Текст книги "Камень"

Автор книги: Владимир Губайловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Часть I . Катакомбы

14

В двенадцать лет человек относится к миру с беспощадной резкостью неофита. Мир только начинает приоткрываться, но кажется, что он весь умещается на твоей ладони. Все, что пытаются сделать старшие, – просто; все, над чем они размышляют, – понятно, а внимания достойна только тайна. Та влекущая, будоражащая тайна, от которой принято укрываться умолчанием или ничего не значащей шуткой.

Мигелю казалось, что к такой тайне причастен его дед. Он видел, что отец не одобряет его привязанности к Елисео, но это его только подзадоривало. Мать относилась к Елисео с симпатией, но, чтобы не раздражать мужа, старалась свое доброе отношение не слишком подчеркивать. Хотя если бы не она, отец и сын вообще бы перестали видеться.

Мигель, напротив, почти открыто противопоставлял свою дружбу с дедом холодной вежливости отца. Он думал, что отец не хочет этой дружбы, потому что побаивается, что мальчик прикоснется к тайне, которой причастен дед, а где тайна – там опасность.

Мальчик подолгу просиживал в лавке Елисео, но не только потому, что его интересовали книги, а потому, что надеялся встретить здесь старика Мануэля.

Этот человек притягивал его еще сильнее, чем сам Елисео. Он не просто был причастен тайне – он сам был тайной.

Мануэль не пил вина. Он только немного пригубливал кофе из крохотной чашечки.

Елисео превосходно готовил кофе. Он сам его покупал, придирчиво отбирая зерна; сам обжаривал и молол, никому не доверяя этого тонкого процесса. Кофе он заваривал на арабский манер, в джезве. Он говорил, что раз уж арабы пьют кофе тысячу лет, то они, наверное, выучились его готовить как следует. Кофе, приготовленный Елисео, нравился всем, но Мануэль его только пригубливал – обмакнет губы и отставит.

Мужчины говорили о Платоне, о Птолемее, о Галилее, а мальчик перелистывал любимую книгу с миниатюрами, на которых неслись и сражались рыцари. Изредка он поглядывал на старика. Мальчику всегда хотелось прикоснуться к его руке, и тот, словно чувствуя это, оборачивался и медленно проводил ладонью по его запястью с неуклюжей нежностью сильного человека. В этих нечастых посиделках и возникла их дружба, хотя они, кажется, не сказали друг другу и двух слов.

Елисео был, наверное, единственным человеком в городе, который тепло относился к Мануэлю. Может быть, потому, что старик был его самым задушевным собеседником, а люди всегда дорожат своими слушателями и склонны им многое прощать. Елисео видел, что Мигель тянется к старику, и думал: “Не знаю, чему научит мальчика Мануэль, но уж не дурному”.

Он поощрял эту странную дружбу еще и потому, что чем ближе становился Мигель к старику, тем он дальше уходил от своего отца.

Эта неявная борьба за сердце мальчика всегда подспудно присутствовала в отношениях Елисео с сыном.

В Луисе Елисео не нравилось все: и то, что он удачно женился на девушке из богатой семьи, и то, что в их доме были покой и довольство, и то, что дело Луиса процветало: он был жестким хозяином и расчетливым купцом. Но больше всего Елисео не нравилось в сыне то, что ничего другого Луис не хотел. Елисео как-то забывал (или старался забыть), что Луис вырос в чужом доме без матери и почти без отца и, став взрослым, стремился к тому семейному уюту, которого ему так не хватало в детстве.

15

Однажды Елисео взял Мигеля с собой в дом на вершине. Дом был большой, но почти пустой. Гордостью хозяина были звездная сфера и глобус – чтобы достать до Северного полюса, Мигелю пришлось встать на цыпочки. Когда зашло солнце, они поднялись на крышу. Мануэль опустился в свое вращающееся кресло и предложил своим гостям стулья с высокими спинками и подголовниками. Сидеть Мигелю было неудобно, и он лег на теплый камень. Они молчали и смотрели на небо. Чуть треснувшим голосом Мануэль сказал:

– Нет ничего прекраснее звездного неба. Когда я смотрю на него, мне кажется, что я оторвался и падаю, падаю в бездну. Я забываю о том, что я неуклюжий старик, я больше не чувствую свое тело, оно остается внизу. Я не хочу никуда долететь, не думаю, что звезды – это гигантские костры, я вижу только мерцающие капли света. Стоит мне протянуть руку – и я могу взять любую, и положить на ладонь, и нанизать на крепкую нить, и снова рассыпать, и снова падать, падать, падать. Стоит мне повернуться – и все изменится, и новая картина предстанет мне, и после заката она одна, а перед рассветом – другая.

Но в этих переменах, в этой пульсации света есть поразительный строгий порядок. Тот порядок, которого не видит человек, лишь иногда поднимающий в небо глаза, – такой человек видит только хаос, а не твердость и вечность мира. Елисео, мальчик уснул. Отнеси его в дом и возвращайся. Возьми себе вина. Мы будем молчать и смотреть на звезды. А потом ты прочтешь стихи о случайности и непрочности жизни, они так хороши, особенно здесь, под этим вечным звездным сводом.

16

Катакомбы под городом притягивали Мигеля. Однажды за обедом, доедая горячую сочную говядину и прихлебывая кокосовое молоко, Мигель как бы между прочим спросил отца:

– Скажи, а зачем под городом катакомбы?

Мальчик уже знал, что это неудобный вопрос, знал, что ответить на него трудно, что отец вряд будет рассказывать страшные сказки о каменных змеях, которые жили в горе и прогрызли там проходы, но он знал и то, что отвечать отцу придется, потому что каждый выросший в городе мальчик задавал этот вопрос, и его отец – тоже. Только вот кому его задал Луис?

Луиса вопрос не смутил.

– Понимаешь, – отец даже слегка поперхнулся, настолько ему захотелось рассказать о городском подземелье, – я тоже принимал в этом участие, скромное, посильное, но все-таки. Под городом существует замечательная система водопроводов. Она накапливает необходимую городу воду в подгорных озерах, а потом эту воду город использует.

Идея создания системы подгорных озер принадлежит твоему прапрадеду.

Именно он, замечательный изобретатель, понял, что гора – это настоящая водонапорная башня, если научиться подавать воду наверх. А в ливень вода стекает с горы, и ее можно собирать и накапливать.

Когда мой прадед убедил в этом алькальда, были обследованы подгорные катакомбы. Их вырубили очень давно, когда там брали камень для строительства. Потом камень добывать перестали, но в горе осталось множество коридоров и даже огромные залы. Эти залы и превратили в озера, где накапливается вода.

Она собирается в этих озерах в сезон дождей, но не только. Постоянно работает водоподъемник, ты его, конечно, видел: река вращает колесо, оно тянет канат, на канате крепятся черпаки, и вода поднимается наверх и выливается через водосток в подгорное озеро. Представь, как это здорово придумано: река, текущая под гору, поднимает воду на самый верх. Потом из этих подгорных озер вода по трубам подается в городские дома, в те фонтанчики, которые бьют на улицах.

Я был совсем молодым человеком, когда участвовал в ремонте водопровода. Какая там система распределительных заслонок! Если их открывать в правильном порядке, то воду можно подать ровно в один дом! И ни в какой другой не попадет ни капли!

Когда ты станешь постарше, я свожу тебя туда. Но я очень тебя прошу: никогда не спускайся туда один, без старших. Это опасно. Многие туннели обветшали и могут рухнуть.

– Конечно, конечно. Да и зачем мне это нужно? Мне там совершенно нечего делать, – быстро согласился мальчик.

Слишком быстро и слишком категорично. Отец внимательно посмотрел на него. Обоим стало неловко. Отец знал, что мальчик обязательно спустится под город, и боялся за него, но помешать не мог. Мальчик знал, что лжет отцу: он уже спускался в катакомбы и видел, что если они и играют роль водостоков и водопроводов, эта роль им досталась случайно.

17

В катакомбы под городом было множество входов, и любой уважающий себя юноша хотя бы раз побывал там. Случались и несчастья, хотя и нечасто. Люди уходили в катакомбы и не возвращались. Но чтобы какой-то проход рухнул – об этом мальчик не слышал. То, что говорил отец, было, конечно, правдой. Но это была та правда, которая только заслоняла собой другую, более глубокую. Конечно, вода уходила в катакомбы, и они иногда выходили к отверстиям в стене горы, из которых избыток воды низвергался вниз водопадом. Но зачем же тогда в подземных лабиринтах были самые настоящие лестницы, уходящие ниже и ниже в глубины горы?

Ступеньки воде не нужны. Но кто-то их сделал. Кто-то рубил этот черный базальт, кто-то тесал эту лестницу, и наверняка не для того, чтобы по ней катились потоки воды. Ступени эти были странными – слишком широкими: чтобы ходить по ним, нужно было приноровиться – сделать шаг по ступеньке (или два, если ты двенадцатилетний мальчик), чтобы дойти до ее края, и только потом спуститься на следующую.

Мигель стал расспрашивать о катакомбах Елисео. Дед сказал:

– Я ведь сам почти ничего не знаю о них. Я тоже был мальчишкой и наслушался страшных историй, которые мне и поведали в подземелье. Мы тогда пробирались под город запросто – приподняв решетку водостока на любой улице. Я пришел к отцу и спросил его о подземных лабиринтах. Он сказал мне, что катакомбы – это старая каменоломня, где когда-то добывали камень, но теперь бросили, чтобы не подкапывать город, и рассказал мне о водостоках и системе подземных резервуаров. Вода скапливается там в сезон дождей, и потом ее подают по трубам в городские дома. Без нее городу пришлось бы трудно. И знаешь, я ему не поверил. Я не буду ничего говорить тебе: или эта загадка отпустит тебя и ты переболеешь ею, как корью, или однажды снесешь гору, чтобы понять, что же все-таки под ней.

Оставшись один, Елисео размышлял: “То, что я видел под городом, было совсем не похоже на те временные, путаные коридоры, которые остаются в каменоломнях. Конечно, камень там добывали, но немного и нечасто, совсем не в тех масштабах, которые потребовались бы, чтобы вырубить такие проходы. Как систему водосбора их использовали скорее случайно. Вот теперь Мигель приходит ко мне и спрашивает: „Что такое катакомбы?” Мне нечего ему сказать. Я знаю только, что они хранят в себе загадку и эта загадка притягивает всех мальчиков города. Потом мальчики вырастают и принимают простое рациональное объяснение – это действующие водостоки в старых каменоломнях. Это – правда, поэтому их совесть спокойна. Но если взрослый человек не перестает думать о подземелье, то однажды он уходит под гору навсегда, я слышал такие истории, или уходит из города, чтобы не жить рядом с мучительной неизвестностью. Я не знаю ни зачем нужны катакомбы, ни кто их построил. Это мое незнание очень нужно мне, оно добавляет крупицу бессмысленности в мою размеренную и расчисленную жизнь. Рядом со мной есть тайна, которая и моя тайна тоже, а значит, я сложнее и глубже, чем кажется, чем люди из других городов, у которых тайны нет. Хотя есть ли такие города?”

Не получив ответа у Елисео, Мигель решил расспросить о катакомбах старика Мануэля. Уж он-то что-нибудь знает о них! Каково же было удивление мальчика, когда старик рассказал ему одну из тех сказок, которые и без того были ему известны.

– Это – сказки для девчонок, – гордо заявил мальчик.

– Почему для девчонок? Я очень люблю эти истории. А разве они не нравятся тебе? По-моему, они красивее, а может быть, и правдивее того, что говорят солидные люди города. Но скажи мне, что же ты собираешься делать? Сносить гору?

– Пока я еще не решил. Нужно все хорошенько обдумать.

– Когда ты все обдумаешь, поделись со мной. Возможно, я дам тебе совет, – попросил старик. – Я только дам тебе совет, а вовсе не собираюсь тебя ни от чего отговаривать.

– Хорошо, – легко кивнул Мигель и, подумав, медленно повторил: – Хорошо.

18

Впервые Мигель спустился в катакомбы, когда ему было десять лет. Его приятель, сосед Карлос, который был старше Мигеля на три года, сказал:

– Хочешь увидеть, что внизу, под нами?

– А что тут интересного? Я видел. – Мигель перегнулся через парапет.

– Вот роща пальмовая, вон по дороге пылит телега, в ней сидит человек, и этому человеку очень жарко.

– Да нет, я не о том, – с нескрываемым превосходством усмехнулся Карлос.

– Ты о катакомбах? – У мальчика все похолодело внутри. – Да, хочу. А ты знаешь, как туда спуститься?

– Конечно знаю, но это великая тайна, а ты еще совсем сопляк и разболтаешь кому ни попадя. Нет, наверно, я погорячился…

– Если ты знаешь как, то мы сейчас пойдем туда.

Карлос посмотрел на мальчика с удивлением. Он ожидал другой реакции: может быть, испуга, слез и бегства, может быть, благоговейного восторга перед его, Карлоса, могуществом, но такого делового подхода он не ждал. Вообще-то в его планы совсем не входило лезть прямо сейчас в катакомбы. Да и знал он их очень плохо. Но Мигель посмотрел на него так, что отказ был равносилен признанию в трусости и хвастовстве.

– Надо же, какой шустрый, – растерянно сказал Карлос, но тут же принял самый будничный вид. – Это не так-то просто. Нужно запастись водой и огнем. Возьми дома свечи, спички, чего-нибудь перекусить и приходи на галерею, что у лавки башмачника в Верхнем Городе. Через час я буду тебя ждать. Оттуда и пойдем.

Мигель кивнул и направился к дому. Он не побежал вприпрыжку, а спокойно пошел, сосредоточенно размышляя о том, где он возьмет все необходимое и как объяснит матери свое будущее, может быть долгое, отсутствие.

Когда он пришел на условленное место, Карлос уже ждал его. Этот час был нужен старшему, чтобы как следует отрепетировать собственные действия. Карлос знал, что в городе существует множество входов в катакомбы, но спускаться туда ему приходилось только дважды, и то со старшими ребятами – они вели, показывали дорогу, но самое главное – они точно знали путь назад, а вот сам Карлос в подземелье растерялся и вовсе не был уверен, что найдет обратную дорогу. Отправив Мигеля за свечами и припасами, он поднялся в Верхний Город и внимательно обследовал оба известных ему входа. Один вел в катакомбы прямо через водосток. Но решетка, которая в прошлый раз так легко сдвинулась с места, оказалась надежно закрепленной. Добраться до другого входа можно было только по узкому – шириной в две ступни – карнизу на отвесной стене. Нужно было пройти по нему двадцать шагов – дальше было заросшее жестким кустарником отверстие в скале. А внизу – пропасть. Далеко в долине были видны пальмовые рощи и крохотные крыши мастерских, где резали и шлифовали мрамор. Этот путь был очень опасным, и Карлос еще никогда им не пользовался. Он только видел, как уходили по карнизу старшие ребята. Карниз начинался недалеко от места их встречи с Мигелем. Ширина этого скального уступа была неравномерной, к тому же он под небольшим углом спускался вниз. На нем запросто можно было поскользнуться.

Карлос посмотрел на карниз прямо с площадки, перегнувшись через перила, и тяжело вздохнул. Ему смертельно не хотелось идти. Шутка зашла слишком далеко. Карлос подумал: “Почему так легко пройти по дорожке, которая гораздо уже, чем этот проклятый карниз, и так тяжело пройти по нему; вся-то разница, что этот карниз висит над пропастью”.

Эта мысль его приободрила. Оставалась еще надежда, что Мигель откажется от такого опасного предприятия, но когда Карлос вспоминал, как на него посмотрел мальчик, он понимал – вот уж этого-то точно не будет.

– И дались ему эти катакомбы! – воскликнул Карлос и сам себе очень серьезно ответил: – Значит, дались.

Мигель пришел. Он достал из заплечной сумки свечи и спички, бутылку с водой и кукурузные лепешки. Мальчик оказался настолько предусмотрительным, что надел еще и длинные штаны из плотного полотна.

– Ну что ж, – сказал Карлос, когда они окончили осмотр припасов и подкрепились лепешкой, – пора. Когда мы пойдем по карнизу, не смотри вниз, а то может закружиться голова.

Они перелезли через парапет и сползли по скале к началу карниза.

Карлос глянул вниз, и в глазах у него зарябило. Целую минуту он простоял, собираясь с духом. Здесь их не было видно с галереи из-за скального выступа, заросшего плотным кустарником.

– Теперь надо идти. – Слова Карлоса прозвучали не как приказ, а как робкий вопрос. Он посмотрел на Мигеля. Мальчик кивнул. Его твердость немного успокоила старшего. Он двинулся по карнизу, прижимаясь к стене, медленно переступая, каждый шаг давался ему с огромным трудом, ноги стали свинцовыми. Шаг, еще шаг. Еще шаг. Карниз начал крениться вперед, из-под босой ноги покатился камешек. Карлос остановился и оглянулся. Мигель шел за ним. Он шел, только немного прикасаясь ладонью к скале, и смотрел не на стену, не под ноги – он смотрел вниз. От одного вида мальчика Карлосу стало нехорошо. Он отвернулся, выдохнул и сделал еще шаг. И еще. Карниз кончился.

– Здесь должен быть вход, – хриплым от напряжения и страха голосом сказал Карлос. Но входа не было видно. На небольшой площадке могли довольно свободно стоять два человека. Можно передохнуть… Но что дальше? Обратно по карнизу? Карлоса замутило от одной мысли об этом.

– Вот он, – сказал Мигель, показывая немного в сторону. – Вот он, за кустами.

– Да, точно. Нашли все-таки.

Цепляясь за кустарник, мальчики влезли в довольно большое – по пояс взрослому человеку – отверстие в скале. Дальше начинались катакомбы.

Здесь недавно текла вода: на полу был след высохшего потока – песок и мелкая галька. Пещера довольно круто уходила вверх. Некоторое время мальчики молча поднимались. Когда они оглянулись, отверстие внизу было уже совсем небольшим. Стало почти темно. Они сели, чтобы отдышаться. Из-под ног перестала осыпаться галька, и они услышали сначала неясный шум, а потом голоса, отчетливо различимые голоса, которые раздавались довольно близко. Один из них Карлос узнал – это кричал башмачник: подземным коридором они вернулись к тому месту, откуда совсем недавно ушли. Карлос воспрянул духом.

– Ну что, перетрусил? – покровительственно сказал он Мигелю. Но получилось неубедительно. Они оба знали, кто перетрусил. – Ладно.

Нечего тут сидеть. Пошли.

Коридор плавно свернул. Они остановились и оба различили слабый отблеск впереди. Мигель зажег свечу. Отблеск исчез. Они увидели, что коридор разветвляется, стала видна лестница, уходящая направо вниз.

Мигель двинулся к ней.

– Не надо, – сказал Карлос. – Пожалуйста, не надо, идем на свет.

Мигель задул свечу. Они шли, держась за стену. Свет становился все ярче. Гул улицы нарастал. Карлос боялся, что решетку водостока, через которую падает свет, они не смогут поднять. И тогда… Он старался не думать о том, что будет тогда. Теперь переход по карнизу казался совсем ерундой, теперь нужно было добраться до выхода, а сколько они прошли поворотов, Карлос, конечно, не помнил. “Ладно, ничего. Буду орать, пока эту решетку кто-нибудь не вышибет”.

Мигель шел молча. Ему совсем не было страшно. Ни тогда, на карнизе, ни сейчас, в катакомбах. То, что это вообще опасно и бояться, наверное, надо, он видел по лицу Карлоса и узнавал страх по дребезжащим ноткам его голоса. Мигель чувствовал себя здесь даже увереннее и спокойнее, чем наверху: “Может быть, здесь мой настоящий дом? Все-таки жаль, что мы так спешим, скоро мы выберемся, а здесь так тихо. А если уйти куда-нибудь в глубину, где не будет слышен город? Там настоящая тишина, такая, какой не бывает наверху”.

Они подошли к источнику света. Это действительно был водосток.

Решетка была слишком высоко, но, прежде чем Карлос успел по-настоящему, до слез, испугаться, он наткнулся на стоящую у стены лестницу. Этим входом пользовались. Мальчики поднялись по лестнице вдвоем, в четыре руки сдвинули тяжелую решетку и выбрались на залитую вечерним солнцем пустую улицу. Путешествие было окончено. Но только для Карлоса, для Мигеля это был едва наметившийся пролог.

Пока они жевали лепешки, запивая их водой, и к Карлосу возвращалась уверенная наглость, Мигель думал о том, как он снова пойдет в катакомбы, но уже один.

19

Город стал меняться для Мигеля. Как будто до сих пор он скользил глазами по поверхности, а теперь стал замечать и понимать глубокий подтекст происходящего. Открытия начались буквально на следующий день.

Мигель случайно заговорил о подземелье со знакомым мальчиком из

Верхнего Города, с которым они отправились на реку. Мигель постоянно думал о катакомбах и не заговорить не мог, хотя и не сказал, что спускался туда, но сказал, что это – великая тайна и никто ничего об этих катакомбах не знает. Его приятель слушал его рассеянно и как будто не понимал. А потом воскликнул:

– Так ты про подвалы говоришь? Попасть туда проще простого. Прямо из подпола нашего дома туда дверь выходит. Отец, правда, ее запирает, но я знаю, где он прячет ключ. Никакой тайны там нет. Не надо только уходить далеко. Вообще там неплохо, страшилки интересно рассказывать. Мы иногда собираемся, приходи. У меня там вроде комнаты – есть сено и даже сломанный стул без ножек.

Мигель онемел. То, что виделось ему чем-то таинственным, чем-то невероятным, то, о чем он мечтал и думал, куда он с таким риском попал в первый раз, оказывалось обычным подвалом, вполне обжитым, даже со сломанным стулом. Но Мигель сказал:

– Конечно, конечно я приду.

20

Мигель исследовал город, как настоящий путешественник. Он искал и запоминал. Он заметил, что подземные водостоки есть только в Верхнем

Городе, в Нижнем водостоки были внешними: желоба прокладывали вдоль лестниц. Как раз в Верхнем Городе катакомбы ближе всего подходили к поверхности. Наконец Мигель нашел простой и легкий способ попасть в катакомбы. Внешне это был обыкновенный проход под улицей

Сан-Мартинес. Если идти прямо – как это и делали горожане, – можно было подняться на галерею верхнего уровня. Но если свернуть в довольно неприметный тупичок, этот тупичок оказывался коридором, который через пару поворотов выводил в катакомбы.

Самые близкие к поверхности коридоры были довольно обжитыми. Здесь попадался мусор, битая глиняная посуда, нечистоты. Эти подземные галереи в засушливые месяцы иногда использовали под склады, здесь можно было встретить людей, и главное, они часто были освещены через пробитые щели и через отверстия в скале, подобные тому, через которое впервые попал в катакомбы Мигель. Он заметил, что близкие к поверхности коридоры люди катакомбами не считают, а относятся к ним как к продолжению городских улиц. А катакомбы – это что-то другое, что-то далекое и таинственное, а ведь вот они, рядом.

Чем глубже под гору спускались лестницы, чем меньше было света, тем суровее и строже становились катакомбы.

21

Мигель бродил под городом всегда один. Он не торопился спускаться в глубины горы, но он знал, что это ему обязательно предстоит. Он старался как следует запомнить развилки и повороты, подъемы и спуски и делал уже немалые успехи. Однажды он добрался до того самого местечка, куда впервые попал через подвал в Верхнем Городе и где мальчики рассказывали страшные истории. Он нашел этот закуток, пройдя через систему коридоров, и ему доставила немалое удовольствие возможность посидеть на стуле без ножек. Он хотел было утащить этот стул куда-нибудь подальше и уже представлял себе, как ему расскажут страшную историю о подземных людях, похитивших эту драгоценность, но, поколебавшись, передумал. Для него это было уже не так интересно.

Он любил легкий ветерок подземелья, разносивший запахи на целую милю. Абсолютную темноту. Робкий свет свечи или лампы. Он учился ориентироваться по ощущениям, по звукам, вдруг возникавшим в полной тишине. Он уверенно ставил ногу и мог двигаться в темноте, не держась рукой за стену, – он ее ощущал. Иногда он вел ладонью по стене просто потому, что это было приятно: стена была ровной и шероховатой, почти без выбоин и выступов, но разной на ощупь в зависимости от глубины.

Если спуститься ниже, стены становились холодными и влажными.

Городской шум сюда уже не проникал, но здесь был слышен звук воды.

По тому, как падают капли – часто-часто или редко, или по журчанию ручейка можно было ориентироваться под землей. И Мигель этому учился и многое уже умел. Воровать дома свечи или масло для лампы было трудно, и потому путешествия Мигеля чаще всего происходили в темноте.

По небольшому движению воздуха он безошибочно определял, что впереди перекресток и коридор направо уходит вниз, а налево – немного вверх.

У Мигеля появились любимые места, где коридоры выныривали к свету.

Мигель любил сидеть здесь, свесив ноги в пропасть. Над ним был крутой склон, и где-то далеко наверху был город, а внизу лежала равнина, совершенно плоская, уходящая к океану. Мальчик мог сидеть часами, пока солнце не начинало клониться к закату. Тогда он вскакивал и, подгоняемый голодом, бежал прямо в темноту лабиринта.

Если ему вдруг казалось, что он идет не туда, сбивается с короткой дороги, он останавливался, и слушал звук воды, и ловил малейшие колебания воздуха. И быстро шел дальше. И уже слышал городской гул.

Сначала почти неразличимый, потом все более ясный, потом возникали отдельные звуки и голоса. Поворот, еще поворот, а дальше в темноту лабиринта уже проникал свет улицы.

Здесь было множество людей, занятых какими-то непонятными делами, но явно не тем, чем следует. А следует-то прижаться щекой к прохладному камню и слушать, слушать, как поет и дышит скала. Что можно услышать в такой сутолоке, в таком крике?

А ведь город был таким спокойным и тихим местом.

Мальчик возвращался домой. Иногда ему доставалось за долгое отсутствие. Но он не мог даже представить себе, что расскажет родителям правду. Да и не только родителям. Он и Елисео ни слова не проронил о своих прогулках. Это была только его тайна. Он вообще не собирался ею с кем-нибудь делиться.

А к разговору с Мануэлем он был еще не готов.

22

Этим утром Мигель вышел из дому, еще не зная, чем он сегодня займется. Дел было много. Можно было пойти на реку. Можно было пойти в подгорные коридоры и попробовать исследовать тот странный поворот, который все время манил его и не давал покоя, но свернуть в который

Мигель никак не решался. Можно было отправиться к Елисео, забраться с ногами в его жесткую постель, листать книгу, грызть сухарики и прихлебывать сладкий чай. Но все обернулось иначе.

Пока Мигель стоял на галерее, щурясь от солнца и решая, чем ему заняться, мимо пронеслась, едва не сбив его с ног, стайка мальчишек.

Они бежали босые по горячему камню, прыгая через ступени, бежали так быстро, что казалось, вот сейчас кто-нибудь оступится и покатится вниз, сбивая остальных, пересчитывая ступеньки уже не ногами, а лбом. Но мальчишки не падали. И даже не обращали внимания на лестницу – кажется, им и не надо было на нее смотреть, настолько хорошо они чувствовали каждую ступеньку дублеными подошвами.

Кто-то из них крикнул: “Мигель, приехал цирк!” И ему все стало ясно: теперь он знал, чем займется и сегодня, и в те несколько дней, которые здесь пробудут странствующие артисты.

На его недолгой памяти цирк приезжал в город всего один раз, когда

Мигелю было пять лет. Он помнил не отдельные детали или картины, а какой-то сплошной фейерверк. Не раздумывая ни секунды, он сорвался с места и помчался вниз, прыгая через три ступеньки и совсем не боясь разбить себе лоб. Так умели бегать только городские мальчишки, выросшие на этих лестницах.

23

Цирк расположился недалеко от городских ворот. Там стояли повозки, расписанные когда-то яркими, но теперь сильно выгоревшими красками.

Распряженные лошади жевали сено, ходили люди – совсем, совсем будничные, уставшие, запыленные, как и все, кто проделывал трудный путь в город. Мальчишки попытались заглянуть в крытую повозку, но их отогнал очень мрачный человек, чуть не зацепив Мигеля кнутом.

– Наверное, это клоун, – хмуро сказал Мигель.

– С чего ты взял?

– Больно рожа страшная. С такой или пугать, или смешить, или и то и другое сразу.

Мальчишки сновали вокруг и пытались угадать, что же здесь будет.

Какие будут звери? А будут ли фокусы? А есть ли среди этих людей, похожих на обычных каменотесов или погонщиков, глотатель шпаг или человек, который может выпустить изо рта целый столб огня? Те, что постарше, рассказывали о представлении, которое было семь лет назад.

Они его не столько помнили, сколько на ходу сочиняли о нем небылицы.

Ожидание праздника всегда больше, чем сам праздник. Потому что ждешь ты сразу всего, а случается что-то одно.

24

В город цирк приезжал редко. И это было праздником не только для юных жителей, но и для взрослых горожан. Странствующий цирк нарушал повседневную, однообразную, затверженную и затвердевшую жизнь. Его появление будило два разных ощущения – радость и горечь. Жители, многие из которых не выезжали из города годами, вдруг ощущали, что они не одиноки – внешний огромный мир не забывает об их существовании. Но цирк приезжал так редко, что одновременно они особенно обостренно чувствовали свою разделенность с большим миром.

Как он все-таки далеко, если даже странствующие актеры навещают город всего-то раз в семь лет!

Представление состояло из немногих номеров. Сначала все пошли смотреть на крокодила. Он лежал в ванне и почти не двигался. Похож он был на огромный огурец. Его ребристая спина была темно-зеленой, а на хребте почти черной. Но лапы – совсем светлые. Иногда человек, стоявший рядом с ванной, тыкал палкой в морду крокодила, и тот делал ленивые движения: шевелил лапами, изгибал хвост или приоткрывал пасть, так что зрители могли убедиться, что крокодил живой, не чучело. Это почти недвижимое животное казалось невиданной диковиной.

Зрители смотрели на крокодила. Охали, бросали в ванну монеты, но ждали другого. Ждали настоящего праздника. И он состоялся. Но Мигель его не увидел.

25

Актеры давали всего одно представление, и на него собирался весь город. Отец попросил Мигеля пойди вместе с девочкой – дочерью отцовского компаньона, владельца каменоломни Алессандро. Отец сказал:

– Ты как мужчина последи, чтобы девочку не обидели в толпе. Я доверяю тебе, и Алессандро тебе доверяет.

Мигель не обратил на эту просьбу особого внимания. “Ну девочка, ну и ладно, мало ли в городе девочек?” Но он пообещал, что будет предупредителен со своей дамой. Он, конечно, намеревался пойти на представление совсем в другой компании, но эта небольшая помеха не могла испортить радости.

День выдался пасмурным. В городе, где было, кажется, триста пятьдесят солнечных дней в году, такое случалось редко. Когда он встретил девочку и ее подружку на галерее перед домом, они были закутаны в легкие плащи. Мигель произнес, как ему казалось, что-то чрезвычайно любезное, что-то из рыцарских романов:

– Меня зовут Мигель. Весьма рад нашей встрече, позвольте вас сопроводить.

Девочки улыбнулись. Младшая – дочь Алессандро – протянула руку и сказала: