Текст книги "Коварный камень изумруд"

Автор книги: Владимир Дегтярев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава двадцать восьмая

Александр Дмитрии Егоров, подведённый Одноглазым к трактирной стойке, водки не попросил. А попросил себе чаю горячего с ложкой рома. На Ирбитской ярмарке этот напиток называли отчего-то «пуншик», и стоил он страшно дорого. Ведь только бутылка ямайского рома, неизвестно как попадающая на сибирскую ярмарку якобы с той, американской стороны земли, стоила в трактире пятнадцать рублей! Шесть дойных коров! Стакан же пуншика, что есть простой чай с малой ложкой рома, стоил здесь рубль серебром, и пили его только очень уважаемые люди и воры!

Колька Шпора с натугой поднял на стол кожаный мешок с могильной добычей, опрокинул. На тяжёлые плахи стола с грохотом вывалились золотые литые «болваны», изображающие зверей и что-то среднее между зверями и людьми; золотые ножи, изготовленные именно для могилы, ибо ими и хлеба не порежешь; золотые наконечники стрел, как боевые, так и на зверя и на птицу; золотые пластины, что клепаются на кожаные нагрудники; золотая цепь грубой работы, но цепь, клёпаная в круг, нашейная, а на той цепи висело изображение дракона с оленьими рогами.

У купчины Провоторова при виде каждой фигуры тряслась нижняя губа. Колька Шпора торжествовал. Последний мешок он поднял не так тяжело, даже легко. Но прежде чем вывалить содержимое на стол, сказал Провоторову:

– Перекрестись. На случай...

Купчина перекрестился. Колька Шпора, пьяно подмигивая купчине, начал медленно расшнуровывать второй кожаный мешок.

* * *

Одноглазый всё так же сторожил Александра Дмитрича Егорова у стойки. Тот заказал себе второй «пуншик», а Одноглазому заказал ковшик водки.

– От, барин, от же тебе спасибо, – шепнул Одноглазый. – А то я с утра исхожу похмельной лихоломкой, а хоть бы кто...

Целовальник по широченной стоечной доске толкнул в их сторону деревянную миску с кусками холодца, сильно мазаного хреном. Одноглазый в три глотка выхлебнул ковш водки, прямо ладонью, в два приёма опростал миску с холодцом. Тут же покраснел рожей, наклонился к Егорову и тишком шепнул:

– Ты, барин, окромя золота, моему хозяину ничего не предлагай. У него всё есть... Будет ему от тебя золото, будет тебе уважение...

– Повторишь? – осведомился у Одноглазого Егоров.

– Не, барин! Как можно! Я сейчас на службе! Караулю вот тебя. Нет, нельзя.

Но Егоров уже кивнул целовальнику и второй ковш водки, опять же с миской холодца, подъехал прямо под руки Одноглазого.

– Ладно, ещё по единой, и – всё!

* * *

А в «светлом углу», под иконостасом, купчина Провоторов, выпучив глаза, со страхом смотрел на скелетик ребёнка. Которому по смерти его и года не исполнилось. И скелетик тот полностью заливало золото, каждую косточку, будь то рёбрышко или мизинчик. Только там, где личико, светилась белая кость с дырками глазниц и ноздрей. Жуткое изделие...

И купчина всё крестился и крестился.

Потом прошептал:

– Зачем так?

Колька Шпора довольно ухмыльнулся, сказал:

– Не ведаю. Всё, что тут видишь золотого, взято нами из одного кургана на Ук Оке. И за тот курган, нами разваленный, гонялись инородцы за моей ватагой почти половину года. Еле ушли, а троих наших и оставили там. Но богатый же курган! Не всё мы там пошарпали! Не всё! Эх!

Купчина Провоторов врезал кулаком по столу:

– Я тебя вопрошаю: зачем кости-то невинного младенца золотом мазать?

– Скудова я знаю? – прошипел в лицо купцу Колька. – Иди за Енисей да сам у инородцев и спроси. То ему золото подай, то – зачем кости золотые?

Колька Шпора, конечно, знал, что у купчины Провоторова дети рождались. Да вот в таком же «золотом» возрасте и помирали. Четверо детей так померло, и купчина жену свою, Матрёну, за то и примучил. Померла баба перед прошлой ярмаркой. От побоев мужа пастушьим бичом и померла. Бывает. Неужели купец сейчас эти кости, что залиты чуть ли не двадцатью фунтами золота, себе не возьмёт? А ежели Провоторов не возьмёт, кому тогда нести золотого младенца? Дурак же, а! Выплавить надобно было золото с кости, кости выбросить, или прикопать у кладбищенской ограды. А золото с костей нести купцу. Да ведь времени не имелось. Позавчера только что пришли из бугровального набега, не отмылись как следует от могильного тлена, не отмолились, как положено... Когда тут плавить золото? Да и где? Прознают местные шишиги, значит, прознает губернатор Сибири, тогда самого Кольку в огонь посадят и у самого кости выплавят!

– Не хошь – не бери!

Колька Шпора принялся заталкивать золотой скелетик младенца в кожаный мешок.

Провоторов больно ухватил Кольку за руку, повернулся в сторону кабацкой стойки, крикнул:

– Эй, купец столичный! Подь-ка сюды!

Александр Дмитрии сделал скучное лицо, оттолкнул пьяную руку Одноглазого, и прошёл в «светлый угол». Увидел сначала стол, заваленный золотым да серебряным добром, увидел злую рожу атамана бугровщиков и смятое, почти плачущее лицо купчины Провоторова.

Представился:

– Александр Дмитрии Егоров, ваше степенство. Петербургский купец второй гильдии. Имею при себе рекомендательное письмо вашего исповедальника, святого отца Словцова Петра Андреевича. – Егоров вынул наружу письмо, протянул купцу. – Он, Пётр Андреевич, сейчас изволит быть в Валаамском монастыре для более христианского приближения своими молитвами к нашему Богу. Ну и для полного моления за процветание ваше в пределах сибирских. Чтите письмо!

– Обожди с письмом! – прохрипел купчина Провоторов. – Ты вот на это чудо глянь!

Он ухватился за золотую ножку скелета ребёнка, до половины уже упрятанного в кожаный кошель. И вытянул весь золотой скелетик наружу.

Колька Шпора отчётливо выругался сибирским каторжным словом.

– Это как мне понимать, а? – В голос говорил купчина Провоторов. – Предлагает мне этот вор кости младенца, залитые в золото! А младенец, по нашему христианскому обряду, есть лицо невинное, безгрешное! Его бы в землю схоронить, так нет – в золото его упрятали! Что делать мне, православному, ты скажи. Тем паче раз являешься ко мне от моего исповедника, Петра Андреевича Словцова!

– Младенец сей не нашего народу, он иноверец! – ввязался Колька Шпора.

– Изыди! – немедленно рявкнул Провоторов. – Иди вон, выпей пока за мой счёт хоть рому. Не понимаешь ничего, вор, в христианской вере, так жди, пока умные люди решение решат! Иди, чего сидишь? Боишься, что сопру у тебя чего?

Колька Шпора поднялся из-за стола, вышел в залу и присел на скамью у стойки. Но повернулся от стойки и глядел на затылки людей, оставшихся в «светлом углу». Затылки купца Провоторова и чужого здесь петербургского человека хорошо виднелись из-за перегородки. Целовальник, пряча довольство в широченную бороду, поставил перед Колькой бутылку рома и стакан.

– Вопрос-то в чём, ваше степенство Илья Никифорыч? – осведомился Егоров.

– А в том вопрос, что инородцы залили золотом своего, видать помершего от болезни, прынца али цесаревича. Не знаю я ихних званий. Простого младенца бы завернули в кусок кожи, подвесили на дерево и шабаш. А мне золото нужно. Позарез! Но не сдирать же теперь золото с костей невинной души, а? Или можно содрать? Вот в чём вопрос!

– На вопрос сей я вам, Илья Никифорыч, отвечу по совести и в пределах нашего христианского учения. Только сначала давайте решим по письму к вам обо мне Петра Андреевича. Он просит, чтобы вы взяли меня к себе хоть приказчиком, для более широкой моей практики в торговом деле. А потом бы отправили меня в Америку, тоже для получения более совершенного торгового образования. Ежели эту просьбу Петра Андреевича примете, так я уж вам постараюсь. Я вам любую задачу разрешу – хоть по закону нашему, хоть помимо его. Так как?

Глаза у купчины Провоторова сделались сразу волчьими. И даже слёзы в них пропали. Он мотнул головой, развернул письмо Словцова и стал читать. Читал долго. Колька Шпора до того обнаглел, что с бутылкой рома в одной руке да с оловянным стаканом в другой подошёл к загородке и оперся о притолоку проёма в «светлый угол».

За окнами трактира ирбитская ярмарка медленно наливалась праздником первого дня открытия. Уже горланили где-то в ситцевом ряду похабную песню, мимо трактира скакали конники, собираясь на «пробежное поле» для показа своих коней, кто-то упрямо рвался в главный трактир и пьяно материл купца Провоторова. Того пьяного матерщинника били, били купцовы охранники, а он никак не хотел угомониться.

Наконец, Провоторов письмо прочитал, сложил, сунул в свою лиловую жилетку, поморщился на скелетик младенца, сказал:

– Ну, просьбу Петра Андреевича, конечно, уважу. Однако ведь за обучение платят, столичный ты купец! Так?

– О плате столкуемся, раз ты согласный на моё учение, – торопливее, чем надо, ответил Егоров. – Давай теперь с этим казусом покончим, потом окончательно сговоримся со мной!

– Шпора! – проорал Провоторов. – Подь к нам!

– А вот он я! – откликнулся Колька Шпора, выходя из-за столба «светлого угла» и садясь на свое место. При этом он успел, незаметно от купчины, показать Егорову свой нож.

Егоров шевельнул скулами, наклонился над столом и кивнул вору глянуть вниз. Тот заглянул под стол. Ему в лоб глядело дуло армейского пистоля.

– Не хвались, вор, идучи на рать, – весело сказал русскую присказку Егоров. – Хвались, идучи с рати!

– Ну, чего мне при хозяине этого... золотого идолища посоветуешь? – Провоторов насторожился, кажись, чего-то понял в плохом настроении за столом. – Давай своё решение, купец столичный! И покончим!

– А решение твоё такое. – Егоров подмигнул ошарашенному Кольке. – Пусть завернёт скелетик в кожаный кошель да взвешивает так, прямо в кошле.

– Безмен татарский сюда! – проорал купчина.

Целовальник повесил на столб старинные рычажные весы с одной чашкой и стоял тут же, держа в подоле фартука круглые прорезные с боку гирьки разного весу.

Кошель кожаный со скелетиком младенца, залитым в золото, вытянул аж на двадцать с половиной фунтов.

– Так! – протянул Егоров. – Будем считать, что сам кошель весит фунт да кости... детские – ещё два фунта. Итого чистого золота здесь на шестнадцать с половиной фунтов!

– Да я тебе сейчас... – вскочил со скамьи Колька Шпора.

– Сиди тихо, балбес, – военным приказным голосом проскрипел Егоров. – У сибирского губернатора есть закон, который запрещает грабить иноверцев и оскорблять их чувства веры. За то каторга бессрочная!

– Взвесь всё остальное золото! – тоже шипящим голосом приказал целовальнику Провоторов. – Да быстро. Мне молва про этого чёртова младенца жизни не даст. Давай!

Остального золота вышло в полном весе на сто тридцать пять фунтов. К серебру да к меди и бронзе Провоторов даже не прикоснулся.

– Договор какой у нас был? – повернулся Провоторов к Кольке Шпоре. – Я покупаю твой хабар по сорок рублей за фунт, или как? Или станем на золотники мерить?

Колька, уже много хлебнувший рому, сразу замаялся, закрутил шеей. В Сибири бугровальное золото завсегда шло по полтиннику серебром за золотник. При таком весе получалось, что купчина Провоторов грабит шайку бугровщиков на десять рублей с каждого фунта жёлтого жира! То бишь золота! Это быстро посчитал и Александр Егоров. И, конечно, учитывал при расчёте свой сверхдоход и купчина Провоторов.

– Всего чистого золота завешено мною на сто пятьдесят один с половиной фунт, – доложил кабацкий целовальник. – А ежели на золотники вешать, так мы до зимы не перевешаем. Да и таких мизгирных гирек у меня нет.

А вот атаман шайки пограбёжников Колька Шпора про фунт веса ещё понимал, а золотники ему мало доходили. Он кинул фуражкой об пол и проорал:

– Гуляй, Сибирь, под русский фунт!

Купчина Провоторов тотчас свистнул в сторону входной двери варнацким посвистом. Тут же Одноглазый, стараясь не шататься, да второй охранник купца стали таскать в «светлый угол» кожаные мешки. В них радостно подзвякивали серебряные рубли. Мешков принесли сорок штук. Махнув охране убираться, Провоторов сообщил:

– В мешках, Колька, по сто рублей серебром. А я тебе должен...

– Шесть тысяч и сорок рублёв! – тут же посчитал целовальник.

Колька пьяно замахал руками, взвился голосом:

– В мешках твоих, значит, четыре тысячи рублёв? А как же остатный расчёт? Как же ещё две тысячи рублёв серебром и к ним ещё сорок Рублёв? Они – где? Ведь договорились ещё «на берегу», что расчет будет сразу и сполна!

– А я тебя должен дожидаться? – взбесился и купчина. – Договор был принести золото ещё по зиме, а ты когда принёс? Через половину года! Почитай летом! Я так долго деньги не могу держать. Деньги, они крутиться любят! Теперь ты жди!

Назревало нечто серьёзное. В двери и в раскрытые окна кабака стали заглядывать злые, заждавшиеся гульбы рожи бугровщиков.

Целовальник передвинул по поясу поближе к руке длинный мясницкий нож.

– А здесь про вексель кто-нибудь слышал, ну в Сибири? – спросил Егоров, взводя курок и второго пистоля. Щелчок получился громкий. – Так вот, Илья Никифорыч, ты сейчас на остаток суммы отпиши Кольке долговую расписку. Я как гарант подпишу, да вот и целовальник подпишет.

Услышав непонятные слова «вексель, гарант», Колька Шпора решил под пьяную голову, что его нагло обманывают. И купец Провоторов обманывает, и этот столичный хлыщ, как-то странно и вовремя подвернувшийся под расчёт.

Колька вытащил тесак и воткнул его с громким свистом в стол. Тут же треснуло дорогущее стекло в окне трактира. С улицы заорали Колькины ватажники, мелькнули топоры.

Егоров мельком глянул на купчину Провоторова и достал оба взведенных военных пистоля. Положил их на стол, себе под руки.

– Теперь, Илья Никифорыч, пора бы тебе пойти к стойке да освежиться, – сказал Егоров прямо в малюсенькие глаза Провоторова. – Мы тут сейчас договоримся. Это я, ваше степенство, тебе обещаю.

Глава двадцать девятая

Договорились и правда быстро. Четыре тысячи рублей серебром Колька Шпора получает сразу. Остаток в сумме две тысячи и сорок рублей оформился на бумаге под три подписи, как долг бугровщику трактирного целовальника с прозвищем Хват. Фамилия купчины Провоторова нигде не мелькала, да слово «золото» тоже не писалось. Писалось просто – «жир». Ибо золото – дело государственное, за один золотник можно пойти на каторгу при немце-губернаторе.

Целовальник, заместо Ильи Никифоровича Провоторова, обязался под своеручную роспись ежемесячно платить Кольке по пять сотен рублей за некие «товары жира». Ну а тобольский купец Провоторов по устному своему слову обязался целовальнику на те же пятьсот рублей в месяц некие товары поставлять. Тот же ямайский ром, или тибетский жуткий и жидкий напиток с англицким названием «спирт». Согласно устному требованию целовальника. На ямайском роме да на тибетском молочном спирте тот целовальник имел значительный приварок к русской водке.

Всё это расписал на бумаге и пояснил словесно Александр Дмитриевич.

Колька Шпора, ещё раз глянув на пистолеты столичного гада (в него стреляли казаки, он укус пули своим телом долго помнил), сунул расписочную бумагу в карман плисовых штанов, всё же не удержался, показал целовальнику кулак. И добавил:

– Смотри, гнида, ты меня знаешь! Чтоб расчёт – каждый месяц день в день!

Крикнул своим, чтобы тащили на улицу мешки с деньгами. А то, что лежало в двух кожаных кулях, могильную медь, бронзу, да серебро, так и оставил валяться на полу в «светлом углу».

– Эй, Коля, – окликнул ватажника Егоров, – ты продай мне эти негодные остатки.

– Лучше я их в отхожую яму выброшу, змей подлый! – откликнулся Колька Шпора.

Но Егоров уже подманил целовальника, велел тому наполнить на десять рублей медью липовый туес, с которым в тайгу за грибами ходят. Рассчитался с целовальником за медные сибирские деньги серебряными государевыми рублями, но не сибирского чекана. Целовальник проверил на зуб каждый второй серебряный егоровский рубль с профилем императрицы. И немного погодя два трактирных подручных выволокли в зал тот туес, полный медных алтын и пятаков.

– Не серебро же тебе кидать людям, идучи повдоль красной дорожки, Коля, – ласково сказал Егоров, – а люди-то твоей щедрости уже заждались!

Колька Шпора плюнул на пол трактира, надел на толстую шею ремень с туесом и так, будто сеятель на поле, вышел из трактира. На улице поднялся хохот, и завизжали бабы. Егоров смотрел в окно как Колька Шпора идёт, и верно, будто сеятель, широким шагом и рассеивает медь далеко от себя.

– Ловко ты его объездил, – сказал Егорову Илья Никифорыч Провоторов, – а ведь до чего упрям парень, до чего злобен. Ну, слава тебе Господи, сговорились. Можно теперь и чайку соорудить. Эй, Хват! Неси нам всего помаленьку, чтобы душа оттаяла!

Трактирные молодцы по отмашке целовальника начали таскать в «светлый угол» и что выпить, и что закусить, да весьма много.

Илья Никифорыч налил рома в два стакана, но по половине, спросил:

– А тебе, Александр Дмитрич, на што этот мусор, каковой ты у Кольки, да так задорого купил? Ведь то есть дрянь старая, никому негодная.

– А я, ваше степенство, как-то смолоду приучен Петром Андреевичем Словцовым к старине, к познанию нашей истории. Отошлю эту подкурганную дрянь в Петербург, в музей императрицы. Ей подарок будет!

– Ловко ты подарки раздаёшь! Аж самой императрице! – кося глазом, проговорил купец Провоторов. – А про Словцова откуда знаешь, а?

Александр Егоров понимал, что раз начал врать, так не останавливайся. Здесь тебе не государева служба, здесь можно и про Бабу-ягу расписывать, что это твоя родная тёща.

Егоров поднял стакан с ромом:

– Я ведь Словцова сызмальства знал, ещё когда он у нас, в Санкт-Петербурге, учился. Он проживал в доме моего отца... Ну, выпьем за его здоровье!

Выпили, заели жареной телятиной, после обжарки в русской печи протушенной в черемше с клюквой. Сразу захотелось выпить и по второй, таково получилось свойство сибирского мясного блюда.

И по второй налили.

– Ты вот, купец Егоров, поди, считаешь, что раз сумел Кольку общипать, то уже со мной и рассчитался за все мои к тебе будущие благоволения?

– Никак нет, Илья Никифорыч, – сразу же ответил Егоров, – я же знаю, что за хорошую учебу платить надобно много и справедливо!

– А чем ты мне можешь заплатить справедливо, Александр Дмитрич? У меня, купец ты столичный, ведь всё есть!

– Есть, да ведь всегда чего-то не хватает, ваше степенство!

– Но! И чего же ты мне можешь дополнить к моей нехватке?

– Золота, Илья Никифорыч, золота! Вот за «жир» и предлагаю выпить по второй!

Когда заедали мочёной морошкой, кислой донельзя, второй стаканчик рома, Илья Никифорыч наклонился к Егорову и простецки спросил:

– Так, Александр Дмитрич, а куда мне теперь девать золотого младенчика?

– Сиди, жди. За ним придут. Как придут, так с поклоном им и выдай золотого младенчика-то, – жуя вкуснейшую телятину, ответствовал Егоров.

– А кто это вдруг ко мне придёт? – вскинулся Провоторов. – Который здесь меня требовать станет?

– Судя по всему, сначала придёт к тебе русский человек, енисейский промышленник пушного зверя. Ежели ты с ним не сговоришься золотого дитя отдать, тогда придут инородцы.

– И что? Ну, придут и...

– Дай я у тебя головы посчитаю, Илья Никифорыч. Прямо при тебе. Раз... Вот же ты, а! Одна у тебя голова!

– Обождь, обождь! Счетовод столичный! Я же за младенчика уплатил! Серебром уплатил. И много!

– А вернуть придется безо всякой обратной платы. Как милость сотворить. Тогда всё станется к лучшему.

– Да я тебя сейчас сотру в муку! Одноглазый, ко мне!

– Успеешь меня и в муку, и в солод, и в дерево закатать, Илья Никифорыч. Ты сначала послушай до конца, потом катай!

В трактир, качаясь от скамьи к скамье, ввалился Одноглазый.

– Вот его я возьму с собой, да ещё троих ты мне дашь. Атаманом с ними пускай идёт Колька Шпора. Ты же ему доверяешь?

– Это куда же я тебе людей дам?

– За жиром я пойду. Место знаю. Пётр Андреевич Словцов мне место указал, чтобы я для тебя постарался, в смысле платы за обучение. Понятно? И ты мне выставил вот сейчас как бы счёт за то золото, что на младенце, которого придётся вернуть. Счёт за шестнадцать фунтов...

– За шестнадцать с половиной!

– Ну, пусть так... За шестнадцать с половиной фунтов жира я тебе должен, скажем, втрое больше золота.

– Впятеро! Для ровного счёту – сто фунтов жира!

– Тогда туда и обучение мое войдёт, и отправка моя в Америку на твоём корабле. Тогда – я согласен на сто фунтов золота тебе в оплату! По рукам?

– По рукам!

Илья Никифорыч свистнул. Целовальник мигом подскочил в «светлый угол», увидел две скрепившиеся в пожатии руки, махнул своей рукой и разбил пожатие.

* * *

Добыть в Сибири сто фунтов золота, это купчина Провоторов знал доподлинно, могли только что бугровщики, копаясь в могильных курганах. А так, будто ягода клюква или, скажем, гриб боровик, в Сибири золото не растёт. Хоть и прислал к нему этого парня Петр Андреевич Словцов, известный на всю Сибирь исповедальник (дай ему Бог помереть быстро и даже помучиться), а пропадёт этот столичный купчик ни за грош. Если станет золото искать в тайге, да подо мхом, кхе-кхе! Ну и ежели атаманом с ним пойдёт Колька Шпора...