Текст книги "Золотой цветок - одолень"

Автор книги: Владилен Машковцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Цветь двадцатая

Умерла та курица, что несла золотые яйца. Остожья ястребино охолодели, не укроешься и в сене. Скоро белые шмели закружатся, покроется река шугой, льдом. И тогда до зеленого цветеня не побывать вместе вольготно юницам и подросткам. На посиделках зимних они отираются в закоулках. Завсегда их грубо гонят. Там царствуют девки, что кровь с молоком, невесты. Там атаманствуют рослые парни-женихи!

А вся любовь первая, самая острая, до слез ночами думная, у тех, кому по тринадцать-четырнадцать лет. Дуняша Меркульева влюбилась в Ермошку во свои двенадцать зеленоглазых годков! Груня Коровина умирает по Хорунжему. Приходила она к нему, в ноги падала, горько плакала.

– Ты же дочка мне, Груня! Тебе всего пятнадцать рокив! А мне сорок пять! Одуванчик ты мой рыженький! Не гожусь я тебе в любови и в мужья. Через десять-тятнадцать лет буду я стариком седым...

– За десять лет счастия я и помереть согласная...

– Что ты ведаешь о счастье, Груня? Я в двенадцати странах побывал, а счастья не видел. Иди-ка домой, рыжик. И не плачь, утри слезы. Никому не скажу я про твою девчачью глупость.

Хорунжий-то промолчал, но Грунька рассказала про любовь свою полынную подружке Верке Собакиной. А подружка сама страдалица. Нравится ей безответно Остап Сорока. Почти все девоньки на станице обижены судьбой, несчастные. Малаша Оглодай тянется к Антипу Комару, как цветочек к солнцу. Лушка Хвостова на Матвея Москвина заглядывается, на женатого! С ума девчонки посходили, выбирают сердцем матерых казаков. А на своих одногодков не обращают внимания. Да и глупее юниц всегда, во веки веков, в этом возрасте подростки. Быстрее наливается и вызревает колосок девичий.

Горел и потрескивал весело в ночи последний костер осени. Луна блестела серебром с чернью, сеяла по реке рябую дорожку. Медный пастух над шинком грудь отважно выпячивал. Собаки лаяли, отпугивая от курятников нахальных лис. Колдунья-знахарка на свинье в степь ночную поехала. Бориска бросал в огонь хворост, смотрел на пляску оранжевых призраков. И видел он красных человечков, которые убивают друг друга. Облик чудищ вырисовывался, тела плясуний...

За Бориской наблюдали молча с опрокинутой рассохшейся на берегу лодки Груня Коровина, Варя Телегина, Лада Скоблова, Лапша Оля, Верка Собакина, Мокрида Суедова, Олеся Меркульева и маленькая Глашка-ордынка. По другую сторону огнища грелись, сидючи на бревне, Митяй Обжора, Прокопушка, Тараска Мучага, Андрюха Бугаенок, Гунайка Сударев, Вошка Белоносов и Ванька Балбес. Все заискивали перед Бориской, говорили с ним ласково. Картина «Страшного суда» на шинке никому не давала покоя, хотя святым там давно выкололи глаза, а у некоторых чертей оскоблили лики. Соломон строил новую харчевню, большую, просторную. И заказал шинкарь написать ужасы маслом внутри, дабы посетители могли пить, есть и любоваться «Страшным судом». Всем хотелось попасть на картину.

– Помести меня в котел, но токмо нарисуй! – просила Мокридушка.

– А меня рядком с Хорунжим, не важно где: в аду или в раю! – шептала Бориске Груня.

Не обращал никакого внимания на Бориску один Тарас. Он и сейчас смотрел в степь. Никак не мог оторвать глаза от ведьмы, скачущей на свинье.

– Поехала колдунья, – тихо произнес он.

– И куда она шастает по ночам? – певуче протянула Лада.

– Могилы разрывает. Хороводится со шкилетами.

– К нам ночью как-то шкилет стучал в ставень, – поведала Оля.

– В бурю шкилеты бесятся. Прыгают, костями гремят. Могут одинокого путника искусать до смерти.

– А петух прокукарекает на утро – падают шкилеты. Даже до своих могил не успевают добраться.

– Потому и много так в степи шкилетов, – согласилась Варька.

– Нашу заимку окружили как-то шкилеты ночью, – начал рассказывать Тараска Мучага. – Семь овец на базу порезали. Ломятся в дом, двери с петель срывают. А тятька пьяный, не могет нас оборонить топором. Матушка плачет, сестер моих сунула в подпол, приготовилась ко смерти. А я через сени под крышу залез. Зажег фитиль у полена с порохом, которым рыбу глушить. Зажег и бросил во двор. А сам петухом притворился и начал кукарекать: «Ку-ка-ре-ку! Ку-ку-ка-ре-ку!» Полено-то как бабахнет! Нечистая-то сила как бросится наутек! Аж забор повалила!

– Поди, медведь был? – спросил Прокопка.

– Неуж я не отличу медведя от шкилета? – обиделся Тараска.

– Обнаглели шкилеты!

– Хоть из дому не выходи ночью!

– Того и гляди вцепятся в горло.

– У Овсея бочку вина украли, укатили в степь.

– И вино пьют, и детей грудных едят!

– Мальчиков или девочек?

– Предпочитают девочек. Девочки размягчают у них кости.

– Ужасть-то какая!

– А колдунья, говорят, ест мальчишек!

– Ведьма, знамо, грызет мальчишек. Гриньку-то у Аксиньи она сожрала. Притворилась свиньей и съела.

– Но зачем же все-таки колдунья в степь на борове ездит?

– Я знаю! – сказала Верка Собакина. – В лунные ночи ведьмы устраивают шабаш. Оборачиваются они прекрасными девами. Диавол их раздевает. И пляшут они голыше с чертями. А черти хихикают и дергают их за титьки!

– Ты видела, што ли?

– Люди знающие говорят...

– Глупости! – забарабанила пальцами по лодке Олеська. – Глупости! Дунька наша тож ездила с колдуньей ночью в степь...

– На чем ездила?

– На свинье! Боров-то здоровый у знахарки. Вдвоем садились они и ездили на Урочище. Никаких шабашей там нет. Ищет хряк коренья целебные.

– И не убоялась Дунька?

– Чего ей страшиться?

– Ведьма всегда ведьма. Отдала бы вдруг Дуньку на съедение шкилету. Али поджарила бы на костре.

– Она при колдовстве зажаривает сердце петуха. И Дуняха уже почти все ее тайны проведала. Умеет варить яды, зелья, снадобья целебные и приворотные...

– И колдовать научилась?

– Постигла ворожбу и колдовство.

«Приворожила бы ко мне Хорунжего!» – подумала грустно Груня.

– А я не верю! – плюнул в костер Гунайка.

– Чему не веришь?

– Дуньке твоей не верю!

– С какой стати?

– Кто с ведьмой водится, тот сам нечистью становится!

– Правильно! – поддержала его Мокридушка. – И твою Дуньку диавол разболокает до охальной гольности. И она пляшет с чертями нагишом!

– Может, и ее черти за титьки дергают? – ехидно прищурилась Олеська.

– Дергают!

– Хи-хи! Так у нее ж сисек-то еще нет.

В усадьбе Меркульева послышался шум, крики, яростный лай кобелей, визги. Все замолчали, повернули головы, смотрели с настороженным ожиданием в сторону атаманова дома. Лунные сумерки зыбки. Но Олеська заметила, как над забором у скотного база метнулась тень. Неужели к ним лез вор и злодей? Наверно, Гришка Злыдень овечку воровал да нарвался на волкодавов. А может, царский дозорщик, который удрал из подземелья? Много лихих людей. Черная тень двигалась от меркульевской усадьбы прямо к костру у берега реки. Прокоп вытащил из-за пояса пистоль. Тараска вооружился дубиной. Андрюха Бугаенок обнажил клинок...

– Стреляй! – торопил Гунайка Прокопа.

– Я вам выстрелю! – пригрозил Ермошка, подходя к друзьям.

Легкий зипун у него болтался клочьями, из штанов на заду был вырван клок. Он смутился, увидев девчонок, пытался прикрыть рукой зад, оголенный и окровавленный укусами злых собак. Искромсаны были у него клыками волкодавов и руки.

– Что случилось? – дрогнул голос Олеськи.

– Я думал, что ты дома – полез через тын. А у вас кто-то пустил кобелей с цепи. Еле от бешеных отбился. Одного зверюгу придушил. Сунул ему руку в пасть. А второй волкодав меня одолел. Схватил через ворот зипуна за горло. Был бы я растерзанным, други, ежли бы не Дунька. Она выскочила, зарубила собаку топором. Не пужайтесь, что я весь в крови. Энто кровь кобеля!

– Ты не ходи ко мне, Ермоша! Никогда не ходи! Не надо! – поникла Олеська, закрыв лицо ладонями.

– Я Ермошу люблю! – крикнула Глашка.

Девчонки захохотали. Ордынка прижималась щекой к окровавленному заду Ермошки. Из лунной зыби к огню выскочила Дуняша. Бориска бросил в костер охапку хвороста. У Дуни слезы олененка на глазах.

– Отец волкодавов пустил с цепи!

– На меня? —удивился весело Ермошка, разглядывая большой клок черных волос, вырванных у кобеля.

– Сохрани, – посоветовал Прокоп.

– Сохраню. И продам когда-нибудь за три золотых... Скажу, что энто клок из бороды Исуса Христа.

Цветь двадцать первая

Ударит копытами полк Хорунжего у Яицкого городка – поднимутся волны у моря синего. Сверкнет молния над землей казацкой – прогремит гроза над тремя странами. Велик Яик воинской силой. Да комар, говорят, не боится свирепого буйвола. Белый свет не могутностью окован, а опутан обманом. Гонялись сотни казачьи озверело по степи за царским дозорщиком, который вырвал якобы прикол с цепью в подземелье и ушел в ночь от Меркульева. Челны дозорные две недели рыскали по Яику оскаленно. Охотники-следопыты нырнули в леса с чуткими на нюх собаками. Казаки оба рукава устья перекрыли цепями и засадами. Триста золотых объявили с дувана за поимку слепого гусляра.

А Платон Грибов не убегал, да и не мог скрыться. Это хитрый Меркульев и есаулы его били в золотое блюдо обманную тревогу. Посылали они в погоню за соглядатаем царским один полк за другим. Снаряжали на поиск челны, зверобоев с лайками, волкодавами и гончими.

– Потребно глядеть уперед на сто лет! – говорил Хорунжему Меркульев.

– Для чего?

– На всякий случай! Не можно знать никому о пытках и казни дозорщика. Пустим убедительно слух, будто он вырвал цепь и утек! Бросим казачество на поиски. Пущай потешатся, разомнут кости.

– А ить вправду. Казаки потребуют пытку на дуване. А нам не можно выводить к народу дозорщика. Он же про утайную казну нашу поведает всем!

– Ты страшно сообразительный, догадливый! – улыбнулся Меркульев.

Конники борзо по ковылям летали, мерзли в осенних ночах. Челны с казаками в камышах таились, пищали понапрасну щетинились. Мальчишки все кустарники и пещеры облазили. Всем хотелось поймать вражину. Всем хотелось получить золотые! А царский соглядатай, дьяк сыскного приказа, висел в подземелии Меркульева, поддетый железным крюком под правое ребро. Руки у него были выкручены. На ногах колодки, на обнаженном теле ни одного живого места!

– Печень проткнул крюком, не выживу! – прохрипел Платон Грибов.

– Живыми не сходят с крюка, – холодно блеснул глазом Хорунжий.

Матвей Москвин ходил браво с гусиным пером за ухом. Илья Коровин, зевая, распалял костерок. Кузьма нагревал клещи, дабы вырвать у злодея ребра раскаленным железом. Богудай Телегин плавил в тигле пули. Залить огонь свинцовый можно и в уши, и в рот. По заслугам, провинностям и пакостям.

– За мою смерть дьяк Артамонов шкуру живьем с вас сдерет! – пробовал угрожать царский дозорщик.

– А кто узнает, что мы тебя казним? Объявили мы, что ты вырвал оковы, сбежал! Три полка тебя уже ищут. Четыреста лодок рыскают по реке. Охотники с псами бегают по лесам. Награда велика за твою голову – триста золотых!

– Коварство. Узнаю тебя, Меркульев.

– Ты проведал, Платон, где мы схоронили утайную казачью казну?

– Нет, не успел. Знаю примерно: двенадцать бочек золотых – на Гумбейке. Кувшин с драгоценными камнями – на речке Янгельке. Недалеко от Магнит-горы.

– У тебя есть сообщники?

– Сожалею, но нет помощников.

– А сестра твоя, Зойка Поганкина?

– Она хищная и подлая баба. Если бы я узнал точно и сказал ей, где золото, она бы убила меня. И похитила бы казну.

– Ярилу-гусляра она уморила зельем?

– Нет, это я воспользовался ее зельем. Мешал мне Ярила.

– Ты отравил величайшего певца! Казацкого Гомера! – подскочил с кулаками к дозорщику Охрим.

– Кого? Кого? – переспросил Грибов.

– Гомера! Бояна!

– Не слыхивал про таких злодеев.

– Не мельтешись, – отодвинул Охрима атаман.

– Он гордится тем, что не знает Гомера и Бояна! – подбоченился толмач.

– Предположим, и я не знаю твоего Гомера. И не мешай, ради бога! Кто тебя к нам подослал? – обратился Меркульев к мученику.

– Дьяк Тулупов из Астрахани. Дьяк московского сыска Артамонов! Патриарх! Царь! Вера и совесть! Русь великая!

– Разве мы не Русь? – выпятил костлявую грудь Охрим.

– Вы сонмище кровоядцев! – презрительно глянул дьяк.

– Врешь! Мы – казацкая республикия! Историкам древним известны сии правления народные. На Руси до нас была токмо одна подобная земля – Новеград. Мы существуем сто пятьдесят с лишним лет памятно. Со времени великого князя Ивана. Даже раньше! Вызревали республикии и на Дону, и в Запорожье. Но они не состоялись. Остановились на уровне вольницы. Да и Московия давит на Дон. Польша печатно владеет Запорожьем. А Яик покамест сам по себе. У нас выборная власть. Свое государство, войско, торговля, ремесла. Мы сами отвоевали для себя свободу и землю. У Московии мы не взяли и пяди. На что же зарятся бояре и царь?

– Вы русичи, христиане. Все, что вы завоевали, принадлежит Руси!

– Руси, но не Московии! – тряхнул раскаленными кузнечными клещами Кузьма.

– Без великого единства Русь сгинет. Вспомните татарское нашествие, смуту, – истекал кровью Грибов. – Вы сами по себе! Но Русь окружила вас. Полстолетия почти минуло со времен Ермака. Уже поседели те, кто родился в русской Сибири. А вы все еще сами по себе. Но через пять-десять лет полки стрельцов сядут в устье Яика с пушками. У полковника Прохора Соломина в Астрахани готовы к походу на вас тридцать кораблей. Мы скоро возьмем вас за горло. Лучше сдайте Москве утайную казну. И соединитесь с нами добровольно. Обещаю вам великие прощения и милости.

– Нас потребно прощать? – удивился Меркульев.

– Ваши казаки грабили Московию при смуте.

– Наши казаки спасли Русь и Московию от поляков. Я и Хорунжий воевали у Пожарского! Не потребно нам прощение. А за тех, кто воровал, мы не в ответе. Нам неизвестны имена разбойников. Да и сколь годов минуло! Они уж, поди, все померли иль в набегах.

– Вы укрываете утеклецов.

– Укрываем. Но токмо казаков. А утеклецы, подобные Ваське Гулевому, нам не нужны. Можем выдать его хоть султану турецкому! Никто не возьмет этого пьяницу и вора. Настоящие казаки на Яике – крепкие, домовитые! Люди честные!

– Где это вы, люди честные, взяли двенадцать бочек золота? А кувшин золотой с кольцами и драгоценными камнями?

– Накопили за века.

– Награбили, наворовали!

– Нет, Грибов. Нам одна рыба дает в год полбочки золота!

– И рыба вам не принадлежит!

– Ты обнаглел, дьяк. Оказывается, и рыба в море – добро Москвы!

– Повторяю: сдайте золото в царскую казну, соединяйтесь с нами.

– К Московии мы можем прильнуть и без твоего рыла. Присоединимся, ежли царь даст нам уважительную грамоту...

– Какую грамоту, скоты? – с бульканьем и сипом в горле вопросил подвешенный на крюк.

Меркульев ударил Грибова пинком в междуножье. Дьяк обмер, дернулся и почернел. Крюк вонзился ему под ребро еще глубже. Василь Скворцов плеснул вражине водой из лоханки в лицо. Платон открыл очумелые глаза, но понимал происходящее плохо. Атаман объяснил, будто бы ему:

– Ежли царь даст грамоту, что все неизменно останется на Яике... Грамотой одарит с печатью, что податей не будут брать с казаков во веки веков, тогдась присоединимся. Но казну свою утайную никогда не отдадим. А за царскую грамоту обяжемся Русь защищать от хайсацкой орды.

– Русь от орды и кызылбашей мы и без царской грамотки заслоняем. Ходим на султана войной без повеления Московии, – заметил недовольно Хорунжий.

– Не можно с Московией соединяться! – вскипел на атамана Охрим. – Мы загубим последнюю на Руси республикию!

Меркульев резко повернулся к толмачу, взял его легонько за грудки:

– Заткнись, лысый сморчок! И катись к вонючему хорьку со своей республикией. Нам потребно дать народу перемогу, постоянство, хлеб, мясо, вольготность и богатство. Каким словом это все будет называться – меня не чешет! Ежли будешь нам мешать, мы разобьем вдребезги твою двудвенадцатиязычную башку. Собакин уже пробовал в твоей республикии сделать всех равными. Все делили поровну. И сколько детей умерло с голоду?

– Прав атаман! Твоя республикия хороша на один день и токмо для голутвы, нищих и лентяев, – поддержал Меркульева кузнец. – А богатство созидается трудом.

– Потому на тебя покручники семь потов проливают, – въедливо вставил Охрим.

– Я сам всю жизнь горю у горна. И то, что заработал горбом, не отдам никому! – помрачнел кузнец. – Я вилы, косы, серпы и сабли делаю. А ты вот треплешься на сорока языках заморских, а пользы не принес и на полтину земле казачьей. Ты и есть трутень!

– Дозорщик-то сдохнет скоро, – оторвал от спора есаулов Тимофей Смеющев.

Охрим продолжал ворчать. Он подходил то к одному, то к другому, искал сочувствия.

– Зачем нам, други, уважительная грамота? Сие позорно и опасно. Гибелью обернется, если даже останется сначала все неизменным. Цари постепенно уничтожат наше выборное управление. Нам надобно гордиться! Единственная на Руси республикия!

Но толмача никто не слушал. Да и что говорить о будущем...

– Отстань! – отпихнул Хорунжий Охрима. Меркульев взял у Кузьмы раскаленные клещи, прожег левый бок у дозорщика. Начал выламывать ему ребра.

– А смрад через подпол не попадает в избу? – спросил кузнец.

– Нет, тяга всегда в одну сторону, к реке.

Умирающий на крюке дьяк рыкнул, застонал булькающе.

– Признавайся, кто у тя сообщник? – снова начал допрос Меркульев.

– Нет сообщника! Нет же, господи!

– С кем передавал доносы в Астрахань?

– Единожды сестра Зоида увезла. Вдругорядь – Василь Гулевой. Но они не ведали о спрятанной в посылке сказке... Я передавал с ними для родичей комки клея целебного из ульев пчелиных. А в слепки прятал писульки.

– Почему не подошел к Соломону? Он послан был дьяком Тулуповым к тебе.

– Прознал, что ты его пытал на дыбе в этом подземелий.

– От кого прознал?

– Подслушал случайно. Уснул под лодкой на берегу реки. А туда пришла твоя дочка Олеська с Ермошкой. Ах, будь он проклят этот Ермошка! Из-за него я попал на крюк!

– Ошибаешься, Платон. Мы бы тебя скрутили и без Ермошки.

– Врешь, Меркульев. Твоя взяла, но влип я глупо, на Магнит-горе.

– Нет, не случайно ты поддет на крюк, Грибов. Не Ермошка тебя изобличил. У нас свой дозорщик в Московии. Вот он-то и сообщил нам о тебе!

– Не поверю.

– Зазря не поверишь.

– Назови своего соглядатая, Меркульев. Мне ж помирать. Не опасен я для него. Любопытно узнать перед смертью о таком дьявольском ухищрении... Назови, Христа ради...

– Могу и назвать: Сенька Князев – наш человек в Московии.

– Казначей и хранитель библиотеки у князя Голицына?

– Он самый!

– Господи!

– Сенька – мой родной внук! – оживился хвастливо Охрим.

– Вот теперь ты меня убил, Меркульев! – сник Платон Грибов.

– А твоя сестра Зоида сбежала из ямы, – сказал будто бы между прочим атаман.

– Она шустрая.

– Но у нее переломаны обе ноги. Кто ж ее спас? Наверное, у тебя все-таки есть сообщник.

– Если бы сообщник был, я бы его не выдал. Но не было у меня помогателя, Меркульев. А Зоиду спас ее сын Егорка.

– Егорку пристрелили, как собаку, еще на Магнит-горе.

– Тогда шинкарь. Она с ним сожительница.

Меркульев и Хорунжий переглянулись. У ямы нашли застежку с кафтана шинкаря. Придется вздернуть Соломона на дыбу. Однако сие не к спеху. Можно несколько дней понаблюдать за шинком. И Фарида не продаст казацкий Яик. Надо с ней поговорить. Пока что главное – дозорщик. Что можно из него еще вытянуть?

Атаман подал Телегину условный знак. Богудай снял Грибова с железного крюка. Илья высвободил ему от веревок руки, усадил на землю, прислонив спиной к бочке. Но дьяк и пошевельнуться не мог.

– Уж не помиловать ли ты его собрался, атаман? – спросил Охрим.

Василь Скворцов бросил в костер поленья.

«Вот он где страшный суд!» – подумал Тимофей Смеющев.

– Сдохнет скоро он, брюхо-то пропорото! – успокоил Охрима Хорунжий.

– Наша знахарка вылечит. Можем помиловать мы тебя, Грибов. Вернем к жизни. Напиши-ка донос дьяку Артамонову, что нет у нас никакой утайной казны. Мол, произошла оплошка, – подавал атаман дозорщику ковш с водой.

– Нет, Меркульев. Не обманешь ты меня. И не толкнешь на предательство. Ничего не стану я писать. Да и выкрутили вы мне руки. Вишь, даже ковш не могу взять. А все горит внутри. Сломили вы мне и позвоночник. Не к жизни меня готовите. Вот вам, выкусите! Кукиш!

– Царапни маленькую писульку, – начал уговаривать Грибова и Матвей Москвин.

– Не старайтесь, есаулы. Умру я честной смертью. Не токмо вы умеете умирать храбро.

– Свинец горячий в ухо залью, – заугрожал Телегин.

– Глаза вырви, свинец в уши залей, а я умру за Московию! Казак для меня – враг!

– Чем тебе насолили казаки?

– Вы ж побили всех моих родных, дом разграбили и сожгли при смуте.

– За смуту не мы в ответе, сколько можно повторять?

– Все равно ненавижу вас. Ненавижу тебя, Меркульев! Тебя, Хорунжий. Тебя, Илья Коровин! Тебя, Богудай Телегин! Тебя, проклятый республикиец Охрим!

– Тобой двигала ненависть?

– Да.

– Какую ожидал награду от царя?

– Дворянство.

– Мы выделим тебе в поместье больше – реку Яик! Поплывешь в куле до самого моря. И поклонишься к утру царю осетру!

– Вы даже причаститься перед смертью не даете. Душегубы!

– У нас нет батюшки-попа. Расстрига – не священник. Да и тебя нет! Ты вырвал цепь и сбежал! Тебя ищут по всему Яику!

– Будьте вы трижды прокляты!

Меркульев ухватил Грибова за волосы и бросил в костер лицом. Дьяк сыскного приказа нелепо извивался и горел. Но у него не было сил, чтобы перевернуться, выкатиться из огня.

– Воняет, – выдернул за ноги мертвого дозорщика из огня Охрим.

– Умер он отважно, по-казачьи! – пожал плечами Меркульев.

Кузьма вытащил из-за бочки куль. Дьяка сыскного приказа запихали в мешок, бросили туда пару камней, завязали и потащили по широкому подземному ходу реке.

– Земля тебе пухом, вода колыбелью! – усмехнулся Хорунжий.

– Поищи, дозорщик, двенадцать бочек золота! – посоветовал благожелательно атаман.

Илья Коровин и Кузьма раскачали куль и бросили его с обрыва через кусты шиповника в крутящийся черный омут.