Текст книги "Америка — как есть"

Автор книги: Владимир Романовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. АМЕРИКАНСКИЙ ИМПРЕССИОНИЗМ

Возьмем, к примеру, нищенствующего писателя, как его слегка автобиографично изобразил Джек Лондон. Вот он, Мартин Иден, живет в цивилизованном Сан Франциско в Бель Эпокь уже, в самом начале двадцатого века. Он уходит в море на три месяца матросом. После чего он почти девять месяцев живет не работая, снимает комнату, имеет газовую горелку, есть фруктовое пюре из банки, заедает овощами, иногда картошкой, раз в неделю готовит себе какое-то мясо. Впроголодь, согласен. Но можно уйти в море не через девять месяцев, а через шесть. Девять месяцев ему нужны для самообразования (бесплатные библиотеки) и встреч с любимой девушкой. Сегодня половина мировой богемы, включая американскую, убила бы за такие возможности. Бывает, конечно, что люди из богемы не работают на случайных работах годами, питаясь и проводя ночи у друзей. Дело хорошее, но нет возможности остаться одному, когда этого хочется.

Так что не такие уж плохие условия. Нет, конечно же – люди низшего класса болели, деформировались, губили себя на разных производствах, загибались к сорока годам или раньше от износа. Но это – привычка, она же вторая натура. Сегодня многие делают тоже самое неизвестно во имя чего. Уж давно – не для престижа. Торчащих в конторе по двадцать часов люди нормальные давно презирают, какой еще престиж!

Но – странно. В то время, как идет бюрократизация производства еды, текстиля и воспитания, искусство, включая даже архитектуру, вовсе не в упадке. Его тоже коснулась бюрократизация, и получился откат – невиданный!

Ни за один период истории на земле не построили столько добротного и красивого, сколько в конце девятнадцатого века. Градостроительство идет бурными темпами, по всему миру. Растет город Нью-Йорк. Растет Сан-Франциско. Растут в Европе Берлин, Лондон, Рим, Санкт-Петербург, Москва. И даже строятся новые города со старыми названиями. Петр Первый и его последователи обошли вниманием Новгород, к примеру. И был все это время Новгород, бывшая столица гордой купеческой республики – кремль да избы. Теперь он вдруг превращается в самый настоящий город – хоть конку пускай. И пустили.

С уходом из оперы Верди и со смертью Вагнера наметился было перерыв – но в пик Индустрии появляются веристы. С запозданием, почти одновременно с веристами, восходит звезда Петра Чайковского. В литературе блистают небывалые писатели во всех традиционно литературных странах – и Америка там равная среди равных.

В живописи американцы совершают переворот! Его, правда, никто даже не заметил, этот переворот, поскольку центр живописи, Париж, не воспринимал американцев всерьез. И, как все остальные ценители живописи, американские ценители тоже прислушивались к Парижу. Имена теряются в пыльных каталогах – Слоун, Бенсон, Морер, Чейз. Правда, известен Джон Сингер Сарджент, но он не совсем американец. И помнят Джеймза МакНила Уистлера, но слабо. Это потому, что живопись уже почувствовала первое дыхание бюрократии.

Искусство Уистлера сильно пострадало от отсутствия профессиональной критики. Критика живописи коллапсировала в бюрократизацию первой. Уистлер – эстет, нахал, эпатажник ужасно любил покрасоваться и покривляться, и в работе тоже. Невозможно, неправдоподобно талантливый, в раннем возрасте поживший в России с железнодорожником-отцом, где выучил почему-то французский язык, Уистлер поступил в военную академию в Вест Пойнт, где изучал науки. Воспоминания об одном из экзаменов у него были такие: «Если бы силикон был газом, я бы сегодня был генералом». В Европе, будучи уже художником, он выдавал себя за обнищавшего южанина-аристократа, изгнанника, но действительно ли он симпатизировал побежденной Конфедерации оставалось неясным.

Смех смехом, но Уистлер, обосновавшись неожиданно в Париже, общался с художниками и вообще богемой столицы много, и рисовал портреты. И стал вдохновителем французского импрессионизма – между делом.

Ох уж эти портреты Уистлера! Они ни на что не похожи. У него уникальная манера, и любое подражание выдает подражателя с головой. Все эти его позы в пол-оборота, дамы в полный рост, мужчины в полный рост, небывалое число сеансов – под две сотни на портрет! Помимо этого, будучи близоруким, дэнди Уистлер не любил очки, и, рисуя портрет, ходил от мольберта к модели и обратно, и всматривался в детали (в плечо или щеку модели) с расстояния в пять дюймов, щурясь.

Как-то в Париже устроили выставку под названием «Истоки Импрессионизма». Все импрессионисты были на ней представлены, но кто-то из администрации одолжил в музее Тейта в Англии очень скромных размеров картину Уистлера с глупым названием «Симфония в белом номер два» – девушка с зеркалом. Из всех импрессионистов Франции достойным соперником Уистлеру мог быть только зрелый Эдуар Мане, а как раз его-то зрелый период на выставке представлен не был. И, посмотрев на эту картину Уистлера, зрителю можно было смело идти домой. Остальное было куда менее интересно.

Но Уистлер – ранний, а расцвет начался в восьмидесятые годы. Сегодня некоторые из этих полотен висят в американских секциях американских музеев. Секции эти как правило пусты. Людей очень мало.

Произвести оперного гения Америка не успела – поздно спохватилась.

Приближалась Бель Эпокь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ИСПАНСКИЕ СТРАСТИ

Феномен Испании либо изучен историками безобразно плохо, либо либеральная бюрократия не позволяет высказать в реферате очевидное.

Некогда Иберия (так она ранее называлась) была частью Римской Империи. После развала последней прибыли арабы. Шли они с востока, завоевывая бывшие римские владения в Северной Африке. К римским постройкам арабы были совершенно равнодушны – не рушили их, а просто не обращали на них внимания. Таким образом вся североафриканская часть бывшей Империи пришла в запустение и развалилась, все колонны, мраморные лестницы, и водопроводы. Переплыв Гибралтар, Халифат вторгся в иберийские владения и пошел на север. Иберийцы сопротивлялись приблизительно также, как несколько веков спустя сопротивлялась монгольскому приходу Киевская Русь – стойко и неорганизованно, иногда героически отстаивая незначительные пункты, иногда в панике убегая из значительных пунктов. Так же, как Русь, Испания продолжала существовать в условиях частичной оккупации. В отличие от Руси, где иго продержалось два с половиной столетия, испанцы конфликтовали с оккупантами аж восемь веков. Это не могло не сказаться на национальном характере и внешнем виде испанцев. И сказалось. Типичный пост-халифатовый испанец – человек с козлиной бородкой, а испанская фолк-музыка страдает иногда чрезмерной азиатской заунывностью и примитивностью.

Арабы пошли бы и дальше на север, но франки несколько раз дали им серьезный отпор под Пуатье, и они ретировались обратно в Испанию. Для сравнения – когда монголы сунулись было западнее Руси (напугав венгров и поляков), они вдруг столкнулись (кажется, единожды) с чешскими рыцарями, которые, вместо того, чтобы защищаться, сами их атаковали с фланга, проявляя доблесть и ярость. Монголы ретировались – на Русь.

В Испании, как и на Руси, долгое время существовали «карманы», области, где арабов не было, и где росло все восемь веков испанское рыцарство и так далее. Сохранялась власть короля (современник Владимира Красное Солнышко, Санчо Третий, довольствовался несколькими акрами земли и при этом заключал союзы с Новой Римской Империей, Швецией и Норвегией, как полноправный король).

В конце концов, по марьяжному объединению Кастилии и Арагона, по арабам нанесен был последний серьезный удар – в 1492-м году. В том же году Испания выперла со своих территорий всех некрещеных евреев и послала миссию через Атлантику в поисках новых торговых путей. Миссией управлял, ползая по вантам, итальянец из Генуи по имени Христофор Колумб. Вскоре Европа получила в пользование невиданные продукты потребления – картофель, какао, помидоры и табак.

После чего начался взлет испанской культуры и испанской экспансии. Испанский флот, великая Армада, долгое время была непобедима. Земли к северу от Мексики испанцам не очень нравились, их больше устраивала Южная Америка. Храбрая Конкиста прошлась по ней катком, пугая и уничтожая местное индейское население и переливая исторические письмена на золоте в легко транспортируемые слитки. Испанцы колонизировали все, что видели, включая все острова с очень добрым климатом. Им помогла европейская сталь, огнестрельное оружие и кавалерия (индейцы лошадей никогда в глаза не видели). Испания вошла в Европе в большую моду. Затем Испанией некоторое время правил красивый блондин Филипп Второй, отец дона Карлоса из пьесы Шиллера. Этот монарх не знал ни одного иностранного языка, говорил на жлобском кастильском наречии, но очень любил просвещение и благоволил литераторам. Испания и мировая литература обязаны ему появлением на международной арене драматурга Лопе де Вега. Помимо Лопе, в Испании в эпоху пост-мавританского расцвета писал Сервантес. Также в Испании рисовали маслом Веласкес, Гоя, эль Греко, и еще кто-то. Также, там строили слегка – в «мавританском» стиле. К моменту начала развития в Европе красивой музыки Испания уже более или менее спеклась в культурном смысле и к славной плеяде оперопроизводящих стран (Италии, Германии, Франции и России) не присоединилась, ну, разве что частично в опере Жоржа Бизе «Кармен», которая, несмотря на испанские мотивы, все-таки вполне французская. Была еще легенда о Дон Хуане, «достигли мы ворот Мадрита» и так далее, но даже она, сермяжно-испанская, написана была почему-то итальянцем, а популяризирована французами и, в специальном издании для российского потребления, великим русским негром. Пиэса последнего не является собственно драматургическим произведением – это театральный всплеск, состоящий из непрерывных кульминаций. Уникальная вещь. Но не испанская – франко-русская. О приключениях молодого испанца с хлыстом в колониях, где он в черной маске ездил под псевдонимом Зорро на лошади, грабил богатых и раздавал награбленное бедным местным, написан был роман – французом Александром Дюма-старшим, и снято было несколько фильмов – американских и французских.

На этом культура Испании кончилась. Не то она, Испания, растеряла потенциал в бурных водах колонизации, не то арабы все-таки на пассионарности испанцев сказались, выпили из Испании все культурные соки к свиньям, но приуныла Испания. И к концу девятнадцатого века гордая Армада жила деяниями великого прошлого. Южноамериканские колонии попросили испанцев удалиться в пределы бывшего Халифата. Теперь Испания держалась за Кубу и Филиппины, не желая верить в окончательное падение, угрожающе щелкая кастаньетами по адресу Гаваны.

Где, к слову сказать, в бурные семидесятые состоялась десятилетняя Война за Независимость, перешедшая в партизанскую войну.

А тут вдруг президентом США избиратели сделали некоего Уильяма МакКинли.

Происхождение у МакКинли было ирландско-шотландское. Происходил он из относительно большой семьи (шесть сестер и братьев), недоучился из-за недостатка средств, участвовал в Гражданской Войне на стороне северян и там геройствовал (доставляя под огнем провиант и оружие со своей командой). До больших чинов не дослужился. Стал конгрессменом. И неожиданно избрался в Белый Дом, куда переехал вместе с любимым попугаем по имени Вашингтон Поуст (так называлась и называется по сей день газета, известная либеральной истеричностью – такая у нее, газеты, бюрократическая функция).

Умница Шерман, прозорливый Шерман, тот самый зловещий генерал, именем которого до сих пор пугают младенцев на территориях бывшей Конфедерации, переживший и повидавший многое, будучи сенатором от штата Огайо написал и выдвинул «Акт Шермана», самый первый антитрестовский законопроект. МакКинли ознакомился с законопроектом и понял его важность. Было уже поздновато, но по ратификации нового закона правительству Соединенных Штатов удалось разбить Standard Oil. Эта корпорация, тем не менее, перегруппировалась, и многие ее обломки стали впоследствии отдельными большими корпорациями. Закон был применен еще раз и еще раз, но корпорации были сильны. Увы.

Затем появилось кубинское дело. Оказывается, в Кубу были вложены некоторыми предприимчивыми американцами немалые средства, а с дивидендами оказалось туго – из-за партизанской войны. Тогда главе кубинских повстанцев было выдано сто пятьдесят миллионов долларов, чтобы он передал их Испании, с тем, чтобы она шла домой. Не то деньги до Испании не дошли, не то глава повстанцев взял их себе и купил на них сигары для своих соратников, не то Испания оскорбилась – кто ж разберет. Вкладчики науськивали газетчиков, газетчики объясняли американскому народу, что нужно Испанию с Кубы выбить, и что это будет легко. Армия, недавно покончившая с остатками индейского сопротивления, сидела без дела и желала проявить себя. К тому ж недавно переоснащенный военный флот ни разу не побывал в сражении, а попробовать хотелось. Все были за интервенцию.

Кроме МакКинли. Бывший вояка сопротивлялся и уверял всех подряд, что все это ерунда, что незачем начинать войну по таким пустякам, как пропажа инвестиций каких-то авантюристов. И войны бы не было никакой, если бы не случай.

Глупость человеческая не знает пределов. Посол Испании в Вашингтоне переписывался с кем-то из своих, наследники Пинкертона за перепиской в связи с кубинскими конфликтами следили, и некоторые письма вскрывали. И одно из писем показали МакКинли.

Сперва он отказывался читать, поскольку чужие письма читать неприлично. Но ему объяснили, что это вовсе не частное письмо, а политическое. Он прочел. Письмо как письмо, вполне враждебное, но мало ли какие у кого враги бывают. И опять никакой войны не было бы, если бы не один аспект, а именно – в письме этом испанский посол имел глупость презрительно отозваться об американском президенте. Мол, что он понимает, этот МакКинли, деревенщина, чего с ним считаться, что ему скажут, то он и сделает, поскольку туп и малокультурен.

МакКинли помрачнел, поразмышлял, и принял решение. Испании была объявлена война.

Война эта длилась с перерывами, но общее количество действий и их продолжительность были смехотворны. Было несколько сражений – за Кубу, за Филиппины, за Гоам. Грозная Армада оказалась ни на что не способна – старая и дряхлая, она была разгромлена, потоплена, окружена, взята в плен, взорвана – все это одновременно. Затем по старой американской традиции в Париже был подписан мирный договор и испанцы удалились с Кубы, из Венесуэлы, и еще откуда-то. Испанская Империя перестала существовать. Все это произошло в 1898-м году, на заре Бель Эпокь.

Раз уж к слову пришлось:

Бель Эпокь, также известная как Париж-1900, была действительно блистательной эпохой. Слава французских импрессионистов еще не потускнела. Веристы в лице Джакомо Пуччини написали «Тоску» и были на пике популярности. Вскоре последовало второе рождение венской оперетты. Английский театр переживал очередной ренессанс.

Весь этот блеск свободно умещался в нескольких центральных кварталах Парижа. Кварталы эти тонули в океане повальной, частично спровоцированной Индустрией, нищеты. Нищета начиналась в километре от Лувра и распространялась дальше сферически. Тут и там светили оазисы блистательности, парижские отголоски – тоже по нескольку кварталов – в Берлине, в Лондоне, в Санкт-Петербурге, в Нью-Йорке, в Сан-Франциско. Очаги респектабельности в кучах индустриального мусора, в столпотворении трущоб, в упадке морали. Мусор давал о себе знать – беспорядками, огнестрелом, бомбами, демонстрациями.

Леон Чолгош, двадцати семи лет от роду, сын русско-польских иммигрантов, недоучился – как и президент МакКинли – работал на заводе, заводил долги, и так далее, и почитывал соответствующую литературу. Более всего его интересовала концепция анархии. Особенно большое впечатление произвела на него лекция некой Эммы Голдман, одной из главных феминистических анархисток эпохи. Он встретился с нею лично один раз и она его окончательно убедила.

На фоне индустриальной нищеты в городе Баффало, у самой Ниагары, решено было провести Всеамериканскую Экспозицию – нечто вроде выставки достижений. В частности, на этой выставке демонстрировался первый в мире рентгеновский аппарат. Президент МакКинли прибыл на выставку, надев красивый костюм. Чолгош приблизился к президенту, прикрывая револьвер носовым платком, и выстрелил два раза.

МакКинли стал первым американским президентом, прокатившимся на авто – мотор скорой помощи. Пули искали хирурги, одну просмотрели почему-то, рентгеновский аппарат стоял невостребованный. Вскоре начался сепсис, после чего наступил паралич и президент умер.

На суде Чолгош выразил, что, мол, ни о чем не жалеет, и сделал бы все тоже самое еще раз. Его казнили, посадив на электрический стул и три раза подав напряжение в 1700 вольт.

Несколько лет спустя английский драматург Джордж Бернард Шоу в предисловии к одной из своих пьес описал эти события таким образом:

«Леон Чолгош сделал Президента МакКинли героем и мучеником, убив его. Соединенные Штаты сделали Чолгоша героем и мучеником. Тем же способом».

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОЗОЛОЧЕННЫЙ ВЕК

Еще в бурные семидесятые Марк Твен (по традиции в России из возможных вариантов произношения этого псевдонима выбрали галлицизированный) написал, в соавторстве с Чарльзом Дадли Уорнером, сатирическую повесть «Позолоченный Век». В повести этой рассказывается о городе, который с большого расстояния выглядит так, будто сделан из золота. А на самом деле он просто покрашен дешевой краской, имитирующей золотой цвет. Сатира в представлении современников Марка Твена изображала Вашингтон и его политику, но, как водится, суть ее была гораздо шире и относилась к эпохе вообще.

Двойственность творчества Марка Твена из сегодняшнего далека представляется неизбежной. Южанин Самьюэл Клеменз не мог не симпатизировать разгромленной Конфедерации. Журналиста-странника Клеменза не могла не раздражать повсеместность отголосков недавнего конфликта Севера и Юга. Писатель Марк Твен не мог не тяготеть к Северу, где ему предоставлялись любые возможности, и не презирать Юг, где не было ни издателей, ни типографий, способных создать кому бы то ни было мировую известность.

Поэтому главный герой романа «Янки при дворе Короля Артура» конечно же северянин. Из Коннектикута. Точнее, из Хартфорда, штат Коннектикут.

Янки этот, идеальный Янки, собирательный образ, символ американской предприимчивости и энергии тех лет, в реальной жизни, конечно же, совершенно невозможен. Напомню, что согласно сюжету, прибывает он в раннее средневековье, в Англию, которую не посетили еще не только викинги, но даже саксы – валяется себе неприкаянный обломок Римской Империи, населенный неизвестно кем. В этой артуровой Англии у Марка Твена уже наличествуют железные доспехи, закрывающие целиком тело воина и его лошадь (очевидно, писать о совершенных дикарях, какими и были воины Артура и окрестное население, Марку Твену было скучно, и он перенес Камелот в более позднюю эпоху). В короткий срок (несколько лет) энергичный и предприимчивый Янки создает в средневековой Англии индустриальный мир конца девятнадцатого века, включающий в себя заводы, электростанции, разветвленную сеть железных дорог, биржу, телефон, и прочая и прочая – все это без справочников, без достойных коллег, без заготовок, в одиночку, обучая по ходу дела самых молодых и горячих премудростям индустриального общества. Подразумевается, что он достаточно знает для всего этого физику, химию, геологию, кузнечное дело, строительное дело, агрикультуру, архитектуру, машиностроение, текстиль, и так далее. Подразумевается также, что все это он может создать собственными руками. И также подразумевается, и даже говориться открытым текстом, что он не особенный, но рядовой, Янки.

Одновременно с Позолоченным Веком и индустриальной нищетой, в мире, и в Америке, родилась легенда об этом типе американца – предприимчивого, сметливого, практичного, прагматично гуманного, веселого, полного энергии. Марк Твен всего лишь эту легенду зафиксировал в литературе. Легенда имела основания, конечно. Америка – очень большая страна, а во время бума Индустрии возможности для белых людей типа перекати-поле действительно были в Америке неограниченные.

Есть и еще одна особенность у этого образа Янки. Сегодня она выглядит не очень понятно, либо ее предпочитают не замечать. Дело в том, что (приглядитесь) этот самый Янки – более или менее бескорыстен. Деньги как таковые его не интересуют, жажда наживы его не обуревает. Деньги ему нужны как одно из подручных средств.

Образ понравился всему миру. Для этого в образе было достаточно правдоподобия. Именно янки ассоциировались в цивилизованном мире с таким образом. Невозможно представить себе в этой роли немца, француза, русского, англичанина или испанца.

Но предприимчивые рубахи-парни – одно дело, а были дела и покруче.

Андрю Карнеги объявился в Америке в возрасте тринадцати лет. Бедная шотландская семья. Хорошие лидерские качества. Работал на хлопковой фабрике (за доллар двадцать в неделю), затем телеграфистом на железной дороге. Замечен как способный работник одним из владельцев Пеннсильванской Линии Томасом А. Скоттом и назначен на место интенданта. В Гражданскую Войну Скотт сделался помощником военного министра северян, и Карнеги отправился с ним на фронт. В конце войны познакомился с изобретателем спального вагона Джорджем Пульманом и вошел с ним в долю. Быстро разбогател. Уже в тридцать три года проявил оригинальность, написав самому себе письмо, в котором обещал, что через два года оставит предпринимательство ради денег и посвятит себя учению и познанию мира.

Не оставил. Начались нефтяные дела, сталелитейные дела, железнодорожные дела. В пятьдесят два года Карнеги женился на Луизе Уитфилд, богатой наследнице. Через десять лет у них родилась дочь Маргарет.

«Оставить» получилось лишь к шестидесяти пяти. Тем не менее, «лишние» деньги у Карнеги не залеживались. И во время занятий бизнесом, и по уходе в отставку, Карнеги развлекался филантропией так, как ею, возможно, не развлекался ни один человек в истории. Вот, например:

На свои деньги построил и оснастил три тысячи библиотек (из них тысячу шестьсот в Америке, остальные – в Англии, Шотландии, Ирландии, Австралии, Новой Зеландии, Вест-Индиях и на Фиджи). Строил всегда с условием, что ему бесплатно предоставят землю для строительства, затем он на ней, на этой земле, построит здание и оснастит его книгами и меблировкой, а дальнейшую заботу о библиотеке возьмет на себя правление местности.

Финансировал бесчисленное количество университетов по всему миру. Также, бесчисленное количество больниц.

Основал фонды для пенсий учителям.

Заплатил за постройку семи тысяч церковных органов (сказалась, помимо всего прочего, слабость к музыке).

Основал в Алабаме университет для негров.

Основал два Фонда Героев – один в Америке и один в Англии. Награды за героизм – не обязательно военный.

На углу Седьмой Авеню, в двух кварталах от Центрального Парка, красуется сооружение функционального толка, но не двадцатого века, а конца девятнадцатого. Называется – Карнеги Холл. Построен в стиле псевдо-ренессанса по проекту Уильяма Бернета Татхилла. Колонны и арки украшают лишь вход и часть фасада. Вестибюль без претензий на роскошь, хоть и мраморный. Сам зал (основной, есть еще два малых зала) в акустическом отношении решен интересно и безупречно – в высоту он больше, чем в длину и в ширину, и известен «теплотой» звука. Знал Карнеги, кого пригласить дирижировать концертом в первый вечер новой этой филармонии. Верди ничего интересного давно не писал, Вагнер умер, Пуччини не успел еще стать мастером. Поэтому на открытие прибыл лучший в тот момент из живущих и действующих композиторов цивилизации – Петр Чайковский.

С Карнеги Холлом связано несколько забавных инцидентов. Так, к примеру, во время исполнения концерта Сергея Рахманинова для двух роялей, Рахманинов и его партнер играли себе, играли (с роялями, поставленными крест-накрест), и вдруг партнер потерял линию и, не зная, что делать, остановился. И смотрит на Рахманинова. Рахманинов тоже остановился. Не забудем очень хорошую, «теплую» акустику.

– Где мы, а? – спросил партнер.

На что Рахманинов невозмутимо и четко ответил:

– В Карнеги Холле.

В 1901-м году, полностью продав все свои предприятия, Карнеги стал самым богатым человеком в мире. Когда в 1919-м году он умер, по его завещанию розданы были (на филантропические цели) последние деньги, остававшиеся на его счету – тридцать тысяч долларов.

Его некогда партнер Хенри Фрик отписал американскому народу свой особняк, содержащий коллекцию живописи, которой позавидовал бы иной столичный музей. Будете в Нью-Йорке – зайдите в Коллекцию Фрика.

Интересные были тогда предприниматели, не так ли. И не только в Америке. Некто Третьяков, к примеру, купеческого сословия, тоже ведь подарил свою коллекцию народу.

Единственный соблазн, с которым Карнеги не мог бороться был – ставить свое имя на всех своих благотворительных начинаниях.

Ну и, конечно же, поговаривали (и сегодня поговаривают) что филантропией своей Карнеги компенсировал свою обычную безжалостность по отношению к людям, на него работавшим. То бишь, обирал рабочих. Возможно, было такое. Но обирали рабочих многие. И очень немногие из тех, кто обирал, строили на свои средства библиотеки публичного пользования.

В восьмидесятых еще годах был построен, а в Бель-Эпокь достроен и надстроен, Метрополитан-Музей в Нью-Йорке. Прелестное это здание в стиле, предшествующем так называемому «академическому классицизму» было первым в мире, построенным собственно для развешивания картинок. Все остальные были до этого – дворцы да особняки, пусть и бывшие. Фасад здания отличается величественной простотой и так же узнаваем, как фасад Лувра.

Американской богеме в то время жилось, как всегда, не сладко. Но выбившимся – особенно писателям – платили солидные, лучшие в мире, гонорары. Более того. В то время, как русская литература взяла тайм– аут, решив погрязнуть в алгебраическом «модернизме» (а русская поэзия жеманилась напропалую, все глубже утопая в неимоверной пошлости), в то время, как литературная Франция была на исходе, Германия писала неубедительно, Англия могла похвастать только Уэллсом и Шоу и ревниво делила Киплинга с Новым Светом и Индией, в Америке начался неожиданный подъем – именно литературы. Помимо Джека Лондона, по-своему эпохального, проявился вдруг будущий король сентименталистов О. Генри. Был ли он великим? Кто знает. Работал он в очень легкомысленном жанре. Но попробуйте мысленно убрать из истории литературы – ну, скажем, Золя. Ощутимая потеря. А теперь попробуйте убрать О. Генри. Катастрофа!

И, надо сказать, что американская литература, основателем которой считается Вашингтон Ирвинг, литература, дававшая о себе знать редкими вспышками весь девятнадцатый век, в двадцатом превратилась в течение, и течение это стало единственным за весь век литературным течением. Остальной мир перешел на отдельные редкие вспышки.

Современник Джека Лондона, Франк Бом, выходец из зажиточной немецкого происхождения семьи, занимался предпренимательством, адвокатской деятельностью, и еще многим разным, и весьма успешно. Его тяготила беззаветная любовь к театру. Время от времени он ставил на свои деньги спектакли и участвовал в них сам. Спектакли проваливались (в основном, кроме одного, который принес кратковременный денежный успех театральным начинаниям Бома). Будучи уже женатым, вступившим в средний возраст, после очередной неудачи и потери всех средств, Бом решил написать романной длины сказку для детей. По мысли Бома, время поучительных сказок с моралью прошло, и теперь (в Бель Эпокь) следовало писать сказки исключительно приключенческо-волшебные. (С легкой руки Вагнера все творческие люди увлекались теориями о том, как надо и как не надо). И Бом написал такую сказку. Успех «Волшебника из страны Оз» получился беспрецедентный – о штате Канзас, девочке Дороти и дороге из желтого кирпича заговорил весь мир. Время от времени Бом пытался писать другие вещи – и серьезные, и волшебные – вопреки просьбам издателя. Но он не мог и не умел отказывать детям, а они заваливали его письмами с просьбами о продолжении. И время от времени Бом возвращался к стране Оз, и написал в общей сложности четырнадцать романов на эту тему.

Появились Дос Пассос и Фитцджеральд, модные, слегка манерные, но тут же возник Деймон Раньон, и сразу вслед за ним Генри Каттнер, основатель литературной фантастики (Уэллсу до него узаконить жанр не удалось). И если учесть, что все это привело к появлению Уильяма Фолкнера – игра стоила свеч.

Но Теодор Рузвельт, въехавший на правах хозяина в Белый Дом после убийства МакКинли, а затем переизбранный на второй срок, ничего об этом не знал. Возможно, ему забыли доложить.

Во время его правления Соединенные Штаты вели войну на Филиппинах. Не совсем это была война, а больше – отстрел партизан.

История Филиппин забавна и трагична одновременно.

Климат этого архипелага – типично тихоокеанско-островной, уютный. То есть, приятный и удобный для безбедного существования.

Возможно изначально на архипелаге жили обыкновенные маори – самая безобидная раса из всех, хотя и они при определенных обстоятельствах склонны повоевать. Но затем архипелагом заинтересовались азиаты, благо от Азии там рукой подать. Возможно, на первых стадиях имело место смешение рас. А может азиаты сразу вырезали все местное население. Так или иначе, сегодня филиппинец – монголоид, но с темной кожей.

Первый белый человек, ступивший на землю архипелага, был португалец по имени Фердинанд Магеллан. За Магелланом прибыли испанцы, посланники того самого отца Дона Карлоса, блондинистого Филиппа Второго. Они назвали архипелаг в его честь, водрузили на пригорке испанский стяг, и приступили к постройке церквей в мавританско-испанском стиле и к разборкам с населением. За три века католичество укрепилось на архипелаге прочно.

Архипелаг то и дело атаковали пираты, в основном китайские, и с ними велась борьба, в основном испанцами, и при этом не только островные гарнизоны, но и славная Армада приходила на помощь колонии. Возможно, китайцы и раньше досаждали архипелагу, и возможно именно поэтому население долгое время охотно мирилось с испанским присутствием, взявшим его, население, под защиту.

Но, поддавшись общей моде, испанские владельцы начали в конце девятнадцатого века производить эксперименты над местными по линии производственной наживы, а население, тоже поддавшись моде, объявило испанцам войну за независимость. Началась страшнейшая пальба в обе стороны. При этом испанцев было в десятки раз меньше, чем филиппинцев, а авиацию еще не изобрели. Тем не менее, испанцы власть удерживали, и даже приступили к частичному геноциду, но тут как раз Америка решила с ними повоевать, и гордые идальго отвлеклись. Филиппинцы взяли тайм-аут и стали следить за событиями из партера. Увидев, что Куба получила с помощью Америки независимость, они решили, что и им будет дано все тоже самое. И ошиблись.