Текст книги "Вариант "И""

Автор книги: Владимир Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Продолжал повсеместно расти терроризм. Чаще всего к нему прибегали наркодельцы. Но не только они! – вещал Изгонов. – Для первого деценния двадцать первого века угроза мировой войны, спровоцированной терроризмом, вовсе не была пустым звуком, напротив. Европа изо всех сил искала союзников, и кое-кто там уже заговорил о каких-то уступках России, в частности об очередной отсрочке выплаты процентов по кредитам.

Были даже начаты переговоры – но без ощутимого успеха. Похоже, в те дни в России стали потихоньку рассчитывать уже на другие вливания. Кстати, если уж о том пошла речь, в Москве, Питере, Новосибирске к тому времени появились отделения банков, о которых еще недавно никто и не слышал.

Банки были не российскими, имелись подозрения, что при их посредстве осуществляется финансирование крупных террористических организаций. И деньги на это шли прежде всего – откуда? С Востока, разумеется…

Товарищи! Попрошу тишины! Господа! Так невозможно!.."

Этот крик был исторгнут из самых глубин изго-новской души, чтобы остановить залп выкриков из зала, который обрушился на докладчика после этого его заявления:

"– Это не доказано! – Клевета, клевета!.. – Вы оскорбляете честных банкиров! – А кто обучал и снабжал террористов, если не ваши политические предки, когда они еще находились у власти?!.

– Тише, господа! Ясно, что он врет, но дадим ему договорить! Он уже саморазоблачается, разве не понятно?.."

На самом деле в вопросе взаимоотношений банков и террористов до сих пор оставалось много загадок.

В целом уже в первом деценнии этого века в России возникли и стали уже определенным образом проявляться пусть еще и не вполне четкие идеи относительно развития страны в ближайшие десятилетия. Изгонов пытался доказать, что их развитию надо положить предел. Мы же полагали иначе.

Нам было совершенно ясно, что при сохранении прежнего положения вещей у России оставался только один путь: с воспоминаниями о былом мировом величии отправляться в лагерь поставщиков сырья и рабочей силы во все отрасли – от фундаментальной науки до укладки асфальта…

…Тут размышления мои снова прервались, потому что недолго пустовавшее место рядом со мной снова оказалось занятым. Вначале я уловил целый комплекс ароматов преуспевающего мужчины: горьковатый запах дорогого лосьона, чуть приторный – дезодоранта, привычный – хорошего табака и вызывающий легкую ностальгию коньячный букет. Все это прекрасно монтировалось с давно знакомым образом несостоявшегося адмирала Игоря Седова.

– Привет четвертой власти, – проговорил он в полный голос, не обращая внимания на слушавших доклад соседей. – Так и думал, что ты где-нибудь здесь тусуешься. У тебя уши не вянут от его болтовни?

– Ну почему же, – сказал я. – Интересно ведь, в каком гробу он собирается похоронить идею монархии.

– Да плевать ему на монархию, на деле они всего лишь против ислама.

Потому что Изгонов пытался как-то договориться с азороссами, но требовал идеологических уступок. Он их идеологии никак не приемлет, а без собственной догматики и популизма его партия – пустое место, полный вакуум…

На нас зашикали: оказывается, мы мешали слушать людям, принимающим все говорившееся всерьез. Были тут, оказывается, и такие.

– Давай выйдем, разомнем кости, а то у тебя, наверное, дейдвуд уже онемел и вал не проворачивается… Поболтаем где-нибудь в буфете, как два разумных человека, – предложил Изя.

Я пожал плечами: в конце концов, почему бы и нет?

– Только застолбим места. Мне еще мое может понадобиться.

Изя наклонился к соседям и грозно предупредил, я же на всякий случай положил на кресло носовой платок. Изя вытащил из кармана небольшой пакетик из оберточной бумаги и бросил на свое место.

– Что там у тебя? – поинтересовался я. – Как бы не увели.

– Пусть попробуют. Ну, пошли.

Мы выбрались в коридор и направились к буфету. По дороге он заговорил. Я ожидал, что Липсис начнет хохмить, но он, как оказалось, был настроен серьезно.

– Я вот тут слушал его – с балкона, пока тебя не обнаружил, – и подумал: что касается позиции Федеральной партии, то давно известно, что сам по себе факт – ничто, зато его интерпретация – все. Я бы сказал даже больше: фактов как таковых вообще не существует, ибо мы с самого начала имеем дело только и исключительно с истолкованиями. – Он усмехнулся. – Даже если событие в миг своего совершения запечатлено на пленку – слишком многое зависит от точки, в которой помещалась камера. Что уж говорить о показаниях свидетелей! Но если это справедливо по отношению к частному случаю, то тем более относится к истории в целом, поскольку здесь количество интерпретаций следует перемножить на число самих событий, верно? Произведение этих чисел и дает нам количество возможных вариантов – во всяком случае, порядок величины. Согласен?

Я кивнул. Я никогда не берусь утверждать, что мои, допустим, истолкования предпочтительнее других, отнюдь; но они – мои, а для меня это значит достаточно много.

– Например, – сказал я, продолжая тему, – насчет хронологии он плетет чушь. Вряд ли кто-либо станет всерьез оспаривать то, что весь полувековой период, начиная с распада СССР и кончая сегодняшним днем, органично разлагается на два этапа. Первому из них – он закончился в начале двадцатых годов – я присвоил название Западного…

– Знаю, – сказал Изя. – Попалась мне как-то на глаза одна из твоих статеек…

Я мог бы обидеться на его пренебрежительный тон, но махнул рукой: обижаться на Изю всегда было бессмысленно.

– Второй период – с двадцатых и до наших дней – я назвал Восточным. То есть именно тогда, в двадцатые годы – точнее, в конце 2024-го, – и свершился крутой поворот, приведший нас в беспокойное, но многообещающее сегодня.

– Ну, – сказал Изя, взяв меня под локоть и буксируя к буфетной стойке, – Западный период, конечно, начался не в девяностых годах прошлого века, это натяжка. Его начало можно датировать почти с таким же успехом и со времен Петра, и даже с Никоновской реформы, поскольку уже Алексей Михайлович, как ты помнишь, поглядывал в сторону солнечного заката со все возраставшим интересом. Я бы не стал также утверждать, что в 2024-м этот период завершился окончательно и бесповоротно.

– Возможно, – согласился я, проглядывая карточку предлагаемых яств, – но давай не будем выходить за пределы нашего времени. При желании можно Западный период отсчитывать с крещения Руси. И по-моему, не важно, когда началась эра, но большое значение имеет, когда и почему она закончилась и какими были этапы, приведшие к ее завершению.

– Ну, тут все ясно, – сказал Липсис, в свою очередь выбирая, что заказать, и одновременно быстрым профессиональным взглядом окидывая помещение. – Суть двадцатых годов: отворот России от Европы. Это ты и сам прекрасно помнишь. Россия всей душой стремилась сочетаться с ней, начиная еще с тех же девяностых; процесс был длительным и отнюдь не прямым, бывали времена, когда казалось, что до вожделенного объединения оставались уже считанные дни. Однако, как сказал поэт – «дни проходят, и годы проходят, и тысячи, тысячи лет». Я уже уехать успел, а до вожделенного соединения дело так и не дошло. Скорее всего весь фокус тут был даже не в каких-то конкретных политических или экономических соображениях или и тех и других, вместе взятых… Пошли, удобный столик освободился. Да убери ты деньги, я пригласил – я и заплачу… Да, не в политике и экономике, а в менталитете, в чисто подсознательном, подкорковом, интуитивном неприятии Европой России, Россией же – Европы.

Мне это из эмиграции было ясно видно, куда яснее, чем изнутри.

Фигурально выражаясь, кошачий мир никак не в состоянии был искренне и бесповоротно включить в свои пределы весьма многочисленную стаю не совершенно одомашненных собак; а наши волкодавы, в свою очередь, никак не могли до конца подавить в себе генетическую реакцию на кошачий облик и запах. Так что улыбки стай при встречах и переговорах слишком часто напоминали оскал. Собакам предлагали, по сути дела ради объединения перестать быть псами. Но даже согласись они, это не помогло бы; можно было, конечно, научиться гулять ночами по крышам, пусть и не испытывая от этого ни малейшего удовольствия, но вот залезать на деревья псы не то что не хотели – они просто не могли. Просто-напросто не так они устроены. Так что, по сути, неприятие было обоюдным.

Изя разлил по бокалам заказанный им венгерский мускат и неожиданно грустно сказал:

Ну, за память об Оле – земля ей пухом…

Мы выпили до дна, кивнув друг другу. Липсис продолжил свои рассуждения:

– Ладно, то, что я говорил, – так сказать, принципиальные положения.

Практически же Северо-Атлантический блок медленно, но уверенно, как ползут материки, подползал к российским пределам, и это неизбежно заставляло шерсть на собачьих загривках угрожающе щетиниться.

Экономического альянса не происходило, поскольку Россия все менее хотела продавать сырье, а Запад не желал покупать российскую продукцию и вовсе не собирался вкладывать деньги в осовременивание российской промышленности, опасаясь конкуренции. Политически Россия не смогла предотвратить в конце десятых годов украинско-польскую войну – так же как в девяностых не смогла сколько-нибудь успешно повлиять на балканские со бытия. Разве не так?

– Ну, тут не надо особенно винить русскую дипломатию, – сказал я. – Украине необходимо бы воевать, потому что это оставалось единственным спс собом предотвратить распад страны на Восточную и Западную Украину и Новороссию.

– Хохлы все время балансировали на пороге НАТО по принципу «и хочется, и колется», чтобы все расходы взяли на себя будущие союзники. Америка же не соглашалась. Мне в Хайфе один старик рассказывал как-то о тех переговорах, когда им в субсидиях было напрочь отказано. Не по политическим соображениям. Просто в тот момент в Штатах шла очередная волна изоляционизма, и они стали критически рассматривать свои отношения с НАТО; а Германии и Франции Украина была не очень-то по вкусу.

Согласись, просто какие-то мастера парадоксов эти киевские орлы. Надо же додуматься: путем локальной войны убедить Запад, что дешевле иметь Украину в составе НАТО, чем вне ее. Решающим же толчком оказались, по-видимому, исходившие от низов требования референдума о воссоединении с Россией. Умные люди там ведь предвидели уже или угадывали, куда Россия пойдет, а их это пугало. Война – последний путь ко внутреннему миру.

Воевать же можно было лишь с Польшей, так и не вступившей в НАТО из-за своих коммунистических заскоков. Не с Россией же, на самом деле, было ввязываться в серьезную драку. Она-то успела к тому времени поставить наконец армию на ноги. И как ни заманчиво казалось начертать на прапорах традиционные антимоскальские лозунги, у украинской военной партии хватило розуму воздержаться от этого. Задирать Белоруссию было то же самое, что лезть на Россию. Тягаться с Румынской конфедерацией было заманчиво, но политически неприемлемо. У румын тогда с Объединенной Европой началось явное сближение. Можно было затеять свару с Болгарией, но не из-за чего. Оставалась Польша. Тут все вроде бы находилось на месте: и исторические предпосылки в национальном сознании, застрявшие со времен Богдана Хмельницкого, и серьезный уровень противника – а первая в истории незалежной Украины война обязательно должна была быть значительной, чтобы не получилось, что от государства ожидали великих дел, а оно чижика съело; и, наконец, нигде вслух не высказанное, но, несомненно, существовавшее согласие противной стороны на такую войну, поскольку идея «державы от моря до моря» а Речи Посполитой не умерла. И если кто-то готов был предоставить возможность для реализации этой идеи, то согласие общества гарантировалось. Некоторою время казалось, что возможен мирный путь удовле творения желаний обеих сторон. Но требования оказапись взаимно неприемлемыми, и оставалось только хвататься за сабли.

Как эта война завершилась, известно: формально – по нулям, но Польша практически ничего не проиграла в отличие от Украины.

Я кивнул. Изя излагал прописные истины по поводу этой последней в Европе войны.

– Война эта началась не вдруг, – говорил Изя, очищая мандарин, – и Европа ожидала от России усилий по ее предотвращению; тем не менее Россия помочь делу не смогла. Многие, правда, у нас считали, что не больно-то и старалась, поскольку в результате этого конфликта решился наконец вечно больной крымский вопрос: надо же было там как-то обеспечить безопасность и защитить всякого рода интерес русскоязычного населения…

На какое-то время я перестал его слышать. Полузакрыв глаза, потягивал вино, думая о том же, о чем говорил он, но – иначе.

Да, Россия таким путем утратила еще частицу своего авторитета в Европе (к тому времени и так не Бог весть какого) и, естественно, на это обиделась.

В ту пору в постсоветской истории завершился уже период, о котором я иногда вспоминаю как о поре паханства и который с таким же успехом можно назвать порой суматошного беспамятства. Беспамятства – потому что развитие событий того времени очень во многом повторяло дела самого начала двадцатого века – после так называемой Февральской револю ции.

Никто не понимал, что внутриполитические игры хороши тогда, когда экономика страны, ее обширное хозяйство находятся в нормальном состоянии и не служат мячом, по которому все команды лупят ногами лишь в своих интересах. Люди по наивности своей полагали, что идут по тому же пути, по которому прежде прошло американское общество, где тоже были свои богачи, свои нищие и свои контрасты. Однако рассуждавшие так упускали из виду одно обстоятельство. А именно: в Штатах богатства создавались, по сути дела, на пустом месте, и чтобы лучше жить, нужно было производить ценности, то есть заниматься именно производством. В Штатах никто не пришел на готовое, и общество это – при всех его недостатках – изначально было обществом созидателей. В России же к тому времени, о котором я сейчас раздумывал, немалые ценности были уже созданы общественным трудом, и в последнее десятилетие двадцатого века речь шла не о создании, но лишь о распределении уже созданного. Безусловно, такая задача выдвинула на первый план совершенно других людей, чем созидатели, а именно – воров и спекулянтов, понимая эти слова достаточно широко. И богатства возникали не на производстве, а на перепродаже, на выкачивании средств из бюджета и кармана обывателя, на биржевой игре. Все это не увеличивало национального богатства, зато помогало созданию богатств индивидуальных – но не коренящихся в почве страны, а катающихся по поверхности и в конце концов выкатывающихся за пределы России.

Государство же заботилось в первую очередь об укреплении самого себя – то есть государственного аппарата и в какой-то степени тех сил, на которые аппарат этот не может не опираться. Но никак не рядового гражданина – вопреки множеству лозунгов, провозглашавших прямо противоположное.

Это привело, естественно, к невозможности всерьез и надолго справиться с инфляцией; к массовой безработице; к отчаянию, вызванному ощущением безвыходности. В общем, картина свидетельствовал только о том, что безудержная демократия (вернее, те, что под нею понималось) в пору экономического кризиса и отсутствия разумного и опробованного временем законодательства способна привести лишь к диктатуре. Но не к той достаточно цивилизованной дик татуре, которая наступила при Первом Генералитете, а к анонимной диктатуре чиновничества, где никто не несет личной ответственности ни за что. Именно такая и существовала в России до самого конца века.

– Эй, – окликнул меня Изя. – Ты что, не выспался? Не столько мы выпили, чтобы отключаться за столиком.

Я взглянул на часы. Ого! Пока я дремотно размышлял, зал буфета успел уже заполниться.

– Перерыв объявили, – сказал Изя. – Ты что, не слышал? Этак ты все сенсации проспишь, журналис Слушай: может, давай заодно и пообедаем – всерьез, как полагается?

– Нет, – сказал я. – Приятного тебе аппетит; а у меня дела.

– Тогда я поеду, – сказал он. – Здесь мне делать нечего. Ты вернешься в зал?

– Надо полагать, – сказал я.

– Тогда забери то, что я там оставил на стуле.

– Что, выслать тебе заказной бандеролью?

Изя не улыбнулся:

– Это тебе и предназначалось. Посмотришь на досуге. Тот парень, что мечтал тебя подстрелить у посольства, – он меченый теперь. Поймать его не смогли – скользкий подонок, – но маковое зернышко него всадили, так что теперь оно циркулирует по его большим и малым кругам кровообращения… А я тебе оставляю индикатор. Если твой приятель окажетеся вблизи… Усек? Всех благ!

– Пока! – сказал я, пытаясь вспомнить, что же за мысль проскользнула у меня в голове в тот миг, когда Изя своими словами прервал ее.

Мне ни есть, ни пить не хотелось еще – распорядок работы совещания не совпадал с моим личным режимом, – и я решил прогуляться, выйти из театра и выкурить сигарету на свежем воздухе. Курю я редко, благодаря чему это занятие временами приносит совершенно неожиданные результаты. Вот и сейчас: если бы я не захотел курить, то не вышел бы из помещения в весеннюю промозглость; а не выйди я – и не увидал бы Натальи, которая, успев уже продрогнуть, переминалась с ноги на ногу около подъезда.

Я увидел ее прежде, чем она меня; первым движением было – стремглав броситься к ней. Однако на полпути я взял себя в руки, и когда она обратила наконец взгляд в мою сторону, я уже шел неторопливо, достойно, нацепив на физиономию строгое выражение. Впрочем, мне сразу показалось, что в мою строгость она ничуть не поверила. У женщин вообще интуиция развита куда сильнее, чем у нас. Мы – пол мыслящий, они – чувствующий.

Иначе и те, и другие неполноценны. Во всяком случае, я всю жизнь так думал.

– Опаздываете, – сказал я, стараясь, чтобы в голосе прозвучала укоризна.

Хотя это, по-моему, получилось неубедительно. – У вас такой принцип? Или досадная случайность?

Наталья же вместо того, чтобы покраснеть, ощетинилась.

– Святое право женщины – опоздать на пятнадцать минут, – ответила она. А я не успела на каких-нибудь десять минут. Но вас уже не было. А они (она указала в сторону охранников) меня не пропустили. Вы ведь не предупредили тут никого…

Прелестно. Значит, я еще и виноват. О женщины! Кто это сказал? Кажется, Вильям Шекспир. Впрочем Наталья была права: мне следовало предупредить охрану. Беда в том, что я просто не верил, что она придет. А она взяла и пришла. Я обнял ее за плечи.

– Бедный мой человек, простите ради Бога. Ну-ка пойдемте побыстрее. Вам сейчас просто необходимо выпить чего-нибудь горячительного. Или хотя бы просто горячего.

Она шмыгнула носом, поняв, что я признал свою вину и на этом ей можно удовлетвориться.

– Мой секретарь, – сказал я маячившему в дверях амбалу, и он равнодушно кивнул. Но при этом, однако, не преминул огладить профессиональным жестом ее желтую синтетическую ветровку в поисках недозволенных предметов. Меня это почему-то рассердило, хотя я прекрасно понимал, что охранник выполняет свои обязанности.

Оказавшись в гардеробе, я сдал ее ветровку, и мы вошли в буфет.

Первая атака проголодавшихся уже схлынула, так что мне без труда удалось усадить Наталью за столик и взять ей горячий кофе с пирожными – от более существенного она отказалась. Пока молодая женщина отогревалась и приходила в себя, я внимательно оглядывался, почувствовав себя на работе. Сейчас самое время было войти в контакт с кем-нибудь из перечисленных в моем списке людей и если не сразу взять интервью хоть у одного из них, то, во всяком случае, договориться о встрече в более пригодной для этого обстановке. Никого, однако, заметно не было; надо полагать, для президиума, по нашей старой традиции, оргкомитет организовал отдельный буфет. Можно было бы, конечно, попробовать прорваться туда, но не хотелось оставлять Наталью одну, и я продолжал рассматривать публику, пока взгляд мой не наткнулся на уже знакомый по фотографии облик. Я без труда опознал пышную шевелюру, хотя и, если приглядеться, начинавшую редеть, крупный породистый нос, не очень сочетавшийся с тонкими губами и острым подбородком. Бретонский, историк и в какой-то степени мастер политического прогноза. Что же, заказ мною уже получен, обстановка и без него заставляла торопиться, значит – надо брать его на абордаж…

Политический мыслитель оживленно разговаривал с тремя женщинами среднего возраста, но мне показалось, что делал он это скорее по обязанности, для поддержания имиджа дамского угодника, а не ради удовольствия. Профессор, подумал я, наверняка привык размышлять и беседовать в уютной обстановке кабинета или, еще лучше, гостиной с избранным обществом; так что здесь расшевелить его будет непросто. Однако… Тут же у меня созрел простенький план, и я наклонился к Наталье:

– Ну как – отогрелись немножко?

Она кивнула.

– Конечно. Большое спасибо…

– Как…– я на миг запнулся, – с мамой? Помощь нужна?

Она покачала головой:

– Нет. Там делают все, что нужно.

– Когда похороны?

– Завтра. В одиннадцать. На Востряковском. Вы придете?

Я еще не знал, смогу ли, и ответил неопределенно:

– Постараюсь.

И сразу же перешел к делу:

– Итак, вы работаете у меня, как и договаривались.

– Мне казалось, что мы еще…

– Подробности письмом. А сейчас посмотрите туда. Видите – три упитанные пчелки и между ними – майский роз, несколько уже привядший…

– Это длинный, с бабочкой?

– Попадание.

– По-моему, он старается от них отделаться – не обидно, но настойчиво.

– У вас снайперское зрение. Так вот, две секунды вам, чтобы почувствовать себя на работе.

– Тут, сейчас?

– Пора отрабатывать пирожные. Ваша задача: сделать так, чтобы он заговорил с вами и на несколько минут отложил мысль о возвращении в закрытый для простонародья буфет. Я не спрашиваю, сможете ли вы.

Сможете.

Наталья лишь дернула плечиком.

– Такую работу я выполняю только сдельно.

– Принято.

– Проторгуетесь, – предупредила она, уже вставая.

Мне нужно было, чтобы она его задержала и чтобы за выигранные несколько секунд я успел настроить пишущую аппаратуру, которая была при мне, еще не готовая к действию. Я вытащил из кармана бумажник, как бы подсчитывая мои ресурсы; на самом же деле я вставил новую кассету и переключил режим на ближний прием. Одновременно я наблюдал за действиями Наташи.

Она пересекала буфетный зал, помахивая сумочкой на длинном ремешке, двигалась по дуге и в результате, как бы совершенно случайно, оказалась рядом с четырьмя собеседниками. Точное движение – сумочка слегка задела ногу Бретонского – виноватая улыбка и ее шевелящиеся губы – ряд волшебных изменений лица мыслителя – боевая стойке трех дам – несколько слов Наташи, обращенных к ним, – и дамы мгновенно дематериализовались. Я мысленно поаплодировал, уже готовый к дальнейшим действиям. Без того сутуловатая фигура Бретонского изобразила и вовсе вопросительный знак – так изогнулся он, склоняясь к девице, губы его разъехались, и лицо на миг сделалось совершенно похожим на одного из славных комиков кино прошлого столетия Джорджа Формби, известного под характеристикой «Лошадиная морда с зубами в виде надгробных камней». Был еще один похожий на него актер – француз Фернандель. Но зубы у Бретонского были, пожалуй, повыразительнее, чем у тех обоих. Я испугался, как бы он не загрыз бедную девочку тут же на месте, встал и двинулся к ним – еще и потому, кстати, что пришла пора вступать в игру мне.

Слух у меня, конечно, похуже, чем у моей аппаратуры. И к мгновению, когда я оказался достаточно близко, чтобы разбирать слова, мыслитель успел уже наговорить на магнитофон, надо полагать, черт знает сколько и чего. Хотя для дела эта беседа с дамой вряд ли пригодится… Сейчас настал миг моего комического выхода. Я синтезировал на физиономии классическое выражение оскорбленного достоинства и подступил к ним. Как назло, именно в эти мгновения меня стал разбирать смех – не ко времени вспомнилась строчка из старой полублатной песенки про пивную на Дерибасовской: «Он подошел к нему походкой пеликана…» Именно так выглядел я, надвигаясь на них. Бретонский кожей ощутил что-то неладное, стрельнул глазами в меня, и его сразу же шатнуло уйти. Но тут Наталья как бы случайно придержала его за рукав, и он не сдвинулся с места.

Честное слово, если бы мы неделю репетировали, нам не удалось бы сыграть лучше. Я остановился, выразительно откинув голову.

– Э-э… – начал было Бретонский.

– Наталья! – В моем тоне слышались и упрек, и агрессия. – Сколько раз я просил тебя не заводить случайных и сомнительных знакомств!

– Но, пардон… – попробовал возмутиться Бретонский.

– Но, Виталий… – начала оправдываться моя спутница. – Я случайно задела господина сумочкой и тут же извинилась. А он сказал…

– Догадываюсь, что сказал этот господин, если ты так покраснела! – Я перенес на него уничтожающий взгляд.

– А вы, милостивый государь! (Я добавил немного немецкого акцента.) Пользуясь беззащитностью молодой хрупкой женщины, вы…

Я чуть повысил громкость, и люди по соседстьу начали уже с живым интересом оглядываться.

– В столь торжественный, я бы сказал – эпохальный день в истории вашей страны… вы, mein Ней, позволяете себе…

Тут я сделал паузу, чтобы дать ему возможность воспользоваться его голосовыми данными.

– Простите, милостивый государь, но я не позвс лил себе по отношению к вашей дочери ничего такого что могло бы вызвать…

– Verdammt! Эта дама приходится мне вовсе не дочерью!

Он совсем смешался. Бывает смешно и жалко наблюдать, как теряются интеллигенты в довольно простых ситуациях.

– Тысяча извинений, но я и в самом деле… Впрочем, понять его испуг можно было без труда. Примитивный скандал, в котором как-то замешана женщина, во время действительно исторического события для одного из главных участников действа может оказаться роковым.

– Нет, я этого так не оставлю!.. Как вы посмели?.. – продолжал я наседать.

– Ради Бога – только не так громко… Не про изошло же ничего такого…

Пожалуйста, отойдемте в сторонку, я вам все объясню…

На моем лице была выбита прямо-таки вавилонской клинописью крайняя неохота прислушиваться к его оправданиям, и я изобразил сильную внутреннюю дорьбу, что должна была сейчас кипеть во мне. Наталья с выражением совершенной невинности на прелестном лице переводила взгляд с одного психа на другого и разве что не разводила руками от изумления и тут я позволил себе поддаться на уговоры:

– Ну хорошо… хотя не знаю, что вы можете мне сказать.

– Вот там, в глубине, пустой столик…

Бедняга – он готов был потратиться на угощение. Я, как бы все еще колеблясь, медленно кивнул, в душе страстно желая лишь одного: чтобы перерыв не кончался как можно дольше.

Мы подошли и уселись. Вообще тут за столиками не обслуживали, но его, видимо, знали; подошел официант. Бретонский заказал:

– Бутылку шампанского… и? – Он взглянул вопросительно.

Мне стало и впрямь жалко его, хотя жалость вообще-то не относится к моим профессиональным качествам: в нашей работе она бывает вредной. Я имею в виду журналистику.

– Ну, пару персиков, может быть…

В его глазах блеснуло облегчение: наверное, он ожидал, что я закажу черную икру – но я ее не люблю, а если и ем, то уж не под шампанское.

Наталья заявила голоском балованной девицы:

– Мороженое с шоколадом и клубничным вареньем…

Бретонский кивнул, и официант отправился исполнять. Возникшую паузу Бретонский хотел было использовать для объяснений и извинений, но я гневно зыркнул на него, и он захлопнул пасть. Я печенками чувствовал, как истекают последние минуты перерыва, но тут принесли заказ, официант откупорил и разлил по бокалам. Пена вздыбилась, иллюзорная и преходящая, как и все прекрасное в сей юдоли слез.

– Итак, за знакомство, – провозгласил он, подняв бокал. – Моя фамилия Бретонский. Доктор исторических наук, к вашим услугам. Присутствую здесь как представитель партии азороссов и, вероятно, содокладчик по основному вопросу повестки дня.

На женщину это имя не произвело никакого в чатления, но она послушно протянула свой бокал чистый, нежный звон райских колокольчиков треннул над столиком. Два бокала застыли, ожидая моего движения.

Я был уже готов. Мне предстояло сейчас без запинок, никак не сфальшивив, сыграть достаточно сложную гамму мыслей и чувств. Я так и сделал.

Недоверие, словно бы сомнение в исправности своих органов слуха – удивление крещендо – полное изумление – почтение, стремящееся к бесконечности, – смущение – глубокое смущение – сожаление – раскаяние…

Я даже позволил себе покраснеть.

– Простите… вы сказали?..

Ого, это уже совсем другой голос:

– Бре-тон-ский!

Во мне какой-то пакостник грубо, по-извозчицки смеялся: гы! гы! гы! Но колебания воздуха донесло адресата совершенно другое:

– Доктор юридических и исторических на профессор Бретонский? Тот самый?

Знаменитый? Неужели…

Иногда не знаешь, на что клюнет рыба. Наживка же для человека всегда срабатывает без осечки.

– Н-нууу… – Он тянул эти два звука бесконечно долго, словно фокусник, извлекающий из кармана цветную ленту. У него были объемистые легкие, и возл в них хватило не менее чем на полминуты. – Я не уверен, что такое определение мною целиком заслужено…

Да был он уверен, был! Не найти другого человека во вселенной, столь же убежденного в собственн знаменитости.

…но действительно пользуюсь некоторой известностью – во всяком случае, среди людей, занятых проблемами как прошлого, так и будущего; это так, да смею ли поинтересоваться, с кем имею честь?

Давай-давай, удовлетворяй свое любопытство. Хотя оно и является грехом.

Однако же сказано в суре «Весть»: «О чем они расспрашивают друг друга?»

И ниже, в айяте четвертом: «Но нет, они узнают».

Я потупился, как бы стыдясь того, что мое ничтожное имя прозвучит сейчас по соседству с его – звонким, увенчанным славою.

– Уверен, что вы никогда обо мне не слышали… Я Вебер, точнее – фон Вебер (специально для того, чтобы он внутренне усмехнулся моему скудному честолюбию), московский корреспондент германского журнала…

Он снизошел до сочувственной улыбки:

– Фон Вебер? Каюсь, не читал. Но непременно… если дадите мне такую возможность…

Врет, конечно. Единственное, что он прочитал бы в моем журнале, – это хвалебная статья о нем. Сейчас он уже зацепился за мыслишку, что такая статья может и на самом деле появиться – если он окажется ко мне достаточно благосклонным.

– О, разумеется, с удовольствием доставлю вам… Ах да, простите. Это Fraulein Natascha, моя секретарша…

Наталья, служи она на флоте, могла бы получать награды и краткосрочные отпуска за успехи в скорострельности и точности в глазной стрельбе.

Взгляд – накрытие, огонь на уничтожение. У Бретонского были уже полные трюмы воды, но он воображал, что уверенно держится на плаву.