Текст книги "Загадка Куликова поля, или Битва, которой не было"

Автор книги: Владимир Егоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

«Задонщина» – единственный документ, упоминающий имя пращура Гедиминовичей некого Сколоменда. Именно оттуда этот Сколоменд перекочевал в энциклопедии. Но в самом древнем Кирилло-Белозерском списке «Задонщины» вместо Сколоменда прописан «прадед» Сколдимер, которого в более поздних списках переписчики превратили в Сколоменда. А сам Сколдимер вполне мог оказаться просто поэтической выдумкой автора «Задонщины», который прадедом русских князей считает некого Владимира Киевского – то ли Крестителя, то ли Мономаха: « И вот князь Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, помолившись богу и пречистой его матери, укрепив ум свой силой, закалив сердца своим мужеством, преисполнившись ратного духа… и помянули прадеда своего, великого князя Владимира Киевского». Но, поскольку династия Гедиминовичей не столь древняя, то для нее приходится выдумывать «параллельного» Владимиру предка. Для поэта плевое дело! Не от того ли первоначальное имя «прадеда» Сколдимера подозрительно созвучно имени Владимира: Володимер – Сколодимер?

Ну да ладно, бог с ними, сколдимерами-сколомендами. Нам интереснее их «правнуки». Так вот, эти самые «правнуки», они же дети великого князя литовского Ольгерда, готовы присоединиться к походу Дмитрия с той же самой единственной целью поразмять кости да испить шеломом Дону. Но в отличие от Дмитрия Ивановича Андрей Ольгердович даже не пытается прикрыться красивыми словами о Русской земле и христианской вере. Полностью солидарен со старшим братом и Дмитрий Ольгердович: « И сказал ему Дмитрий: «Седлай, брат Андрей, своих борзых коней, а мои уже готовы – раньше твоих оседланы. Выедем, брат, в чистое поле и сделаем смотр своим полкам, – сколько, брат, с нами храбрых литовцев. А храбрых литовцев с нами семьдесят тысяч латников»».

Тут не обойтись без небольшого пояснения. Фигурирующие в русских текстах «Задонщины» литовцы Ольгердовичей на самом деле литвины Великого княжества Литовского, которых желательно не путать с современными литовцами, жителям ныне суверенной республики Литва. Термин литвинозначал жителя великого княжества Литовского независимо от его этнической принадлежности и в этом смысле полностью эквивалентен, например, термину россиянин. Литвинами были представители многих народов и нескольких конфессий, но абсолютное большинство среди них составляли православные, говорившие на западных диалектах древнерусского языка.

После такой оговорки можно снова перечитать призыв Дмитрия Ольгердовича. Вероятно тот за буйным весельем малость подзабыл, что и года не прошло, как из-за конфликта со сводным братом Ягайлом и под прямым военным давлением Москвы подался он из своей трубчевско-стародубской вотчины в Московию, что нет уже у него никаких храбрых литовцев, а на Куликово поле он мог выйти только с переяславскими полками, поскольку получил на московской службе в «кормление» Переяславль-Залесский. Никаких литовцев не было и у Андрея Ольгердовича, который по причине все того же раздора с Ягайлом был изгнан последним из своего вотчинного Полоцка. Формально Андрей вроде бы оставался псковским князем, но на самом деле Псков, достаточно независимый и от Литвы, и от Москвы, а потому приглашавший на княжение то Рюриковичей, то Гедиминовичей, а то и вовсе ливонских рыцарей, именно Андрея Ольгердовича не слишком-то жаловал ни в качестве литовского, ни в качестве московского назначенца. Так что доподлинно неизвестно, мог ли быть Андрей на Воже и Непрядве с псковским войском или каким-то другим. Но уж точно не с литовцами и даже не с литвинами. Попутно насчет семидесяти тысяч: через тридцать лет на судьбоносную для него Грюнвальдскую битву все Великое княжество Литовское, включая хоругви Пскова и Брянска, смогло выставить лишь около половины этого количества «храбрых литовцев».

Пока пары братьев подговаривают да подзадоривают друг друга, бессовестно привирая численность своих сил, Мамай не дремлет: « Вот уже заскрипели телеги меж Доном и Днепром, идут хинове на Русскую землю!». Практически дословная цитата из «Слова о полку Игореве», но именно вследствие этой дословности получилось, что Мамай, уже стоявший у быстрого Дона на Русской земле, вновь пошел на нее же. Вот так и получается: Дмитрий направляется из Москвы в Русскую землю прямиком на север, а Мамай из Русской земли упорно не хочет идти к Москве, а все крутится по этой самой Русской земле кругами, кругами…

Хотя «Задонщина» напичкана темами, сюжетами и перепевами из СПИ, больше таких вот точных цитат в ней на самом деле практически нет. Впечатление такое, что автор «Задонщины» знал СПИ чуть ли не наизусть и цитировал его по памяти, либо не имея при себе оригинал, либо просто ленясь копаться в нем. А может быть, щадил ветхий двухсотлетний пергамен? Возможно конечно, что он добросовестно и дословно переписывал цитаты из какого-то списка СПИ, который текстуально отличался от найденного Мусиным-Пушкиным, но все же хочется верить, что классику зубрили не только в советских школах и, главное, с лучшим результатом.

Как бы то ни было, «Задонщина» оказалась той самой давно отмеченной литературоведами забавной смесью отсебятины и подражаний СПИ, зачастую без достаточного понимания оригинала, как, например, в следующем отрывке: « Тогда гуси загоготали и лебеди крыльями заплескали… то поганый Мамай пришел на Русскую землю и воинов своих привел… вороны неумолчно грают, а галки по-своему говорят, орлы клекочут, волки грозно воют, а лисицы брешут, кости чуя… А уж соколы, и кречеты, и белозерские ястребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шелковые путы, взвиваясь под синие небеса, звоня золочеными колокольчиками на быстром Дону, хотят ударить на несчетные стада гусиные и лебединые, – то богатыри и удальцы русские хотят ударить на великие силы поганого царя Мамая». Автору «Задонщины», хоть и «поэту», недоступны тонкие аналогии поведения половецких орд и их тотемных животных, так блестяще, как показал Г. Сумаруков ^{15} , обыгранные в СПИ, вследствие чего текст «Задонщины» воспринимается уже не просто как подражание, а как бездарная пародия, в которой заимствования из СПИ грешат стилистическими огрехами, а отсебятина и вовсе полна содержательных несуразностей. Этих несуразностей много, вот лишь один, но весьма яркий пример: « Тогда князь великий Дмитрий Иванович вступил в золотое свое стремя, сел на своего борзого коня и взял свой меч в правую руку, и помолился Богу и Пречистой Его Матери». Ну как поэту обойтись без золотого стремени, борзого коня и острого меча в деснице, то есть правой руке? Да вот незадача, как-то неуместен меч во время молитвы. Более того, он ужасно неудобен! Христианская молитва обязательно сопровождается крестным знамением, которое совершается правой рукой со сложенными определенным образом перстами. Хотелось бы посмотреть, как, молясь, совершал это знамение Дмитрий с мечом в деснице!

Однако молитва молитвой, а дело делом. На Бога, как говорится, надейся, а сам не плошай. Дмитрий не плошает – к боевому походу, оказывается, все давно уже готово: « А воеводы у нас надежные… а пути им известны, а переправы для них наведены, и все как один готовы головы свои положить за землю за Русскую и за веру христианскую». Мало того, что пути на Куликово поле известны московским воеводам, так уже и переправы наведены. Выходит, давно готовился Дмитрий. Что-то становится непонятным, кто на кого войной идет: Мамай на Дмитрия и Залесскую землю, но кругами по донским степям, или Дмитрий на Мамая прямиком, но через Арктику?

Самое же удивительное, что при таких диспозициях и маневрах каким-то необъяснимым (и не объясненным в «Задонщине») образом противоборствующие рати все-таки встретились и вступили в бой: « А бились сутра до полудня в субботу на Рождество святой Богородицы». «Задонщина» полностью опускает сбор московского войска и его долгий путь на Куликово поле. Зато в ней зафиксированы не только место и год, но и точный день битвы: угораздило Дмитрия сразиться с Мамаем в один из двунадесятых православных праздников – Рождество Богородицы!

И здесь, «на поле грозной сечи», в большой православный праздник наступает черед развлекать публику третьей паре братьев, Пересвету и Ослябе. Но, поскольку они на самом деле вообще никакие не братья и даже не родственники, а просто земляки, брянские бояре, то автор «Задонщины» походя превращает их в братьев во Христе, чернецов, из-за чего его последователям-летописцам и историкам пришлось изрядно покрутиться, совмещая в их лицах бояр с монахами, следуя по проторенной автором «Задонщины» дорожке. Надо отдать летописцам должное, они не только выкрутились, но и приплели к этой парочке самого́ Сергия Радонежского.

Но это их проблемы, а мы поглядим, чем же занят новоявленный чернец Пересвет, которого традиция обязывает начать битву смертельным поединком с Челубеем? « Поскакивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами сверкая, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу». Оп-ля! Оказывается, в «Задонщине» никакой Пересвет не единоборец, начавший битву поединком с богатырем-татарином и павший в ней первой благородной жертвой. Сеча, судя по множеству павших, уже давно идет, а он жив-здоров и даже в бой не вступал – все поскакивает да посверкивает, к тому же, поскакивая, умудряется других поучать, разумеется, лишь чуть перефразированной цитатой из СПИ: « Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!». Понятно, лучший способ не попасть в плен – держаться от врага подальше да агитировать идти в бой других. Нет, не зря автор превратил Пересвета в монаха – из него получился неплохой проповедник. А из другого новоявленного чернеца Осляби вышел заправский прорицатель: « И говорит Ослябя-чернец своему брату старцу Пересвету: «Брат Пересвет, вижу на теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве, за веру христианскую и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича»». Если Ослябя был точен в прогнозе, то Пересвет, хоть и с задержкой, все-таки честно выполнил свой воинский долг. Только погиб он не от пронзившего грудь копья Челубея, а от чьего-то меча, срубившему проповеднику буйну головушку. Подробностей мы, увы, не узнаем.

Поразительно, но «Задонщина» ничего (!), абсолютно ничего (!!) не рассказывает о ходе сражения, она просто лаконично констатирует факт победы: « В тот же день, в субботу, на Рождество святой Богородицы, разгромили христиане полки поганых на поле Куликовом, на речке Непрядве». Столь же лаконично, как будто специально для синодика, перечислены павшие предводители московского войска: « Полегли побитые погаными татарами князья белозерские, Федор Семенович и Семен Михайлович, да Тимофей Волуевич, да Микула Васильевич, да Андрей Серкизович, да Михаила Иванович и много иных из дружины».

До сих пор нам были известны только четыре московских командира: сам Дмитрий Иванович, его двоюродный брат Владимир Андреевич и братья Ольгердовичи, Андрей и Дмитрий. Теперь список пополняется белозерскими князьями и отдельными персоналиями, которых явно мало для великой судьбоносной битвы за землю Русскую, за веру христианскую. Потери до неприличия ничтожны, и спохватившийся автор или, быть может, более поздний переписчик исправляет промашку в предоставленном великому князю воеводами длинном списке павших: « Нет, государь, у нас сорока бояр московских, двенадцати князей белозерских, тридцати новгородских посадников, двадцати бояр коломенских, сорока бояр серпуховских, тридцати панов литовских, двадцати бояр переяславских, двадцати пяти бояр костромских, тридцати пяти бояр владимирских, пятидесяти бояр суздальских, сорока бояр муромских, семидесяти бояр разянских, тридцати четырех бояр ростовских, двадцати трех бояр дмитровских, шестидесяти бояр можайских, тридцати бояр звенигородских, пятнадцати бояр угличских».

Вот так из одной крайности в другую. Теперь «уточненные» абсолютные цифры потерь командного состава раздуты до неприличия. Остается надеяться, что хотя бы их относительные величины как-то отражают размеры и значения отдельных городов и княжений великого Владимирского и соседних княжеств того периода. С этой точки зрения самым могучим компонентом объединенного московского войска оказываются… рязанцы. Между прочим, здесь «Задонщина» ничем себе не противоречит, в ней совершенно нет темы предательства Олега Рязанского, нет его и среди действующих лиц. Зато доблестные рязанские бояре валом привалили к московскому князю и дружно полегли на поле боя под татарскими саблями. Впрочем, так и должно было бы быть, если бы битва состоялась, следуя тексту «Задонщины», около Рязани, в устье Мечи притока Вожи, между городами Щуровом и Михайловом. Вторым по значимости вклада в победу городом неожиданно и необъяснимо оказывается Можайск. Ноздря в ноздрю, но почему-то за чертой призеров финишируют вотчины Дмитрия Ивановича и Владимира Андреевича Москва и Серпухов. Лишь в семерку вошли формальная столица великого княжения Владимир и предыдущая столица Ростов. Любопытно, что, уже второй раз, перечисление начинается с белозерских князей, коих полегло ни много, ни мало целая дюжина! Это притом что остальные города представлены боярами и посадниками, не считая непонятно откуда взявшихся «литовских панов». Может быть у этого феномена есть очень простое объяснение: один из самых ранних списков «Задонщины» обнаружен в белозерском Кирилловом монастыре. Видимо в отличие от волхвов, которым «княжеские дары не нужны», язык православных монахов был не так уж «правдив и свободен» от воли местных феодалов.

После приведения размеров потерь в соответствие с декларируемым масштабом сражения автор «Задонщины» вновь обращается к СПИ за эмоциональной оценкой итогов битвы и понесенных утрат: « И в ту пору по Рязанской земле около Дона ни пахари, ни пастухи в поле не кличут, лишь вороны не переставая каркают над трупами человеческими, страшно и жалостно было это слышать тогда; и трава кровью залита была, а деревья от печали к земле склонились». Внимание, по мнению автора, выраженному, как водится, словами из СПИ, место сражения находилось не за тридевять земель в диком половецком поле, а неподалеку на соседней Рязанской земле (между Щуровом и Михайловом?). Тем более удивительна следующая сентенция великого князя: « И сказал князь великий Дмитрий Иванович своим боярам: «Братья, бояре и воеводы, и дети боярские, здесь ваши московские сладкие меды и великие места! Тут-то и добудьте себе места и женам своим»». Ничего себе! Московский князь откровенно призывает своих бояр и воевод захватывать рязанские земли! А те как будто только того и ждали. « И тогда, как соколы, стремглав полетели на быстрый Дон. То ведь не соколы полетели: поскакал князь великий Дмитрий Иванович со своими полками за Дон, а за ним и все русское войско». Словно золотоискатели, столбящие участки и устраивающие гонки на собачьих упряжках в северных рассказах Дж. Лондона. До Мамая ли тут!

Итак, оставшиеся в живых и, похоже, даже не принимавшие участия в битве бояре, воеводы и дети боярские сломя голову умчались столбить участки на Рязанщине. Непонятно, включились ли в гонку дети геройски павших в сражении бояр и воевод, но их жены точно оказались ни при чем, и им осталось лишь оплакивать свою вдовью долю: « Жена Микулы Васильевича Марья рано поутру плакала на забралах стен московских, так причитая: «О Дон, Дон, быстрая река, прорыла ты каменные горы и течешь в землю Половецкую. Принеси на своих волнах моего господина Микулу Васильевича ко мне!»… «Москва, Москва, быстрая река, зачем унесла на своих волнах ты мужей наших от нас в землю Половецкую»». Даже оплакивая свою долю, воеводские вдовы не забывают тщательно подражать Ярославне из СПИ. Потому ничего удивительного, что Дон в «Задонщине» – быстрая река, прорывшая каменные горы. Очевидно, что это не настоящий тихий Дон, а все тот же песенный Дунай из плача Ярославны, то есть опять же бездумный перепев темы из СПИ. В итоге Москва-река оказывается в плаче московских и коломенских вдов притоком то ли Дона, то ли Дуная.

Пока идет дележ участков на Рязанщине, можно подвести первые итоги. Что же говорит нам «Задонщина» – самое раннее и потому, надо полагать, самое достоверное письменное свидетельство великой битвы? Попробуем вкратце резюмировать ее содержание, опустив лирику и несущественные «неисторические» детали.

То, что Мамай намеревался идти в Залесскую землю, мы узнаем из голословного утверждения Дмитрия Ивановича. На деле Мамай «гуляет по Дону», как «казак молодой», и непохоже, чтобы он куда-то спешил. Выглядит это так, будто великий князь, пользуясь оказией – появлением Мамая вблизи рязанского пограничья – под хмельком подначивает своих засидевшихся за пирами воевод вспомнить, за что жалование получают, размять плечи богатырские, добыть князю славы, а себе участки под дачи – не зря же дороги мостили да переправы наводили. Князья и воеводы вынужденно включаются в игру, начинают подзадоривать друг друга и в конце концов, пока хмель не выветрился, отправляются на Куликово поле в устье Непрядвы. Там недолго думая, не теряя время на поединки и всякую стратегию да тактику, быстренько побеждают Мамая и начинают делить промеж собой рязанские наделы. Тем временем воеводские вдовы выходят на московские и коломенские забрала и оплакивают свою долю, как учила Ярославна, но почему-то их не поддерживают вдовы в Рязани и Можайске, хотя именно рязанских и можайских бояр с воеводами полегло на Куликовом поле более всего.

Собственно и все, больше ничего о Куликовской битве из «Задонщины» мы не узнали. Нет там ни состава и численности обеих противоборствовавших сторон, ни пути московского войска на Куликово поле, ни сговора Мамая с Олегом Рязанским и Ягайлом Литовским, ни благословения Сергия Радонежского, ни переодевания Дмитрия, ни его прозвания Донским, ни поединка Пересвета с Челубеем, ни победной атаки засадного полка, ни «стояния на костях», вообще ни словечка о ходе самой битвы! Подробные данные о боярских потерях настолько фантастичны, что, конечно, никто их всерьез не воспринимает. Тогда зачем, спрашивается, вообще было писать это пустое и неинформативное, ничего в себе не содержащее кроме неумелых подражаний СПИ произведение? Очень важный вопрос, которым почему-то не задавались отечественные историки. Может быть потому, что ответ крайне прост, но ужасен в своей неудобоваримости.

Всякому, кто не поленится прочитать «Задонщину» и возьмет на себя труд непредвзято оценить прочитанное, станет совершенно очевидно, что это художественное произведение, написанное, по всеобщему признанию, в подражание СПИ. Никаким боком не летопись. Обязательно ли в художественном (хотя и не чересчур высокохудожественном) произведении должна присутствовать фактологическая основа? Нет, не обязательно. Фантазия – естественное свойство человека, выделившее его из животного мира. Можно сказать, что человек начал фантазировать с момента своего появления на Земле. А записывать свои фантазии и мечты – как только научился писать. Наверняка дошедшие до нас зафиксированными на бумаге утопия «Государство» Платона и «Божественная комедия» Данте были далеко не первыми фантазиями человечества. Справедливо заметил А. Бушков ^{16} : « Мы отчего-то совершенно упускаем из виду, что фантастическая литература – не изобретение последних двух-трех столетий. Вне всякого сомнения, она существовала уже гораздо ранее, чего упорно не хотят признавать «фундаменталисты», считающие любое сообщение древних авторов святой истинной правдой…». С этим трудно не согласиться. К жанру fantasy по исторической тематике можно отнести и «Иллиаду» Гомера, и, что я не устаю повторять, «Повесть временных лет» Нестора.

Сценка вторая
«ДВЕ ПОВЕСТИ»

Летописная повесть о Куликовской битве дошла до нас в двух основных изложениях: кратком и пространном. Долгое время краткий вариант считался сокращением пространного, но в результате исследований М. Салминой, в конце концов, утвердилось первородство именно Краткой повести. Теперь она датируется началом XV века, в то время как Пространная повесть – его серединой. Если исходить из этих датировок, то при написании Краткой повести еще могли быть в числе живых участники или хотя бы очевидцы самой битвы. Пространная повесть писалась уже тогда, когда, с учетом продолжительности жизни в Средние века, «ветеранов Куликовской битвы» бесполезно было искать даже днем с огнем. Тем не менее, мы уделим внимание обеим Повестям в порядке их создания. Но сначала позволим себе небольшое лингвистическое отступление.

Чешский язык, один из первых письменных славянских языков, нормально жил и развивался наряду с другими собратьями до начала XVII века. Затем в силу исторических причин он стал на своей родине, чешской и моравской земле, уступать сначала латыни, а потом и вовсе оказался на грани исчезновения вследствие засилья немецкого языка, особенно при Габсбургах в период вхождения Чехии в Австро-Венгрию. Только в XIX веке усилиями энтузиастов началось его возрождение на основе сохранившихся в деревнях диалектов разговорной речи. Но разговорная речь – это разговорная речь, а для литературного языка пришлось искусственно восстанавливать целые пласты лексики, что было сделано, в основном, заимствованием из классического старочешского. Вследствие этого современный чешский язык – один из самых «архаичных», сохранивший, пусть и искусственно, значительную долю древних слов. В эту долю входит слово pověst.

Чешская pověst (звучит как по́вьест) имеет несколько значений, в том числе и типичные для русского языка «повесть», «повествование», имея в виду последовательное изложение каких-то имевших место событий и действий. Но есть у чешской повести и другие, как раз заимствованные из старочешского языка, значения, и они несколько неожиданны: «сказание», «легенда» и даже «слух», «сплетня». Вне всякого сомнения, в древности родственные языки были гораздо ближе друг к другу, чем современные. В Киевской Руси без переводов понимали моравские и болгарские книги. Поэтому не будет большим риском предположить, что и в древнерусском языке слово повестьимело в сравнении с современным языком иные оттенки значения, более соответствующие чешскому. В частности, я неоднократно об этом писал и продолжаю настаивать, что «Повесть временных лет» ни в коем случае не повесть в нашем сегодняшнем понимании повести как повествования о каких-то реальных событиях и уж тем более не летопись. Это именно собрание сказаний, легенд и даже слухов, то есть действительно повесть, но в значении, которое это слово имело во времена Нестора – собирателя этих сказаний, легенд и слухов. Трудно сказать, когда из русского ушли эти не свойственные современному языку и даже режущие слух значения слова повесть. Но весьма вероятно, что они еще были в ходу во времена написания Летописной повести о Куликовской битве, раз таковые все еще сохранялись двумя веками позже в чешском языке. И это совершенно необходимо иметь в виду при чтении Летописных повестей, чем мы, наконец, и займемся.

Сначала о Краткой повести и, соответственно, вкратце, так как она действительно недлинна: вся умещается на двух страницах. На них повторяются некоторые основные моменты из «Задонщины». Дмитрий Иванович тоже получает, хотя и не на пиру, весть о намерениях Мамая « пленить всю землю Русскую», после чего, собрав « многие вои», без лишних разговоров почему-то сразу « переезжает Оку». Там, в Заочье, Дмитрий получает еще одну весть, что Мамай стоит у Дона, после чего становится непонятным, какого рожна он, еще не зная, где находится и что делает Мамай, сразу рванул за Оку. Тем не менее, новое известие вновь подвигает Дмитрия на форсирование водной преграды, и он столь же решительно уходит за Дон. Здесь на правом берегу Дона в устье Непрядвы на большом поле, которое однако в Краткой повести нигде не называется Куликовым, но тоже точно в день Рождества Богородицы происходит « зело крепкая брань и злая сеча», длившаяся целый день, в которой пало « бесчисленно воинов» с обеих сторон.

Новых данных помимо уже известных из «Задонщины» в Краткой повести не так уж много, но они все же есть. Есть единственная во всем Куликовском цикле прямая ссылка на Вожскую битву: Мамай разгневался на великого князя Дмитрия Ивановича и восхотел « пленить его землю» за то, что тот на Воже побил много его « друзей, любовниц и князей». Может быть, князей да друзей ордынский правитель и простил бы (какие у ханов друзья? А князья, те и вовсе сплошь конкуренты), но за любовниц кто-то должен был ответить! Для наказания обидчика Мамай собрал « многие рати», а именно « всю землю половецкую и татарскую», причем конкретно в качестве половцев и татар в войске Мамая названы фряги, черкасы и ясы. Прямо-таки татарско-половецкий интернационал, в котором ни одного татарина и ни одного половца! Кроме того, в стане врагов Дмитрия Ивановича вдруг появился Ягайло с « литовскими ратями», но пока без Олега Рязанского.

Если в «Задонщине» река Меча упомянута лишь вскользь, как место сосредоточения войск Мамая перед битвой, то в Краткой повести она уже стала тем рубежом, до которого гнали разбитых ордынцев, но пока еще без указания расстояния до этой Мечи от поля боя.

Поскольку Краткую повесть вероятно писал не знаток СПИ, романтик и лирик, а вполне ординарный приземленный монах, в ней московский князь идет на бой не для того, чтобы размять плечи молодецкие и похлебать шлемом донской водицы, а « за свои вотчины», но более всего « за святые церкви, православную веру и всю Русскую землю». Еще один весьма и весьма существенный момент Повести: победа достается Дмитрию отнюдь не его полководческим талантом, не самоотверженностью и героизмом русских воинов, а исключительно « Божьей помощью». Это сто́ит запомнить.

Вместо фантастических потерь сотен безымянных русских бояр и воевод из разных княжеств в Краткой повести появился вполне конкретный список полегших в битве московских воевод, в котором всего семь имен, правда, с добавкой « и многие другие». В числе этих семи бояр-воевод оказался некий Александр Пересвет, ничего общего не имеющий ни с Троицким монастырем и Сергием Радонежским, ни вообще с монашеством.

Возвратившись с богатой добычей в Москву, Дмитрий Иванович получил третью весть, что Олег Рязанский, оказывается, все-таки не остался в стороне и втихаря посылал помощь Мамаю да еще какие-то мосты разметал. Каким-то непонятным образом Дмитрий и его воеводы в спешке не заметили отсутствия мостов во время марш-бросков за Оку и за Дон, не приметили и рязанцев среди врагов на поле боя, поэтому до третьего известия и не подозревали о коварстве Олега. Зато теперь, легко поверив то ли вестникам, то ли клеветникам на слово, Дмитрий решил было наказать соседа. Но тут какие-то срочно прибывшие к Дмитрию рязанские бояре били челом и отговорили его от похода на Рязань, поскольку, дескать, Олег, испугавшись праведного гнева московского князя, куда-то удрал « вместе с княгиней, детьми, боярами и думцами своими». Дмитрий не стал разбираться, что за « рязанские бояре» прибыли к нему (хотя такое расследование напрашивалось, коли Олеговы бояре и думцы якобы удрали невесть куда вместе со своим князем), он просто воспользовался ситуацией и посадил на великое княжество Рязанское своего наместника. Может быть для того и была грамотно организована третья весть? Московское наместничество в Рязани во времена Дмитрия Донского ничем документально не подтверждено, первые московские наместники появились на рязанской земле только во второй половине XV века. Так что, похоже, здесь автор Повести либо перенес в прошлое современное ему положение дел, либо просто слегка приврал. В истории борьбы Москвы с Рязанью к моменту Мамаева побоища была пара эпизодов, которые могли в той или иной мере если не оправдать, то хотя бы объяснить такое вранье. В 1301 году первый московский князь Даниил, младший сын Александра Невского, захватил Коломну, принадлежавшую в то время Рязани, и действительно посадил там своего наместника. Но это в Коломне, не в самой Рязани. А в начале 70-х годов при прямом вмешательстве Москвы великим князем Рязанским ненадолго сумел стать пронский князь Владимир Дмитриевич. Хотя удельное Пронское княжество искони считалось принадлежащим Рязани, его князья, долго тягавшиеся за великокняжество с рязанскими, в тот период явно тяготели к поддерживавшей их Москве. Тот же Владимир Пронский, который, не исключено, был сыном Дмитрия Боброка-Волынского, принимал под руководством предполагаемого отца участие в отражении нападения Ольгерда на Москву в 1372 году, а его преемник, Даниил Пронский, – в битве на Воже 1378 года под началом Дмитрия Ивановича, причем, конечно же, совершенно независимо от великого князя Олега Рязанского.

Кончается Краткая повесть убийством Мамая, воцарением Тохтамыша и сопутствующими такому событию « многими дарами царю» от русских князей.

Таким образом, Летописная повесть в кратком изложении в основном пересказывает сюжет «Задонщины» лишь с добавлением некоторых незначительных деталей: ссылки на Вожскую битву, сомнительного состава войска Мамая, короткого списка погибших в бою воевод, выдуманного московского посадничества в Рязани и введения в число противодействующих Дмитрию Ивановичу лиц Олега Рязанского. Все эти «детали» имеют нулевую историческую ценность, не говорят ничего существенного о самом сражении и подготовке к нему, вообще главным образом отражают реалии не столько времен Куликовской битвы, сколько времени написания Повести, то есть десятилетия спустя. Кстати, сама Куликовской битва в Повести ни разу не названа, оставшись безымянной, что заставляет с осторожностью отнестись к этому названию и в «Задонщине». Из-за такой скудости и ненадежности информации надежды остаются только на пространный вариант.

Пространная повесть о Куликовской битве начинается с того, что неизвестно откуда, неизвестно куда и неизвестно зачем « пришел ордынский князь Мамай с единомышленниками своими, и со всеми прочими князьями ордынскими, и со всеми силами татарскими и половецкими, наняв еще к тому же войска бесермен, армен, фрягов, черкасов, и ясов, и буртасов». Такая неопределенность с местом действия, никак не свойственная летописанию и куда бо́льшая, чем в кратком изложении, в совокупности с «князем Мамаем» и «прочими князьями ордынскими» невольно сразу настораживает и порождает сомнения в достоверности Пространной повести. Сомнения усугубляются уже следующей фразой, в которой « собрался с Мамаем, единомыслен с ним и единодушен, и литовский князь Ягайло Ольгердович со всеми силами литовскими и польскими». Упомянут и Олег Рязанский: « С ними же заодно Олег Иванович, князь рязанский». Даже если бы Ягайло действительно намеревался помочь Мамаю, не могло у него быть никаких «польских сил». Кревская уния Литвы и Польши, благодаря которой Ягайло теоретически мог бы получить в свое распоряжение какую-то помощь из Польши, была заключена только через пять лет после Куликовской битвы, а « все польские силы» поступили в распоряжение Ягайла вместе с польской короной еще год спустя. Знакомая картина: «летописец» вновь переносит в описываемое прошлое современную ему международную обстановку. Таким образом, Пространная повесть где-то просто повторяет, как в случае с Олегом, а где-то и развивает, как в случае с Ягайлом, сюжет Краткой повести, аранжируя его выдуманными подробностями сообразно реалиям XV века. Но при этом прослеживается вполне определенная направленность аранжировки, при которой вообще никакие реалии не имеют значения.