Текст книги "Если завтра в поход"

Автор книги: Владимир Невежин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

В те же дни в Ленинграде на курсах агитаторов докладчикам задавались вопросы, ответы на которые было найти весьма затруднительно: «Как могло получиться, что основной очаг войны, центр агрессии (имелась в виду Германия. – В.Н.) и вдруг заключает договор о ненападении. Как будет реагировать рабочий класс Германии, если мы заключим договор о ненападении с фашистским правительством?» На этот и другие подобного рода вопросы давались разъяснения, далеко не исчерпывавшие существа дела.

Между тем в разговорах и беседах проявлялось явное недоверие к официальной пропаганде, поскольку привычные антифашистские установки были без всяких объяснений отвергнуты. Так, коммерческий директор фабрики «Скороход» (Ленинград) говорил: «Мы люди пожилые и привыкли при советской власти к очень многому. Мы научились ничему не удивляться. Но молодежь не только удивляется, но и возмущается. В демонстрации дружбы с погромщиками (нацистами. – В.Н.) она видит просто измену со стороны руководства партии. Молодежь учили ненавидеть фашизм, и вдруг СТАЛИН встал рядом с погромщиками». Поддерживая собеседника, мастер той же фабрики заявил, что «советская власть часто убеждала народ вместе с нею бранить то, что вчера единодушно возносилось до небес, и наоборот, но то, что опубликовано 24 августа (1939 г. – В.Н.), – это уже выходит за пределы доступного понимания. Вы всмотритесь в фотографию – у немцев торжествующий вид, а у СТАЛИНА и МОЛОТОВА заискивающий».[316]316
  Международное положение глазами ленинградцев... Док. № 1.


[Закрыть]

Для людей, вовлеченных в партийно-пропагандистскую работу, период сближения с Германией стал подлинным испытанием, чреватым опасностями и непредсказуемыми последствиями. В данной связи следует упомянуть о незавидной доле агитаторов низового звена, которые в создавшейся ситуации были вынуждены прямо апеллировать в высокие партийные инстанции, обращаясь за разъяснениями по поводу резкого поворота в отношениях с гитлеровской Германией. Так, на собрании партийного актива г. Мичуринска (Тамбовская область) был задан вопрос: «Как совместить нынешнюю политику Гитлера и его книгу „Моя борьба“? Не может ли получиться так, что мы своими дружественными отношениями с Германией, особенно в торговле, укрепим ее для нападения на СССР?» Отвечая на этот и другие подобного рода вопросы, лекторы, агитаторы и пропагандисты зачастую были вынуждены использовать следующий «железный аргумент»: не верить германско-советскому договору о ненападении нет оснований, так как он заключен в присутствии товарища Сталина. Подобного рода «разъяснения» свидетельствовали, однако, о беспомощности и неспособности объяснить события, суть которых мало кто из них до конца понимал.[317]317
  Никулин В.В. Указ. соч. С. 5, 6.


[Закрыть]

Не случайно один из агитаторов, избравший псевдоним «Земляк», под впечатлением от пакта о ненападении с Германией от 23 августа 1939 г. направил письмо А.А. Жданову. В письме, в частности, обращалось внимание на противоречие между прежними сталинскими установками, данными на XVIII съезде ВКП(б) (март 1939 г.) и в других выступлениях вождя, подхваченных большевистской пропагандой, и новыми, непонятными для «низов» веяниями в отношении Германии и ее режима. «Земляк» напомнил слова Сталина на XVIII съезде о германских завоевательных устремлениях, а также о сталинской характеристике Германии как одной из самых агрессивных стран. Анонимный ждановский корреспондент язвительно подчеркивал: теперь, т. е. после подписания договора от 23 августа 1939 г., «видите ли, поджигатели войны в Европе – Англия и Франция», а германский народ якобы «традиционно с нами связан». В данном случае прямо декларировалось недоумение по поводу газетных публикаций, инспирированных выступлениями В.М. Молотова 31 августа. В письме «Земляка» содержался риторический вопрос: «...как нам, работникам мест, отвечать (вернее, лгать) рабочим и колхозникам? Ответа не находим» (выделено мной. – В. Н.).[318]318
  РГАСПИ. Ф. 77. Оп. 1. Д. 883. Л. 56.


[Закрыть]

Еще более двусмысленным было положение сотрудников центральных средств массовой информации, различных пропагандистских ведомств и организаций. Д. Ф. Краминов вспоминал, что члены редколлегии газеты «Известия» воспринимали пакт о ненападении с Германией как коренной поворот в советской внешней политике. Это обстоятельство повергло их в изумление: оставалось лишь разводить руками и пожимать плечами. Сам Краминов, получивший уже 24 августа 1939 г. поручение подготовить для публикации в «Известиях» первый вариант передовой статьи о пакте, не знал, что писать, поскольку сохранял антифашистские настроения. Потребовалось вмешательство исполняющего обязанности ответственного редактора газеты Я.Г. Селиха, который, в свою очередь, обратился за разъяснениями к наркому обороны К.Е. Ворошилову. Последний «подсказал», что договор о ненападении с Германией следует трактовать как некую передышку, подобную по своему значению Брестскому миру 1918 г..[319]319
  Краминов Д.Ф. Указ. соч. С. 55.


[Закрыть]

Аналогия между Брестским миром и советско-германским соглашением от 23 августа 1939 г., вероятно, была инициирована «сверху» (скорее всего, самим Сталиным). Она встречается, например, и в сделанных «по горячим следам» событий дневниковых записях В.В. Вишневского за сентябрь 1939 г.,[320]320
  РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 2076. Л. 43, 48.


[Закрыть] и в воспоминаниях К.М. Симонова, датированных более поздним временем, мартом 1979 г..[321]321
  Симонов К.М. Указ. соч. С. 83–84.


[Закрыть]

Однако в дневнике Л.В. Шапориной эта аналогия интерпретируется совершенно иначе, чем у обоих названных писателей. 24 августа Шапорина записала: «Пакт о ненападении с Гитлером, с Германией. Какое ненападение? Что, немцы испугались, что мы на них нападем?» И далее: «Вероятно, пойдет в Германию все сырье, нефть, уголь и прочее. Мы навоз, удобрили благородную германскую почву. Руки Гитлера развязаны. Польша последует за Чехословакией. Угроза Франции, нашей второй Родине... вторичный уже Московский Брестский мир с Германией... Да, дожили. Торжество коммунизма! Урок всем векам и народам, куда приводит „рабоче-крестьянское“ правительство. По-моему, всякий честный коммунист и революционер должен бы сейчас пустить себе пулю в лоб».[322]322
  ОР Гос. библ. им. Салтыкова-Щедрина. Ф. 1086. Ед. хр. 5. Л. 68, 70, 71.


[Закрыть]

Писатель В. Кондратьев вспоминал спустя десятилетия о событиях 1939 г.: «Мы вообще тогда ничегошеньки не знали. Хотя нутром чувствовали: что-то с этим пактом и с Германией не так и не то».[323]323
  Литературная газета. 1990. 9 мая.


[Закрыть] Судя по воспоминаниям другого очевидца событий, реакция на подписание советско-германского договора среди молодежи, комсомольцев «была бурной и отрицательной». Поскольку нельзя было «вслух на митинге или собрании» осудить этот шаг сталинского руководства, в «неофициальных разговорах» молодые люди, «с молоком матери впитавшие антифашизм и стремление к „мировой революции“, неизменно затрагивали вопрос об ошибочности соглашения с нацистской Германией.[324]324
  Рыбкин Е.И. Мировоззрение и военная история // Военно-исторический журнал 1989. № 3. С. 50.


[Закрыть]

«Недопонимание» обстоятельств, приведших к советско-германскому сближению, неспособность агитаторов и пропагандистов доходчиво объяснить смысл происходившего заставляли официальные власти квалифицировать «толкования» некоторых людей на сей счет как «антисоветские». По сведениям УНКВД Ленинградской области, некий инженер-химик не без иронии заявил в приватной беседе: «...как же теперь наши историки будут себя чувствовать, ведь они кричали о псах-рыцарях, о ледовом побоище, об Александре Невском и т. д., а теперь придется кричать о столетней и даже столетиях дружбы (с Германией. – В.Н.). Ведь если бы года два назад об этом заговорили, то в лучшем случае бы посадили, а то и вовсе расстреляли».[325]325
  Международное положение глазами ленинградцев... С. 4, 8-11.


[Закрыть]

В те же дни В.И. Вернадский записывал в дневнике свои впечатления от прочтения вышедшей в свет буквально накануне пакта о ненападении с Германией книги «Против фашистской фальсификации истории». Эта книга была подготовлена Институтом истории АН СССР при участии видных советских ученых Е.А. Косминского, С.Д. Сказкина и других. В книгу включили и статью Е.В. Тарле «Восточное пространство и фашистская геополитика». Вернадский заметил по этому поводу: «Тарле пересолил».[326]326
  Вернадский В.И. Дневник 1939 года. С. 38.


[Закрыть]

Понятно, что цензура не могла пройти мимо рукописей Е.В. Тарле. В Ленинграде был изъят подготовленный для журнала «Литературный современник» (1939. № 7–8) готовый оттиск статьи историка «Фашистская фальсификация исторической науки в Германии». Цензор остановил свой взор на следующем пассаже, содержавшемся в упомянутой статье: «Шкурный, животный националистический эгоизм, который сейчас возведен фашистами в перл создания, уже успел сделать совсем невозможным существование у них не только исторической науки, но и всех вообще гуманитарных, общественных наук». Кроме того, красный цензорский карандаш прошелся по всем формулировкам, которые касались экспансионистской политики Германии, завоеваний в прошлом земель на Востоке, а также содержавшим негативные оценки нацистских бонз (Гитлера, Геббельса и других). Цензор направил в редакцию журнала «Литературный современник» записку, в которой распорядился запретить публикацию этой статьи.[327]327
  Цензура в СССР 1917–1991. С. 286, прим. 1.


[Закрыть]

После подписания пакта Риббентропа-Молотова даже в центральном печатном органе ЦК ВКП(б) – журнале «Большевик» цензоры заставили исправить часть тиража из-за «неверного» освещения отношений между Германией и СССР. За резкую критику фашизма были изъяты из обращения книги лидера германских коммунистов Э. Тельмана «Боевые речи и статьи» (1935 г.), С. Вишнева «Как вооружались фашистские поджигатели войны» (1939 г.), и др., поскольку нацисты и фюрер характеризовались в них «как террористы и бандиты».[328]328
  Зеленов М.В. Главлит в 20 – 30-е годы // Вопросы истории. 1997. № 3. С. 33.


[Закрыть]

Политическое чутье цензоров Главлита было настолько совершенным, что буквально с первых дней после подписания пакта Риббентропа-Молотова и «объявления» В.М. Молотовым начавшейся «дружественной эры» в отношениях с Германией они принялись выискивать в рукописных и уже опубликованных литературных произведениях все то, что противоречило новой «политической установке» большевистского руководства. Цензорам удалось даже в сборнике статей по теме... религиозной пропаганды на одной из страниц обнаружить «противоречивший отношениям с Германией» текст. Естественно, этот текст был немедленно исправлен, а вышеупомянутый сборник вышел в свет с купюрами. В других случаях представители Главлита действовали менее дотошно. Например, ими была уничтожена вся англо-французская литература, содержавшая критику пакта Риббентропа-Молотова.[329]329
  ГАРФ. Ф. 9425. Оп. 1. Д. 11. Л. 53, 59.


[Закрыть]

Как ни парадоксально, в опубликованном в 1939 г. сборнике «Труды Ленинградской конференции по типизации технологических процессов» опытному цензору удалось обнаружить выдержку «с резкими возражениями (sic! – В.Н.) против фашизма». А в качестве примера был приведен следующий пассаж, выявленный в одной из статей, включенных в этот сборник: «В то время, когда разъяренный фашизм уничтожает достижения науки и техники и ведет свои страны к ужасам средневековья...». Естественно эта выдержка была «снята» цензором.[330]330
  Цензура в СССР 1917–1991. Док. № 238. С. 285.


[Закрыть]

28 сентября имперский министр иностранных дел Германии Й. фон Риббентроп вновь прибыл в Москву, где после его переговоров со Сталиным и В.М. Молотовым был подписан советско-германский договор о дружбе и границе. После подписания этого договора цензоры стали еще бдительнее следить за тем, чтобы печатные материалы, выходившие в свет в СССР, «не омрачили» «дружбу» с Германией. 10 февраля 1940 г. начальник Главлита Н.Г. Садчиков направил заместителю начальника УПА ЦК ВКП(б) список книг, подлежавших изъятию из продажи и из библиотек. В нем, в частности, была упомянута книга Н. Корнева «Третья империя в лицах», выпущенная издательством «Художественная литература» в 1937 г. Цензура посчитала, что автор книги «очень остро» писал «об изуверстве германского фашизма» и непрочности той социальной базы, на которой он держался. Вывод руководства Главлита был однозначен: «В условиях настоящего времени описываемое содержание книги не соответствует нашей внешней политике».[331]331
  Там же. Док. № 242. С. 291.


[Закрыть]

«Плохо говорится о Гитлере...» – так оценила цензура книгу Э. Отвальта «Путь Гитлера к власти», выпущенную издательством «Соцэкгиз» в 1933 г. В ней же был обнаружен ряд формулировок, которые после заключения СССР договора о дружбе и границе с Германией рассматривались как «нежелательные». И в качестве примера цензор привел следующий абзац: «Теперь фашизм торжествует. Он справляет кровавые оргии по всей стране (Германии. – В.Н.), истребляя коммунизм».[332]332
  Там же.


[Закрыть]

Просматривая справку о содержании учебных программ по экономической географии ЛГУ, а также по новой истории Ленинградского политико-просветительного института им. Н.К. Крупской, сотрудники Ленгорлита обнаружили, что Германия рассматривалась в них как главный виновник развязывания Первой мировой войны. Заведующему кафедрой экономической географии было указано цензором «на безответственное отношение (sic! – В.Н.) к составлению программ» и предложено их немедленно «изъять».[333]333
  Цензура в СССР 1917–1991. С. 286.


[Закрыть]

11 июня 1940 г. заместитель председателя СНК СССР, первый заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский сообщил своему шефу В.М. Молотову, что присутствовал на «закрытом спектакле» – опере «Семен Катко» С.С. Прокофьева в Театре им. К.С. Станиславского. Вышинский посчитал целесообразным внести изменения в либретто оперы, «устранив эпизоды с австро-германскими оккупантами». Естественно, композитору Прокофьеву не оставалось ничего иного, как согласиться «с этим предложением».[334]334
  Там же. С. 286., прим. 1.


[Закрыть]

В октябре 1940 г. начальник Главлита Н.Г. Садчиков сообщал в УПА ЦК ВКП(б), что среди прочих изъятых по цензурным соображения книг был списан «в макулатуру книжной сети» песенный сборник поэта В.И. Лебедева-Кумача «Москва майская», изданный Музыкальным издательством в 1937 г. Причина была проста: наличие в тексте опубликованной в сборнике песни «Нас не трогай» «нескольких абзацев антигерманского характера»[335]335
  Там же. Док. № 245. С. 297.


[Закрыть] (они приводились нами выше).

Вообще, В.И. Лебедеву-Кумачу основательно «досталось» от цензоров. Следы их вмешательства можно обнаружить, если сравнить содержание упомянутого поэтического сборника, опубликованного в 1938 г.,[336]336
  Лебедев-Кумач В.И. Книга песен.


[Закрыть] т. е. до пакта Риббентропа-Молотова, с книгой стихов, вышедшей в свет уже после подписания этого пакта и договора о дружбе и границе с Германией.[337]337
  Лебедев-Кумач В.И. Боевые песни и стихи. М., 1940. Книга выпущена в свет Главным военным издательством Наркомата обороны СССР. Сдана в производство 28 ноября 1939 г.; подписана к печати 9 января 1940 г.


[Закрыть] В новой книге вместо «немцев и панов», которых лихие красноармейцы разбили «в пух и прах», «остались»... одни паны (поляки); соответственно, «силы немецкой» уже нет и в помине в подцензурном сборнике 1940 г., а место «фашистских гостей» заняли просто «незваные гости».

После подписания пакта Риббентропа-Молотова стали немедленно пресекаться любые попытки отражения в художественных произведениях тематики, связанной даже с гипотетическим вооруженным столкновением между СССР и Германией.[338]338
  Невежин В.А. Синдром наступательной войны... С. 61.


[Закрыть]

Скорее всего, после визита Й. фон Риббентропа в Москву и заключения договора о дружбе и границе с Германией 28 сентября 1939 г. Л.З. Мехлис получил лично от Сталина указания относительно того, в каких именно выражениях необходимо было разъяснять личному составу РККА причину столь резкого внешнеполитического поворота и «нового курса» в поведении советского руководства относительно национал-социалистического режима. Руководство ПУРККА отреагировало на договоры, подписанные между СССР и Германией, специальной директивой Мехлиса (29 сентября). В ней, в частности, до руководства политуправлений округов и армий доводилась следующая мысль: пакт о ненападении «устранил угрозу войны» и означал «блестящую победу сталинской внешней политики».

Между тем даже внутреннее неприятие людьми начавшейся пропагандистской кампании в духе «дружбы» с гитлеровской Германией не послужило помехой для проявлений конформизма. 15 ноября 1939 г. М.М. Пришвин заметил в дневнике: «По-прежнему у нас не говорят люди между собой о политике, но она так велика, что вошла внутрь каждого, и каждый про себя является политиком, живет внутри великих событий».[339]339
  Пришвин М.М. Указ. соч. С. 277–278.


[Закрыть] Быть «политиком про себя» вынуждала действительность советского режима. Атмосфера недоверия приводила порой к тому, что даже в разговорах с близкими и друзьями люди боялись высказываться «слишком откровенно». Курс на сближение с нацистской Германией, «дружбу» с ней был выбран Сталиным, и, как полагало подавляющее большинство населения СССР, открыто противопоставлять ей свое личное мнение было просто опасно. Господствовала вера, что вождь не может совершать ошибок.[340]340
  Симонов К.М. Указ. соч. С. 82; Рыбкин Е.И. Указ. соч. С. 50; Леонгард В. Шок от пакта между Гитлером и Сталиным: Воспоминания современников из СССР, Западной Европы и США. L., 1989. C. 60, 62; Орлова Р.Д. Воспоминания о непрошедшем времени М., 1993. С. 233.


[Закрыть]

На специально организованных митингах и собраниях, как представляется, намеренно преувеличивалась значимость советско-германского сближения: «Вот правильная постановка вопроса. Видно, что собрались люди дела и, не теряя времени, подписали такой договор (пакт о ненападении. – В.Н.), какой другие годами обдумывали». В то же время высказывались соображения, что пакт Риббентропа-Молотова давал возможность передышки для более основательной подготовки к грядущим военным испытаниям: «Факт заключения договора с Германией говорит за нашу мощь, с нами считаются, к нам ездят и наша сила заключается в необходимости еще больше вооружаться».[341]341
  Международное положение глазами ленинградцев... Док. № 1.


[Закрыть]

23 декабря 1939 г. Гитлер прислал поздравительную телеграмму по случаю 60-летия Сталина. В ней были высказаны пожелания «доброго здоровья» большевистскому лидеру и «счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». Фюреру вторил Риббентроп, который не забыл в своем приветствии на имя большевистского вождя упомянуть о начавшемся повороте в отношениях между СССР и Германией, «создавших основу для длительной дружбы между ними». Сталин не остался в долгу и направил 25 декабря ответное послание в адрес Гитлера и Риббентропа. В сталинском тексте утверждалось: «Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».[342]342
  Оглашению подлежит: СССР – Германия, 1939–1941: Документы и материалы. М.,1991.С. 166–167.


[Закрыть]

В конце июля 1940 г. в Москву из Парижа вернулся И.Г. Эренбург. Встревоженный происходившими на Западе трагическими событиями, связанными с поражением и капитуляцией Франции, он, не подозревая о том, насколько чувствительным оказался идеологический ущерб, нанесенный пактом Риббентропа-Молотова, продолжал сохранять убеждение о реальной угрозе СССР со стороны Германия. Между тем в Москве, по определению Эренбурга, «настроение было скорее свадебным». Пресса восхваляла крепнувшую советско-германскую дружбу. Писатель обратился в народный комиссариат иностранных дел, намереваясь поделиться собственными впечатлениями от увиденного во Франции, рассказать о морально-политическом облике германских солдат. И.Г. Эренбурга принял заместитель наркома иностранных дел С.А. Лозовский. Он разъяснил, что остро необходима «информация, подтверждающая правильность выбранной политики», а не наоборот: «наверху» не хотели и слышать ничего, что омрачало бы советско-германскую «дружбу».[343]343
  Эренбург И.Г. Указ. соч. С. 222.


[Закрыть]

Действительно, в докладе о внешней политике Советского Союза, сделанном на заседании Верховного Совета СССР 1 августа 1940 г., В.М. Молотов заявил, что «в основе сложившихся добрососедских и дружественных советско-германских отношений лежат не случайные соображения конъюнктурного характера, а коренные государственные интересы как СССР, так и Германии».[344]344
  Правда. 1940. 2 авг.


[Закрыть]

В августе-сентябре 1940 г. исполнился год со времени подписания советско-германских договоренностей о ненападении, а также о дружбе и границе. Эти события были отмечены серией публикаций в советской печати. В июне 1940 г. вышестоящее руководство поручило заместителю директора Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР А.Ф. Бордадыну написать статью о состоянии германской экономики, строго-настрого предупредив при этом: «Ничего плохого о Германии писать нельзя». До своего назначения на должность заместителя директора института Бордадын являлся последовательно начальником политотдела МТС, секретарем райкома, секретарем заводской партийной организации. Позднее он подчеркивал в письме на имя А.А. Жданова (12 мая 1941 г.), что за все время пребывания в ВКП(б) не делал «политических ошибок», а с порученной работой «всегда добросовестно справлялся». А.Ф. Бордадын, по его собственному признанию, не имел возможности заниматься систематически научными изысканиями, будучи загружен как замдиректора Института мирового хозяйства и мировой экономики АН СССР исключительно организационными и хозяйственными вопросами. Он искренне полагался на политическую проницательность директора института Е.С. Варги, от которого и получил задание написать упомянутую статью. Бордадын впоследствии признавал в обращении к Жданову, что Варга собственные «теоретические выводы» неизменно согласовывал «в вышестоящих организациях».

Учитывая авторитет непосредственного начальника, начинающий научный работник подготовил рукопись статьи о военном хозяйстве Германии, опираясь на материалы, имевшиеся в институте, главным образом, на германскую прессу. С этой рукописью ознакомился Е.С. Варга. Последовал его письменный отзыв, в котором статья оценивалась как «неплохая».

Рукопись А.Ф. Бордадына после ее редактирования Е.С. Варгой внимательно прочли сотрудниками отдела печати Народного комиссариата иностранных дел. В результате из нее оказались вычеркнутыми выводы о наличии слабых сторон в экономике Германии. Сам автор так и не сумел познакомиться с внесенными правками, поскольку был направлен в длительную командировку далеко за пределы Москвы. Бордадын признавал впоследствии: «Мне... казалось, что раз статья получила положительный отзыв Варги и пропущена НКИД, ничего политически неправильного в ней нет».[345]345
  РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 279. Л. 121–122.


[Закрыть] В итоге материал А.Ф. Бордадына, в котором фактически игнорировались слабые стороны германской военной экономики, был опубликован к годовщине советско-германского договора о ненападении.[346]346
  Бордадын А. Организация военного хозяйства в Германии // Мировое хозяйство и мировая политика. 1940. № 8. С. 38–49.


[Закрыть] Печатный орган ГУППКА – журнал «Политучеба красноармейца» включил его в список журнальных публикаций, рекомендованных для изучения на политзанятиях сопредельных с СССР стран.[347]347
  К изучению сопредельных стран на политзанятиях (Журнальные статьи) // Политучеба красноармейца. 1941. № 7. Апрель. С. 2 (обложка).


[Закрыть]

Прививавшееся до 23 августа 1939 г. советской пропагандой враждебное отношение к гитлеровскому режиму «компенсировалось» (не без ее же помощи) уверенностью в быстрой победе над немцами в случае прямого вооруженного столкновения с Германией. Однако триумфальные успехи германской армии порождали несколько иные чувства. Даже В.В. Вишневского, которого трудно заподозрить в германофильстве, изумляла мощь вермахта. 18 июня 1940 г. он записывал в дневнике: «Германия подминает, всасывает страну за страной... Немцы упоены... Тяжело думать, что их организация м[ожет] б[ыть] действительно выше всех организаций в мире. Именно организация: машинность, дисциплина, слепое повиновение, автоматизм, немножко мифов, мистики... Немцы, нацизм – это ответ Европы на Версаль и большевизм. Странное сочетание, – странное, но грандиозное, сильное. Когда в 3 месяца с карты мира смахнуто 5 европейских стран, есть над чем подумать. А мы думали и изучали это явление недостаточно».[348]348
  РГАЛИ. Ф. 1038. Оп. 1. Д. 2077. Л. 69–69 об.


[Закрыть]

Возникла тенденция (в частности, среди молодежи) упрощенного, но вполне однозначного восприятия германских военных успехов на Западе. Летом 1940 г. достоянием секретаря комитета ВЛКСМ ИФЛИ А.Н. Шелепина стал дневник студента-ифлийца, откровенно восхищавшегося немцами, «которые в короткий срок расколотили такую великую державу, как Франция».[349]349
  Шарапов Ю.П. К началу Второй мировой войны. (10 ноября 1992 г.). Л. 3 (Архив автора).


[Закрыть] Таким образом, вопреки имеющемуся мнению, представления о вермахте, как «о хорошо отлаженной машине, которая прет стальной лавиной»,[350]350
  Сенявская Е.С. Человек на войне С. 49.


[Закрыть] возникло не после, а до нападения Германии на СССР, когда она еще не являлась реальным противником.

Как уже отмечалось, И.Г. Эренбург, стремившийся донести до читателя информацию о причинах поражения Франции, столкнулся с большими трудностями. Он намеревался, опираясь на собственные публикации в центральной прессе, объяснить, что быстрый разгром этой страны объяснялся не чудодейственной силой вермахта, а моральной слабостью правящего французского режима. Но в иностранном отделе газеты «Известия» писателю заявили, что публиковать его статьи не будут. Тогда Эренбург обратился в газету «Труд». Теперь уже заведующий иностранным отделом центрального печатного органа ЦК ВЦСПС З.С. Шейнис пытался объяснить ему, что не следует «ничего писать о немцах», а «ругать французских предателей» дозволяется.[351]351
  Эренбург И.Г. Указ. соч. С. 223–224.


[Закрыть] Наконец, писатель сообщил членам редколлегии журнала «Знамя» о намерении поместить на его страницах отрывки из нового романа «Падение Парижа». Пытаясь обосновать это намерение, И.Г. Эренбург отмечал: «Читателя справедливо интересуют теперь причины разгрома Франции. Если мы не можем говорить о многом, даже часть полезна».[352]352
  РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 2. Д. 1101. Л. 206, 209.


[Закрыть]

Таким образом, политический выигрыш от договоренностей с Германией 1939 г. омрачался идеологическими издержками и противоречиями. Официальные установки, которые периодически «озвучивались» в речах В.М. Молотова, не оставляли надежды на их сглаживание. Нацеливание пропаганды на культивирование «дружбы» с нацистским Третьим рейхом после нескольких лет интенсивной антинацистской кампании, происходившей на фоне усиливающейся агрессивности Гитлера в Европе, вызывало недоумение и раздражение в обществе.

Литературные произведения, периодическая печать, театральные постановки, кинопрокат были «освобождены» от тематики, связанной с возможным военным конфликтом между СССР и Германией. В советской пропаганде (и это отразилось в общественном сознании) стали появляться упоминания об успехах германского оружия. То, что из тактических соображений она была настроена на обеспечение лозунга о «расцвете дружбы» с Германией, вводило в заблуждение и воспринималось как своеобразное «отклонение» от прежней антифашистской направленности. Нелегкие времена наступили для тех, кто был задействован в пропагандистских структурах. Им приходилось проявлять особое политическое чутье во избежание недопустимых «отклонений» от официально провозглашенной линии на сближение с «заклятыми друзьями».

Но в подобной ситуации любое изменение новой «линии» и возвращение сталинского руководства на прежний («правильный») антифашистский путь неизбежно должно было восприниматься как реальный, а главное, желательный исход событий. Очевидно, чтобы в какой-то степени компенсировать ожидание большинством людей очередного поворота в пропаганде, сталинское руководство сразу же вслед за подписанием пакта о ненападении с Германией поспешило преподнести доказательства несомненных преимуществ для СССР от сближения с ней. Начался непродолжительный период «освободительных походов» Красной Армии, которые сопровождались широкими политико-идеологическими кампаниями.