Текст книги "Взорванная тишина. Иду наперехват. Трое суток норд-оста. И сегодня стреляют."

Автор книги: Владимир Рыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Потом они меня от пуза накормили. Целую банку консервов слопал. Вкуснющие, мясные, американские. Ну и остался. Два месяца королем жил. Потом снова в колонию попал. Только не в детскую, поскольку из возраста вышел…

– Иди к теплу, все равно ведь! – крикнули от костра.

Так мог позвать Понтий. Но звал не он. И не Хавкин, совсем обалдевший от пережитого. Черный? Тот, что сипел ненавидяще «убью»? Кто этот Черный? Почему он вдруг подобрел?

Гаичка не отозвался. Сидел неподвижно, глядел в темную даль. Море бесилось у рифов, но не остервенело, как вчера, а монотонно, успокоенно. С берега казалось, что это и не шторм вовсе, так – свежая погода. Он говорил себе, что это только видимость, и все же не мог освободиться от уверенности: в такую погоду корабль службу несет. А раз так, то он придет, может быть, уже на подходе и вот сейчас, сию минуту, начнет мигать в темноте своим сигнальным фонарем. Только до утра он все равно, пожалуй, не подойдет к рифам. А днем? Ведь тут и днем не высадиться на берег – любую шлюпку расколет о рифы.

От этих мыслей Гаичке становилось тоскливо. Но все равно хотелось, чтобы корабль пришел побыстрей. Пусть хоть рядом будет – все легче.

Он представил себе, как их «Петушок» прыгает по волнам, едва не выкидывая матросов из коек. Полонский небось все глаза просмотрел на мостике. Все-таки он ничего мужик, этот Полонский, хоть и ехидна порядочная. Да ведь кто из старых матросов не ехидничает? Это, видно, тоже как наследство, передается по традиции.

А может, другой корабль придет? Может, нет уже «Петушка» – перевернуло шквалом?

«Нет! – испугался Гаичка. – Три бандита выплыли, а чтобы хорошие люди потонули!..»

Он вспоминал о своем корабле, задыхаясь от любви к нему. Теперь он любил все – и теплую палубу, и грохот якорных цепей, такой желанный, освобождающий от долгого напряжения вахт, и запахи его любил – сложные букеты сурика, солярки, масла, камбузного чада, непросыхающих матросских ботинок и еще чего-то, свойственного только своему кораблю, и никакому другому.

«Что такое корабль? Как передать это понятие, которое для моряка заключает в себе целый мир? Корабль – это его семья, близкие ему люди, связанные с ним боями и заботами, горем и радостью, общностью поступков и мыслей, великим чувством боевого товарищества.

Корабль – это арена боевых подвигов моряка, его крепость и защита, его оружие в атаке, его сила и его честь… В каждом предмете на корабле моряк чует Родину – ее заботу, ее труд, ее волю к победе…»

Потом Гаичка часто вспоминал эти слова. А вначале спорил. Служил у них в учебной роте один странный парень – все жалел, что не попал на заставу. Матросы удивлялись:

– Чего на заставе? Сапоги носить?

А тот свое:

– Застава – главная единица на границе.

«Старики», те прямо на переборки лезли, слыша такое:

– Корабль – вот это единица!

А Гаичке было тогда все равно, сказал невпопад:

– Футбол – вот это да! Стадион – это вам не корабль!

Матросы даже опешили. Потом по простоте душевной чуть не надавали ему по шее, чтобы не святотатствовал. Но кто-то сказал снисходительно:

– Битие не определяет сознание. Всякому мальку нужно время, чтобы научиться плавать.

В той «дискуссии» Гаичка впервые и услышал слова о корабле, воплощающем в себе и дом, и семью, и Родину. И, подумать только, продекламировал их не кто иной, как Володька Евсеев.

Все даже рты поразевали.

– Неужели сам сочинил?

– Это сочинил писатель Леонид Соболев. Может, слыхали?

– Еще бы!

– То-то, что слыхали. А надо читать.

Крепко уел тогда «стариков» Володька Евсеев. Гаичка даже зауважал его, как, бывало, своего тренера.

– Ну, голова! – сказал восхищенно. – Прямо в ворота! Отличный бы из тебя нападающий вышел.

Но если говорить честно, тогда Гаичка еще не очень понимал этих слов о корабле-доме. А потом они часто вспоминались. И не просто так, а по-хорошему, будто сам сочинил.

В дальней дали вдруг блеснуло и зачастило короткими всплесками морзянки: тире, три точки, тире – знак начала передачи. Огонек промигал что-то. Гаичка попытался прочесть, но читалось неожиданное: «Я – «Петушок», я – «Петушок» – золотой гребешок». Недоумевая, он напрягся, чтобы получше разглядеть огонек. И опять ему почудилось невесть что: «Ты не спи, ты не спи, – писал далекий фонарь. – Спать тебе – не дома!»

Смутная тревога ознобом прошла по телу. Гаичка понял, что это во сне, и затряс головой, и пополз из какой-то ямы с ватными, мягкими краями. Должно быть, он пошевелился во сне, потому что заскользил спиной по камню и начал падать. Сразу в грудь клещами вцепилась боль. Гаичка застонал, открыл глаза и увидел желтую луну в просвете туч, желтый огонь костра и высокую фигуру возле, стоявшую в рост.

– Сидеть! – торопливо крикнул Гаичка.

– Иди ты! – выругался нарушитель и, придерживая на весу руку, пошел вдоль полосы прибоя.

Гаичка подскочил, забыв о боли, кинулся наперехват.

– Назад! – хрипло сказал он. – Буду стрелять!

– Много ли у тебя патронов! – усмехнулся нарушитель.

– Вам некуда идти.

– Я и не хочу идти. Я поплыву.

– Разобьет о скалы.

– Все едино. А ну отойди! – Он наклонился и поднял камень.

– Назад! – крикнул Гаичка, отступая к воде. Пятками трудно было нащупывать камни. Он оступился и чуть не упал. Снова оступившись, вдруг почувствовал, как небольшой камень знакомой тяжестью лег на носок ботинка. Еще не отдавая себе отчета, он поддел этот камень и отчаянным рывком ноги, словно бил штрафной, послал его в нарушителя. Удар пришелся по плечу. Нарушитель выронил камень, матерно выругался и снова нагнулся.

Гаичка качнулся от резкой боли, хлынувшей в грудь. Заплясало в глазах отдалившееся пламя костра, затянулось розовой дымкой. Он торопливо сделал несколько шагов назад и почувствовал холод волны, хлестнувшей по ногам.

Те двое, что оставались возле костра, вскочили на ноги, с настороженным вниманием уставились на него.

– Вам некуда бежать! – крикнул Гаичка.

– Стреляй, сука!

Гаичку поразила эта слепая ненависть, прозвучавшая в голосе. Не чувствуя ни злобы, ни страха, а только недоумение, он все отступал и думал, что ему теперь делать. Ведь если и те двое кинутся, то ему, ослабевшему от боли, не отстреляться, не отбиться. Он бы просто отплыл, чтобы дать возможность нарушителям опомниться, но понимал, что выбраться обратно на берег уже не сможет.

– Стреляй!

Гаичка отшатнулся от камня, шевельнувшего воздух возле самого уха, поскользнулся, упал и едва не выронил пистолет. И так, лежа в воде, он начал целиться в нарушителя, наклонившегося за другим камнем. А волна подталкивала в спину, норовила опрокинуть. И Гаичка все медлил нажимать на спусковой крючок, помня, что последние пули не должны пройти мимо цели.

И вдруг ослепительно вспыхнули скалы. Пламя костра сразу погасло в этом сиянии, и две стоявшие там фигуры вмиг упали, распластались на отмели.

И тут Гаичка понял, что это не очередной бред, что это – прожектор. Он поднялся на ноги, оступаясь на скользких камнях, пошел прямо на нарушителя.

– Брось камень! – приказал он хриплым, не своим голосом. – Шагом марш к стене!

Корабль стоял, казалось, возле самых рифов: сквозь шум волн доносились торопливые голоса, команды. Потом Гаичка увидел в луче бортового фонаря какой-то странный домик, порхающий на волнах. И понял, что это надувной спасательный плотик. И обрадовался сообразительности моряков: только такая мелкосидящая и гибкая посудина может пройти над рифами. Хочешь не хочешь – волна прибьет плотик к берегу. А обратно? Об этом не хотелось думать, «Боцман что-нибудь сообразит…»

Он не удивился ничуть, когда увидел именно боцмана Штырбу, выпрыгнувшего из плотика.

– Не ранен? Ах ты птичка моя синичка! – радостно говорил боцман, пеня воду грудью, как форштевнем. – А ты, оказывается, не один? Ну молодец! А с вертолета нарушителей-то не заметили…

Гаичка смотрел на боцмана и молчал.

– Взять этих! Обыскать берег! – могуче крикнул боцман матросам. И, повернувшись к Гаичке, заговорил тихо и ласково: – А у нас все в порядке, живы-здоровы… – Он помолчал, с беспокойством тормоша своего почему-то вдруг онемевшего матроса. – Да, ты же не знаешь. Мы ведь сами чуть богу душу не отдали. Руль заклинило. В такую-то штормягу, понимаешь?

Гаичка снова не ответил. Он смотрел куда-то поверх боцмана неподвижным взглядом, и глаза его в ярком луче прожектора даже не щурились.

Боцман оглянулся, посмотрел на огоньки, качавшиеся на волне, и махнул рукой:

– А, пока начальство разберется! Я сам тебе благодарность объявляю. И два внеочередных увольнения. Делай свой стадион. Ну что же ты? Говори что-нибудь!

Гаичка молчал. Он смотрел широко раскрытыми глазами на боцмана и не видел его. Перед ним было не море – стадион, шумящий ритмично, как прибой. И все громче гремели над этим стадионом зовущие, будоражащие душу, тревожные, словно корабельные звонки, позывные футбольного матча…

ТРОЕ СУТОК НОРД-ОСТА

I

По календарю была еще зима, а люди ходили, распахнув полы плащей. Солнце заливало морскую даль ослепительным светом, и даже горы, окаймлявшие бухту, дымились от этого совсем не зимнего зноя. Между горами, где был вход в бухту, стояло сплошное прожекторное сияние, словно там было не море, а огромное, до небес, зеркало.

Подполковник Сорокин снял фуражку, вытер ладонью вспотевший лоб и так пошел с непокрытой головой вдоль длинного парапета набережной.

Это была его странность – ходить пешком. Каждый раз к приезду Сорокина на вокзал подавалась машина, но он отправлял свой чемоданчик с шофером и налегке шел через весь город.

– Для моциона, – говорил он, когда начальник горотдела милиции при встрече укоризненно качал головой. – Ты молодой, тебе не понять. Чем больше лет, тем больше надо ходить – закон.

Но главное, что водило его по улицам, заставляло останавливаться на каждом углу, была ПАМЯТЬ.

Нет ничего больнее боли памяти. Человек, улыбавшийся на операционном столе, содрогается, вспоминая операцию. Люди, встававшие с гранатами на пути вражеских танков, не переносят лязга даже мирных тракторов. Это будит память, возвращает самые страшные мгновения жизни.

Кто-то сказал: «Не возвращайся на пепелище. Жизнь часто приходится начинать сначала, но легче начинать на новом месте». Сорокин не мог не вернуться. В свое время ему стоило большого труда добиться перевода поближе к этому городу, он пошел даже на не перспективную должность, вот уже сколько лет державшую его в звании подполковника. Но забыть то, что было, казалось ему изменой товарищам, оставшимся здесь навсегда.

«Дойти бы до Германии!» – мечтал Серега Шаповалов, самый молчаливый матрос из их батальона морской пехоты. Серега дошел только вон до того угла, где стоит теперь газетный киоск. Тогда, много лет назад, не было угла – лишь куча камней и пляшущий огонек пулеметных очередей из-под них. Что он сделал, Серега, никто из матросов и не разглядел, был взрыв, будто ахнула связка противотанковых, и неожиданная тишина на углу. Атакующие рванули через улицу, сразу забыв об уничтоженном дзоте. Потому что впереди были другие амбразуры, как ненасытные пасти чудовищ, требующие жертв и жертв.

«Эх, братцы, как будем жить после войны!» – любил повторять Сеня Федосюк. Раненного в обе ноги, его оставили дожидаться санитаров вон в том проулке. А потом прорвались фашистские танки. Сеня выполз навстречу и не бросил – не было сил, – сунул гранату под гусеницу.

Маршрут прогулок у Сорокина всегда был один и тот же – путь, по которому пробивались когда-то его друзья-моряки. И он проходил его неторопливо, останавливаясь у каждого угла, где пали товарищи. Нет на тех углах ни могил, ни мемориальных досок: павшие лежат в братской могиле на площади. Только память оставшихся в живых все еще видит монументы у каждого камня, где пролилась кровь. Сколько таких незримых памятников на городских улицах! Улица, в которую свернул Сорокин, была широкой и зеленой. Посредине ее тянулся бульвар. Тополя посвистывали на ветру голыми ветками, монотонно, как море в свежую погоду, шумела плоская зеленая хвоя низкорослой туи. Мимо катилась жизнь, не обремененная воспоминаниями. Ребятишки, прячась за деревьями, играли в уличный бой. Люди торопились по своим делам. И никто не останавливался на углу, где погиб Серега Шаповалов. Никто об этом не знал. Близкий скрип тормозов заставил его быстро отступить в сторону от кромки тротуара. На обочине стояло такси с распахнутой дверцей.

– Садитесь, товарищ подполковник!

Сорокин наклонился, и первое, что увидел в глубине машины, – белый жгут старого шрама на лице шофера. Этот шрам он узнал бы из тысячи других: сам видел, как осколок распорол лицо от лба до подбородка, превратив симпатичную мордашку батальонного юнги Кости Карпенко в кровавую маску.

– Ты?

– Я, товарищ подполковник.

– Чего это «выкать» начал?

– Давно не виделись.

– Где давно, каждый месяц приезжаю.

– Приезжаете, да не к нам.

Не отвечая, Сорокин сел в машину, захлопнул дверцу.

– Здоро́во.

– Ну, здорово.

Они обнялись, изогнувшись, насколько позволяло узкое пространство, помолчали.

– Куда теперь? По нашим местам?

– Загулялся я. Давай в горотдел.

– Ну-ну, – сказал шофер обиженно. И Сорокин понял его: мало осталось ветеранов батальона, и если раньше рассчитывали на встречу через годы, то теперь и месяц был слишком долгим сроком.

– Вот уйду на пенсию, тогда и поговорим и поездим.

– Ну-ну…

Горотдел милиции находился на горе в большом старом доме с высоким крыльцом. Сорокин остановился на верхней ступеньке, чтобы отдышаться, оглянулся, оглядел панораму городских крыш, расстилавшихся внизу пестрым ковром. За крышами на темной глади бухты стояли серые танкеры и сухогрузы. Дальше высились пепельные горы. На вершине одной из них была стройка: топорщились металлические конструкции, зеркально поблескивали на солнце какие-то купола.

«Что они там строят?» Сорокин отметил для себя вопрос как задание разузнать. Дело у него на этот раз, как он считал, было небольшое: помочь товарищам разобраться с местными валютчиками да заодно разузнать, зачем пожаловала в город одна иностранная персона, не бог весть какая, но достаточно одиозная, чтобы не привлечь внимания.

Сорокин еще раз оглядел вершины гор и толкнул тяжелую, на пружинах, дверь. За огромным стеклом перед кнопочным пультом сидел дежурный, сердито говорил с кем-то по телефону. Впереди был коридор, по которому Сорокин мог бы ходить с закрытыми глазами: налево – комнаты ОБХСС, направо – уголовного розыска. Сорокин пошел налево, открыл ближайшую дверь. Следователь, сидевший у окна, скосил на него глаза и холодно кивнул. Он знал этого следователя, не раз встречался с ним в горотделе. И следователь тоже знал, что Сорокин – начальник, даже очень большой по здешним масштабам. В другой ситуации он бы даже сесть не посмел, не спросившись. А тут и ухом не повел, будто свой товарищ пришел.

И все же сухая, как дистрофичка, тетка, сидевшая у стола, будто что-то почувствовав, споткнулась на полуслове.

– Продолжайте, – спокойно сказал следователь.

Тетка покосилась на вошедшего, похожего (в этом у нее был глаз наметан) на командировочного, уставшего от буфетных харчей, и, успокоившись, начала рассказывать о том, как перепродавала иностранную валюту.

– Бес попутал, – жалостливо говорила она. – Никогда я за это дело не бралась, да уж больно хороши были комиссионные, не устояла.

– Кому и как продавали – мы знаем, а вот где вы брали валюту?

– Дак где, там же, в палатке своей. Пришел один с «зелененькими». Двадцать процентов дал, дьявол. И риска, сказал, никакого: придет, мол, да спросит, кому надо.

– Кто вам приносил деньги?

– Дак откуда я знаю? Черный такой. Ну и… обыкновенный…

Она нервно пошевелила в воздухе пальцами.

– А прежде вы его видели?

– Видела где-то, не припомню.

– А вы вспомните.

Тетка тупо посмотрела на плафон, белевший над дверью.

– Худощавый, обыкновенный такой. Одет прилично, ничего не скажу. И трезвый – это точно. Пьяных я издаля чую.

– За такие деньги можно бы и запомнить.

– Дак разве в этом дело? Братик и Братик – мне-то что? Придет, узнаю же. Его «зелененькие» – ему и рубли, без процентов, конечно. Тут без обмана.

– Кто такой Братик?

– Какой Братик? А-а! Дак кличка, должно быть. Только это ведь сегодня Братик, а завтра, глядишь, Сестрицей обзовется. У них этих кличек что греческих «македонок» в базарный день.

«Дура ты, дура! – мысленно обругал ее Сорокин. – С кем тягаешься? Говорила бы уж сразу, начистоту».

– Значит, Братика вы не знаете?

– Совсем не знаю. – Тетка с вызовом поглядела на следователя.

– И перепродажей контрабанды вы прежде не занимались?

– Не занималась.

– Откуда же у вас такие деньги?

Следователь вынул из стола большую фотографию и показал ее так, чтобы Сорокин тоже увидел веер из восьми сберегательных книжек, выложенный сверху тремя десятками золотых колец. Женщина вздохнула, достала платочек, высморкалась и снова уставилась на фото, словно там была невесть какая любимая родня.

– А тайна вкладов оберегается государством, – сердито сказала она.

– Трудовых вкладов.

– А тут! Сколько было труда!

Сорокин едва удержался от улыбки. Хотя это было не так смешно, как грустно. Есть ли что-нибудь, к чему человек не мог бы привыкнуть? Труден первый шаг, а потом люди забывают, что дорога, на которую они шагнули, запретная, и совершенно искренне удивляются и даже возмущаются, когда их останавливают.

– Ну зачем вам столько денег? – сказал следователь. – Ведь вы этого не истратили бы за всю свою жизнь. Квартира в коврах, дача есть. А вот детей нет. Разбежались дети от ваших богатств, не это им нужно.

– Машину хотела купить.

– У вас на три машины хватит. Нет, матушка, это – жадность. Поглядите, до чего она вас довела!

– Лечиться-то не дешево, – сказала тетка, не сводя со следователя испуганных глаз.

– Лечение у нас бесплатное.

– А путевка на курорт сколько стоит?

– Теперь не будет ни путевки, ничего. Все у вас конфискуют.

– Почему все-то, почему? – истерично закричала она. – Тут и мои деньги, кровные, заработанные!

– Сколько вы зарабатывали? Сто десять?

– Семь лет работала. Сколько будет за семь-то лет?

– А разве вы ничего не покупали за это время? Как же вы жили? Вот и посчитайте, какой ущерб нанесли государству.

«Ат-та-та! – подумал Сорокин. – Моралист, неисправимый моралист. Таких, как эта тетя, перевоспитывают страхом, а не убеждениями. Пилюли помогают только вначале. Если болезнь запущена, без хирургической операции не обойтись. Да и в самой ли тетке дело? Она носитель инфекции. Социальной инфекции. Ее надо изолировать, не тратя времени на нотации. Чтобы не заражала других жадностью, обманчивой верой в возможность легкой жизни за чужой счет. Есть, наверное, такой вирус, вызывающий ненасытную жадность. Должен быть. Иначе откуда эта болезнь души человеческой?»

– А чего я сделала государству? – с вызовом сказала тетка, подавшись вперед. Теперь она смотрела на следователя не растерянно, не испуганно – зло. – Что я, воровала, как другие?

За стеной громко захохотали. Тетка быстро повернулась на смех, готовая ругаться, но увидела закрытую наглухо дверь: за стенкой смеялись по какому-то другому поводу. И оттого, что некого было ругать, она вдруг опала, оплыла вся, словно кусок пластилина у печки.

– Но при всех этих «благодеяниях» вы себя не очень-то забывали.

– А кто себя забывает, кто? Вы, что ли?

– На сегодня хватит, – устало сказал следователь.

Когда женщина ушла, он еще минуту сидел неподвижно, не глядя на Сорокина.

– Извините, Виктор Иванович, – сказал наконец, не поднимая глаз от бумаг.

– Да, брат. Вам бы воспитателем быть.

– Не понимаю я их, – воскликнул следователь, растерянно пожимая плечами. – Сколько работаю, а не понимаю. Ведь жалко же ее. Вы бы видели, какая в девках была! А теперь – кожа да кости. Извела себя и всех жадностью. Это же медленное самоубийство!

– И хорошо, что не понимаете, – сказал Сорокин. Он встал и пошел к двери. – А Братика надо бы поискать. Все-таки ниточка.

В коридоре он столкнулся с начальником уголовного розыска майором милиции Коноваловым.

– Мне сказали, что вы пришли. Я вас ищу, ищу, – обрадованно говорил Коновалов, пожимая Сорокину руку и нагибаясь. Его называли «дядей Степой», и, сколько Сорокин помнил, Коновалов при встречах со старшими начальниками всегда стеснялся своего роста.

– Ладно, ладно, – говорил Сорокин, входя в его кабинет. – Ты мне лучше столик поставь. Вот тут, скажем.

– Мой, пожалуйста.

– Твой не годится. Скажешь потом: во всем виноват тот, кто сидел за столом начальника.

– Виктор Иванович!

– Ладно, ладно. С этой минуты мы с тобой сослуживцы, а стало быть, уж извини, придется на «ты». Так что поставь-ка столик. Твой помощник может вот тут сидеть?

– Конечно, товарищ подполковник! Сейчас и организуем.

Он вышел, и уже через минуту дверь отворилась, и в нее втиснулась широкая спина молодого парня, втаскивающего стол.

– Лейтенант Сидоркин, – представил его Коновалов. – Инспектор нашего уголовного розыска.

– Будем знакомы, товарищ Сидоркин.

– Он у нас самый везучий.

Сорокин с любопытством взглянул на лейтенанта. Хотел пошутить, что это, мол, по традиции – везение, потому что лейтенанты Сидоркины, как и майоры Пронины, – любимцы всех сочинителей детективов. Но только усмехнулся про себя, сел и удовлетворенно поерзал на стуле:

– Что ж, товарищи, поскольку я теперь член вашего коллектива, давайте проводить совещание…