доставать его с земли, – так ослабел он от боли и потери крови. К счастью, дорога после оленей осталась широкая и торная, и ему не нужно было, по крайней мере, топтаться в снегу. К утру он пришел все-таки на последний ночлег стада и присел отдохнуть у остывшего огнища, где еще так недавно они весело жарили мясо над трескучим огнем. Он даже стал рыться рукой среди обгорелых головней в надежде найти здесь еще уцелевшую искру тепла, но зола смешалась со снегом и сама была холодна как снег. Он подобрал брошенную кость, начисто обглоданную еще накануне, и попробовал погрызть ее, как делает голодная лисица на остатках человеческого ночлега, но кость была начисто обглодана, и, кроме того, боль в щеке не давала ему делать слишком резких движений ртом.

На тундре быстро стемнело, только звезды безмолвно глядели сверху на несчастного путника, сидевшего на пустынной дороге без еды и огня. Сердце бедного Чайвуна замерло от страха. Он знал, что тундра кишит духами, которые собираются по ночам на каждом безлюдном месте и никогда не пропускают одинокой добычи, которая сама пришла к ним в руки. Становилось все темнее и темнее.

Чайвун тоскливо переходил с места на место, но ему все казалось, что кто-то невидимый подходит к нему сзади. Он никогда не ночевал один в пустыне, вдали от оленьего стада и без спутников. В худшем случае, с ним была пара упряжных оленей или собака, а злые духи, как известно, боятся животных больше, чем людей.

Стало так темно, что Чайвуну казалось, что мрак смыкается над ним, как вода, ложится на плечи, как плотная одежда. Несмотря на усталость, он не мог зас-

67

нуть и повторял все заклинания, которые приходили ему в голову.

– Вы, надземные и подземные духи, – шептал он дрожащими устами, – большеголовый Рекке, пожиратель людей, Кочатку с костяными боками, Ивметун, отец внезапного безумиям и вы, другие, имен которых не знаю, слушайте: меня нет здесь, я на морском берегу, залез в камень, в кусок красного порфира; каждый ветер меня обвевает, каждая волна обмывает лицо, – я жив. И ты, Эврип, демон колотья, и волчеголовый Дельфин, отнимающий стада, и женский птичий демон, похищающий детей, слушайте: меня нет здесь; среди моря, лежит рыба Канак, у этой рыбы на спине растет трава, я стал червяком, залез под травяной корень, не вижу светлого солнца... Я жив!..

Однако успокоение не приходило. Чайвун представлял себе, как духи смеются в темноте над его жалкими попытками перехитрить их, и волосы вставали дыбом на его голове. Он достал из-за пазухи шкуру горностая, которая служила ему амулетом, и ревностно стал молиться своему животному покровителю,

– Ты, белый тонкий горностай! – говорил он ему. – У каждого, кто хочет напасть, изгрызи печень, человек он или дух!.. Ты, проворный щекотун, защекочи до смерти всякого, кто подойдет близко, окружи меня морями и ледяными горами, сам белым медведем плавай кругом, охраняя мой покой...

Горностай, однако, не показывался; Чайвун не мог больше вытерпеть. Он поднялся на ноги и, простирая руки в темноту, громко произнес:

– Вы, духи, сколько вас тут, – я вас не вижу и не знаю, – вы, ходящие кругом, слушайте. Вот я, Чайвун, сын Чувена, пастух Камака, я здесь перед вами, жалкая тварь; враги отняли мое стадо, чужое копье разрезало мне лицо. Мне холодно, я хочу есть, я слаб. Не подходите ко мне близко, ибо я пуглив. Дайте мне заснуть!

После этой чистосердечной речи Чайвуну стало легче; он проглотил горсть снега, чтобы утолить жажду, и, присев на кучке хвороста, впал в беспокойную дремоту, часто просыпаясь то от боли, то от лихорадочных снов,

68

где Мышееды смешивались с духами, грозный Эврип, демон колотья, подъезжал к нему верхом на белом олене Мами, и Мами боролась с женским птичьим дьяволом и нанесла ему удар копьем в левую щеку.

Едва только рассвело, Чайвун опять пустился в путь. Сон подкрепил его, и он чувствовал себя свежее, несмотря на голод. Главное, рана окончательно закрылась и болела не так сильно.

Он довольно бодро зашагал вперед по широкой тропе стада и к вечеру достиг второго ночлега. Теперь до Чагарского поля оставалось меньше, чем половина дороги, и он мог надеяться, что найдет силу дотащиться до живых людей. Его удивляло, что обоз Камака все еще не попадается навстречу. Иногда мысли его путались, и ему казалось, что Мышееды напали именно на отца Мами и вырезали его людей и что теперь он отыскивает свое потерянное стадо. На втором ночлеге он имел счастье отыскать оленью голову, которую Мами велела оставить на жертву духам, от оленя, зарезанного к ужину. Голова не была тронута ни духами, ни песцами, и несчастный странник наконец мог утолить свой голод. При помощи своего кремневого ножа он стал срезывать жесткое мясо щек, отдирал хрящи и жилы и проглатывал в сыром виде, не обращая внимания на вкус. После этой грубой закуски Чайвун сразу почувствовал себя бодрее и подумал даже о том, чтоб двинуться дальше, несмотря на темноту, но потом покорился и решил ждать утра. Однако не успело даже стемнеть, как пришла вьюга, та самая, которая во второй раз возбудила опасение племен на Чагарском поле.

Вьюга была ужасна. С неба валил хлопьями влажный, наполовину тающий снег, который силой ветра мгновенно раздроблялся на мелкие частицы и разлетался в разные стороны. Воздух превратился в какую-то новую стихию, летучую, как ветер, и мокрую, как речная волна, насыщенную холодными брызгами и переливавшуюся в темноте, как струя водопада. На открытой тундре не было никакого покрытия. Снег был так мелок, что в нем нельзя было выкопать себе убежища. Чайвун попробовал присесть в случайной рытвине между двух кочек, как утомленный заяц, но непогода набросилась на него с хохотом и яростью, как разнузданная ведьма.

69

Под пронизывающими снежными струями он чувствовал, что задыхается, одежда его намокла, как будто его погрузили на дно реки. Холод проник в самые сокровенные места; он чувствовал себя как будто донага раздетым под этой предательской метелью и быстро коченел, облепленный и наполовину погребенный в снегу, липком и назойливом, как волшебный саван, внезапно вырастающий на теле живого человека.

Сидеть на месте означало смерть. Отсрочка гибели была в движении. Чайвун выполз из своей ямы и поплелся вперед, машинально ощупывая ногами дорогу, которая выступала наружу, ибо снежные сугробы не могли держаться на месте и переносились дальше и дальше по направлению ветра. К счастью, ветер дул Чайвану сзади, и при его помощи он подвигался вперед довольно быстро. Воротник и рукава его измокшей одежды стали подмерзать, ибо, несмотря на мокрую вьюгу, стужа висела над землей и в защищенных местах сковывала полурастаявшие снежные глыбы в твердые плиты, подобные зернистому мрамору. Чайвун почти утратил способность страдать. От боли и холода и все шел вперед, смутно сознавая, что теперь срок его жизни связан с продолжением вьюги и что при первом ночном морозе окостеневшая одежда закует его, еще живым, в ледяной гроб.

Ночь миновала, сквозь вихри снежной пыли забрезжил рассвет, серый и прозрачный, как будто испуганный стихийным разгулом метели, а Чайвун все шел и шел по дороге. Тело его одеревенело, и странное равнодушие овладело его мыслями. Он шел вперед, по инерции, подгоняемый ветром и готовый при первой остановке или препятствий упасть на землю и замерзнуть.

День кончился; стало смеркаться; открытое поле сменилось ивовой порослью; Чайвун спустился с крутого берега на лед реки, по инстинктивному побуждению остатков памяти забрал влево, чтобы не угодить в полынью. Он был на Чагарском Поле, но уже почти не сознавал этого, ноги его отказались идти; иногда он падал на четвереньки и полз вперед, опираясь о мокрый снег своими обмерзлыми руками так непринужденно, как будто это был теплый пух, потом с усилием поднимался на ноги и шел, шатаясь, как пьяный, и раскачи-

70

ваясь под напором необузданной бури, бушевавшей над тундрой...

На стойбище детей Ватта, в шатре Ваттана, стоявшем впереди всех, у самой реки, было совершенно темно, ибо, чтобы предохранить его от снега, женщины заткнули изнутри дымовое отверстие шкурами. Вьюга налетала с остервенением, точно сердясь за этот закрытый вход; столбы переплета, удерживаемые на месте тяжелыми камнями, привязанными к их подножию, вздрагивали и гнулись... Старый Ватент со вчерашнего вечера не вылезал из спального отделения; он был так огорчен этой новой бурей, что старался переспать ее и проснуться, когда на тундре станет опять тихо. Но Ваттан не спал и был настороже. Он то и дело подпирал крепкими, криво изогнутыми жердями ту сторону, которая была обращена под ветер.

У противоположной стены горела каменная плошка, наполненная жиром. Ваттувий сидел на корточках перед огнем и что-то шептал, но рев бури и гуденье натянутой оболочки шатра были так сильны, что даже в двух шагах нельзя было разобрать ни слова. Вдруг Ваттувий поднял голову, и на лице его отразилось напряженное внимание. Сквозь вой метели его изощренный слух уловил какой-то новый звук.

Прошло несколько секунд; звук повторился явственнее, и что-то тяжелое упало на шатровую стену и зашуршало у ее основания в наметенном сугробе.

– Собака! – сказал Ваттан с сомнением в голосе; он знал, что ни одна собака не решится выйти из логова и скрестись у стены шатра, да еще с подветренной стороны.

Лицо Яндранги, пожилой тетки Ваттана, которая была хозяйкой шатра, внезапно исказилось от ужаса.

– Дух! – закричала она, пятясь к спальному пологу, – ставит сети! – Жители тундры верили, что духи в сильную бурю ставят сети под полами шатра, чтобы ловить души обитателей.

Ваттувий с презрением посмотрел на испуганную женщину.

– Поди, Ваттан, посмотри, что там!

Ваттан, не говоря ни слова, подошел к выходу и стал выгребать конец шатровой полы из-под сугроба. Он так

71

же мало боялся духов с их сетями, как приблудных собак, и был сильно заинтересован существом, копошившимся снаружи. Он осторожно пролез под приподнятой полой; слышно было, как он ползет вдоль стены шатра, как будто подкрадывается к загадочному пришельцу; еще через минуту он вернулся и втолкнул перед собой в шатер какое-то бесформенное существо, покрытое корою обледенелого снега, с лицом синим, как у утопленника, и покрытым пятнами крови, и с растрепанными волосами, наполовину примерзшими к ушам. Это был Чайвун, который, повинуясь неясному инстинкту, свернул к первому шатру, попавшемуся по дороге, и припал у стены, как будто стараясь прорваться внутрь сквозь крепкую кожу. Он был почти без сознания и смутно поводил кругом глазами, ресницы которых были залеплены ледяными сосульками и зрачки как будто выцвели и вымерзли от продолжительной стужи.

Они положили его на шкуре и хотели переменить на нем одежду, но ворот меховой рубахи был наполнен льдом, и местами меховая оторочка примерзла к побелевшей коже. Сапоги раздулись от снега и хрустели при каждом прикосновении. Ваттан недолго думая распорол рубаху Чайвуна ножом в нескольких местах и снял куски оледеневшей шкуры, твердой, как части разъединенной брони. Он с возможной осторожностью отделил лоскутки, примерзшие, к телу, но местами вместе с ними отстали клочки омертвелой кожи, серые и легкие, как истлевшая замша. Освободив несчастного пастуха от его одежды, они принялись усердно растирать все его тело снегом, чтобы восстановить кровообращение в пораженных местах. Белые пятна съеденной морозом кожи оттаяли и побагровели. Тело Чайвуна покрылось как будто следами ожогов; от невыносимой боли он застонал и окончательно лишился чувств; они покрыли его толстым одеялом, опасаясь вносить в полог, где было слишком тепло для обмороженного человека. Буря стала стихать, как будто спасение Чайвуна лишило ее ярость главного интереса и подало сигнал к отдыху. Обитатели стойбищ очищали входы и разводили костры, чтобы приготовить пищу. Яндранга подмела снег, набившийся внутрь шатра сквозь мелкие щели; потом изжарила часть мяса и унесла его в полог. Ваттувий

72

вышел наружу. Но Ваттан остался сидеть рядом с Чайвуном и, при неверном свете первобытной лампы, упорно смотрел на неподвижное тело, смутно обрисовывающееся из-под тяжелых меховых покрывал. Он старался разгадать катастрофу, которая привела молодого пастуха Мами обратно на Чагарское поле.

Он вспомнил волков, разогнавших в такую же бурную ночь стадо стойбища Алют; конечно, с Мами могло случиться то же; и один из пастухов мог заблудиться на поисках и добраться до поля Чагар. Даже рану на щеке Чайвуна он пытался объяснить случайностью, предполагая, что пастух мог упасть где-нибудь в лесу, или в ивовом кустарнике и напороться на острый сук, тем более что зубцы дротика оставили изорванный след, не похожий на настоящий порез... Однако обмерзший пастух лежал без памяти и не мог подтвердить или разъяснить догадок молодого оленевода. Ваттан сидел у его постели, чувствуя смутное, но мучительное беспокойство и нетерпеливо ожидая, когда Чайвун придет в себя и скажет хоть несколько слов в объяснение драмы, разыгравшейся где-то далеко на просторе тундры с людьми Камака и с девушкой, которая, как Ваттан теперь ясно сознавал, была для него дороже семьи, и племени, и собственной жизни.