Текст книги "РАЁК"
Автор книги: Влада Ладная
Жанр:
Исторические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Сначала это какое-то струение воздуха вокруг меня. Словно я костёр, и сквозь меня видно, и изображение колышется. Я, как странная линза, просто искажаю видение.
Потом – ветры, но из ничего и в никуда, вопреки всем законам и вероятиям.
И снова вокруг меня – как будто танец. Ритуальная пляска.
Чья?
Этот ветер – чей-то шлейф?
Позже с вещами можно говорить. Они зовут, и понимают, и слушают. Они внимательны, искренни, строги.
Дальше звери. Они рассказывают так: "Плохие те, что на двух ногах. Зачем двуногие пользуются одной парой конечностей, если их две? Это всё равно, что выткнуть себе один из двух глаз.
Это неправильно, и поэтому передние лапы людей редко служат хорошему, всё больше убийству.
Но мы загоним их в ограды, двуногие называют их города. Мы подождём. Мы умеем ждать.
Двуногие будут жить в оградах с комфортом. Осмелеют. Люди будут считать себя сильными и удачливыми. И даже истребят многих из нас.
Почти всех, может быть.
Но сами двуногие в городах совсем ослабеют. Люди не сумеют вне города ни напиться, ни поесть, ни согреться. Они сами себя стерилизуют в своих резервациях. Люди не захотят размножаться, продолжать жизнь, потому что это разрушает их драгоценный комфорт.
И тогда они просто вымрут.
А если мы ещё выйдем оттуда, где затаились – всё живое, звери, лианы, микробы – и бросимся на двуногих, и разрушим их резервации, люди погибнут быстрее, чем бабочка-однодневка.
Ведь они беспомощнее только что родившегося детёныша. Выморочные создания. Ошибка природы".
И от этих теней, от этих лёгких дуновений кожа моя была обветрена и растрескалась, как у просоленного морского волка.
И от этих видений я, как гниющая плоть, даже светился, даже мысли мои сияли в темноте.
Мне четыреста лет. Я родилась в Италии. Но, даже зарытая в землю, – не умерла. Я вселилась в тяжёлую раму, в своё изображение.
Всё так же золотисты мои раскосые глаза. Всё так же двусмысленна, неуловима, легкокрыла моя улыбка.
Я больше не старею.
Тщедушные посетители музея нудно текут мимо. Тычут пальцами. Умиляются. Ухмыляются. Льют грязь. Поют дифирамбы. Жуют. Чавкают. Бессмысленно пялятся. Пускают слюни.
Рама жмёт, давит. Сижу в полотне, как в клетке: ни вширь, ни вглубь, ни вниз, ни вверх. Я существую, как в зоопарке, как зверь за решёткой. Здесь мой рай и ад. Мои наслаждения и проклятья.
За что расплачиваюсь? – За желание увековечить свою мимолётную красу, за тщеславное желание пожинать восхищение потомков. Кто ж мог знать, что восхищение потомков – такая блевотина.
Только вперёд, к этой снующей, жвачно-потной, пучеглазо-смачной толпе, покорно выполняющей приказы искусствоведов: "Восторгайтесь!"
И толпа прыгает в горящий обруч уважения к культуре. Я для людей – условный рефлекс, как звонок для собаки Павлова.
Но вот я вытягиваю невидимую руку и глажу их волосы. – И мурашки бегут у человечков по спине.
Я дёргаю их за края одежды. – И посетители шарахаются друг от друга.
Я вцепляюсь им в горло. – И они падают в обморок.
И у них начинаются виденья. И люди мучаются дурными предчувствиями. И зрители углядывают, как бьётся жилка у меня на виске, как меняется выражение моего лица на полотне, как нежная улыбка обращается в злобную гримасу.
А что они хотели?
Праздношататься по музею всё равно, что совершать увеселительную прогулку по кладбищу: такое же последнее пристанище мертвецов.
А мертвецы – народ непредсказуемый. Скучно лежать в могиле или торчать в раме целую вечность. Можем и подначить, и подковырнуть. И злобную шутку над посетителями отмочить.
У нас ведь у всех тут психология зэков. Потому что смерть – бессрочное лишение свободы.
И тут понеслось!
Чьё-то ожерелье хихикнуло:
– А я, на самом деле, ошейник.
Асфальт заныл:
– Всю спину оттоптали каблучищами проклятыми.
Батон в руках работяги заголосил:
– Караул! Спасите! Не хочу быть съеденным!
Стул прошипел:
– Когда своими задницами на меня шмякаетесь, хоть мойтесь перед тем, вонючки!
Сломанные часы:
– Устали мы бежать за временем. Отдохнём.
Книга:
– Сейчас я уведу вас в иную, прекрасную, подлинную жизнь от вашей серости, скуки смертной и бессмыслицы.
Камень жмурился, нежась на солнышке, как кошка, и так же громко мурлыкал от удовольствия.
Ржавые гвозди стонали от радикулита.
Нож алкал крови. Простыни – чистоты. Зеркала – шивернуть-навывернуть наши души.
Всё вокруг кудахтало, извивалось, сутяжничало, жаловалось на хозяев, на своё безрадостное рабство.
Всё, каждая пылинка, было живым, страдало, хихикало, пело, смирялось, погибало.
С тех пор я ненавижу собственников. Деньги, золото, фарфор, машины, мех убитых животных – всё живое. А мы только заточаем их в затхлые хранилища с пылью и молью. Мы пьём энергию вещей, как заправские вампиры. А предметы за это мстят нам, потихоньку подчиняя себе.
Свободу деревьям, зверям и вещам!
Как вы смеете распоряжаться, покупать и продавать, ломать, корёжить живые существа!
Им же больно!
Так я стал вегетарианцем и борцом за независимость вещей, борцом с частной собственностью.
* * *
Майя была похожа на танцовщицу, на богиню лесов и полей, на повелительницу зверей, на колдунью.
Простоволосая, с выбивающимися прядями волос. Грозная морщинка в виде птичьей лапки между бровей. Глаза внимательные, добрые. Как у психиатра, который уже заготовил тебе место в палате с решётками. Улыбка одновременно милосердная – и беспощадная. Невинная – и блудливая. Застенчивая – и царственная. Лицо простушки – и загадки. Легковесной стрекозы – и Ниобеи, потерявшей всех своих детей. Лицо вселенской жертвы – и пожирательницы миров.
И то, как она двигалась – так двигаются ветви деревьев. Вода в роднике. Огонь в костре. – Естественно. Пластично. Просто.
У моей возлюбленной всё было необходимо в движениях. И то, что она спотыкалась, и то, что горбилась иногда или ставила ноги носками внутрь, как неуклюжая первоклашка.
Как будто рассеянно-светская, блаженно-дурашливая улыбка, или шелушащийся от загара нос, или хромота от стёртой ноги, то, как Майя подносила бокал ко рту, как подавала домашние тапочки, как шипела от злости или царапалась – всё было танцем. И хромота, и шипенье были особо удачными па в балете гениального постановщика.
Эта женщина смеялась, ссорилась и тосковала, как другие дышат. И оттого-то это внушало благоговение. Словно её смех или слёзы были печатью божественного присутствия. В антично простом танце движений Майи не было искусственности, фальши.
* * *
Эта женщина была в моей жизни всеми «нельзя», всеми табу, всеми запретными плодами разом.
Майя цвела ядовитым цветком, но без него мир был бы серым и сиротливым. Она переливалась во мне всеми цветами радуги. Как роса. Как нефтяная плёнка на воде. Как боль.
Я сам себя не помнил с женой. Я мог и боялся её нечаянно убить, покалечить. Мне всё чудилось, что от моих посягательств она уходит со сломанной ключицей или с язвами на теле.
А может, так и было. Иначе с чего бы ей превращаться в провал самой себя, тонуть в себе, пропадать.
И когда я видел, как Майя темнеет и худеет, сердце моё клубилось, как омут. Я радовался её таянию! Я её сживал со света одной силой своего желания и наслаждался этим. Счастливая и скверная улыбка навещала мои уста.
* * *
Когда я просто видел мою любовь, кровь пенилась внутри меня. У меня обострялись обоняние, слух, как у зверя, чуящего опасность. Сердце гудело, как набат. Я дышал, как запалённая лошадь. Мне хотелось сцепить на жене руки, как оковы, – намертво.
На свободу ей? – Чего захотела!
Когда я вдыхал запах этой женщины, у меня начинались галлюцинации. Аромат её тела действовал на меня, как наркотик.
От её поцелуев немели губы, как от лютого мороза, вязало во рту, как от черёмухи.
От любви чернело моё лицо, провалы моего тела и души становились бездонны. Если бросать внутрь меня, как в колодец, камни, звук падения не услышишь.
Я был, как подземелье, пещера, обиталище дикого племени. Что оно пишет там, внутри, на стенах моего я? Какие бешеные пляски вершит? Какую вредоносную магию свивает? Каким злым духам поклоняется?
В благодарность праздник страха я посвятил ей, своей возлюбленной.
* * *
Страдание рождает сострадание. Боль заставляет человека прочувствовать чужую боль. Боль восстанавливает утраченные связи между индивидуальностями.
Когда в человеческом обществе вспыхивают периоды кровавого безумия – это люди жаждут любви. То есть боли.
* * *
Праздник Страха
Страх был наркотиком.
Когда действие его проходило, у нас начиналась ломка. Нам было охренительно, вселенски плохо. Мы готовы были удавиться, наизнанку вывернуться за новую дозу. Мать родную готовы были продать.
И продавали. Родных матерей, отцов, жён, мужей, детей – людям в чёрном. За каплю восхитительного страха. За гран спасения, которое разъедало нас до костей.
Всё исходило от князя. Его давно называли – не шёпотом, а дуновением – кровавым маньяком. Громко возмущаться было нельзя: так недолго наш хрупкий страх спугнуть.
И вопрос совсем не в том, зачем князь это делал.
Вопрос в том, зачем это делали мы.
* * *
Вся страна Блаженных принимала наркотик страха. Страх расширял наше сознание, наши горизонты. Испарялись сиюминутность и суета. Приходило ощущение вечности. Мы теснее прижимались друг к другу, как дети во время грозы. Мы сильнее нуждались один в другом. Мы сливались в единое целое, в одно дыхание, в один взгляд, в многоликое существо, похожее на экзотического бога.
Мы становились необычнее, неординарнее, талантливее. Мы видели мир, как видят его поэты. Фантазии нашей не было границ.
Под влиянием страха открывались двери к самому Всевышнему. Возникал канал связи с ним. Мы чувствовали Его близость.
* * *
Страх сначала сочился по каплям, и мы пылающими ртами приникали к этому источнику. Потом струился, как живительный родник, и мы омывали лицо и руки в его благословенной влаге. А потом хлынул, как всеочищающий потоп, и мы в нём захлебнулись.
Страх проник в нас и стал нами, а мы растворились в нём и стали страхом.
Здесь самое главное для сохранения страха, то есть уже нас самих, – неясность, муть, запутанность.
Если опасность определена, – это уже не так страшно.
Нет, неизвестность страшнее всего.
Вот мы и скрывали друг от друга правду: ч-ш-ш! – цыц! – тихо! Шёпотами, размытостями, недомолвками, слухами окутывали себя. Лишь бы спасти неприкосновенный обожаемый божественный страх.
* * *
Да, вот ещё что. Я тогда поняла, что у нас в Райке, в стране Блаженных всё так плохо не оттого, что Господь далеко и нас не слышит. Не оттого, что земной мир создал по поручению Бога его заместитель Демиург и тем отдалил Бога от нас, встал между Ним и нами тенью и внёс в творение несовершенство.
Нам плохо, как близким гения, который мучает свою семью, чтобы облагодетельствовать всё остальное человечество.
Нам плохо, потому что Бог близко, совсем близко, а мы – его несчастная семья, его родные, которых приносят в жертву на благо неведомого, счастливо отдалённого от нас сообщества.
В атмосфере страха и я быстрее соображал, лучше, острее видел. Окружающие открывали свою истинную суть: страх был катализатором, выявлявшем в них всё плохое и хорошее. Страх вскрывал тайны людей, позволял читать их мысли. Страх был орудием исследователя.
Страх оплодотворял.
Я сыпал парадоксами, где зло превращалось в добро, а жизнь – в смерть, и всё это как бы ни к чему не обязывало, а просто было что-то вроде шахматной задачи, позволяющей тренировать ум и предугадывать ходы, предсказывать будущее.
Как это получилось, я не знаю. Я ничего плохого не хотел. Просто хотел понять, как жить, просто искал истину. – А научил убивать. А погубил людей и сам себя.
Кто ищет истину, – тот уже добыча дьявола.
* * *
Так всё-таки страх.
Меня страх подстёгивал, повышал работоспособность, сообщал энергию и свежесть восприятия. Я безошибочно принимал решения, лучше запоминал, всегда под действием страха был собран, не мог позволить себе раскиснуть.
Страх помогал избавиться от мелочности, суетливости, рождал великие мысли, возвышал над буднями.
И я не заметил как, но это поначалу неприятное состояние постепенно обратилось для меня в потребность. И вдруг я стал получать от страха особое, жгучее удовольствие.
Смел ли я навязать этот выход своей стране?
Я это сделал.
* * *
Раёк – заповедник боли.
Край перехода в Вечность.
Только здесь понимаешь, что смысл жизни – в любви. А любовь – это жертва, то есть боль.
Я всего лишь хотел сделать своих подданных, своих детей – лучше.
И для этого не пожалел розги.
* * *
Газета «Верноподданный хамелеон».
Светская хроника.
Вчера знатный углекоп, виконт шахты, знатная доярка, маркиза коровника, получали ордена и медали в Краснознамённом зале Благородного собрания.
Профсоюзная элита встретила аристократов вкалывания пожеланиями ещё больших угледобывающе-светских успехов.
Журнал «Придворный прихлебатель».
Хроника.
Дипломированный доктор экономических наук прочитал лекцию о преимуществах экономики Райка студентам-заочникам зубодробительного института.
Продажный рифмоплёт, лауреат конкурса подхалимов, опубликовал свой новый шедевр "Рассвет сталепроката".
Колхозы "Двадцать лет всенародного помутнения рассудка", "Кровавый путь" и "Имени Кремлёвского Потрошителя" перевыполнили план по безнаказанным припискам.
Еженедельник «Лизоблюд».
На днях Великий Осквернитель Храмов, Повелитель Оборванцев, Властелин Идейного Грабежа и Маэстро Спасительного Кровопускания принял в белокаменном Дворце Пустопорожних разговоров сеньоров Пушечного Мяса, товарищей Рыцарей В Хрустальных Доспехах и сэров Замполитов. Те заверили Высшее Существо, Обладателя Вселенской Мудрости, Защитника Бесприютных Подонков и Председателя Общества Защиты Вещей в своей бесконечной преданности.
Альманах «Столп атеизма».
Личный секретарь Исцелённого Вурдалака встретил с распростёртыми объятиями в павильоне Задушевных Допросов тысячи Чудовищных Агнцев, Просто Не Слишком Пламенных Борцов и прочих Паразитов на теле Всемирного Пожара Освобождения.
Часть Агнцев отправили в исправительно-трудовые замки, часть – на облагораживающий лесоповал.
Остальные гуманно четвертованы.
Весь трудовой народ, верный заветам маньяков-проповедников, бурными и продолжительными аплодисментами встретил образцово-показательное братоубийство.
Приложение «Беспардонная правда».
Наш обожаемый Вождь Мирозданья, Предводитель Богов, Повелитель Небес обнёс Раёк железным тыном, на кольях которого развешаны были человеческие черепа, ввёл крепостное право для крестьян, заклеймил штампом в паспорте всё живое.
Наш Смотритель Всеобщего Счастья вырыл под поместьем полутюрьму-полубомбоубежище.
Мы живём в этой мегалитической землянке, одновременно гремя каторжанскими цепями и распевая лозунги "Миру – мир", "Долой агрессоров!"
Покровитель Бандитствующих Дармоедов создал теплицы для выращивания художников и давил бульдозерами их картины. Сначала приносил детей в жертву Идолу Всеобуча, а потом топтал ногами всех, кто выучился читать и писать. Вождь создал бесплатную медицину и сжигал на кострах врачей, напустивших на него порчу.
Раёшники, имея по одной домотканой рубахе на нос и по паре лаптей на четверых, работали не покладая рук: созидали оружие.
Паладин Всемирной Нищеты жил в страхе перед зверем Империализмом, который готов был сожрать Раёк. Вождь готовился к войне днём и ночью, битва стала его идеей-фикс, но когда преданные бойцы невидимого фронта предупредили Вождя о начале сражений, – он не поверил, что мечта сбывается, назвал разведчиков провокаторами, переметнувшимися к врагу, и приказал ликвидировать их.
Война всё-таки началась, и Вождь выиграл её, просто забросав крепость врага трупами своих воинов, залив кровью своих ратников.
Но настоящая битва шла внутри Райка.
Вождь гвоздями прибивал человека к человеку, распиная подданных друг на друге, и это называлось "прочное единое сообщество". Но вождь тут же внушал, что в каждом прячется враг.
Страна страдала манией преследования вся целиком, до последнего человека.
Каждый был против каждого, каждый видел в соседе агента и наймита забугорных жителей и одновременно готов был за соседа умереть со святым именем "Коллектив" на устах.
В моду на светских тусовках вошли аппараты для подслушивания, жучки для подглядывания, скрытая съёмка.
Даже только что родившихся младенцев проверяли на детекторе лжи, не засланный ли это шпион. И если младенец не демонстрировал абсолютную преданность Вождю Мирового Голодранства, ребёнка, как в Спарте, бросали вниз со скалы.
Самой престижной профессией стала профессия придворного доносчика. Самой желанной наградой – орден Красного Топора и Плахи, самой популярной песней – "Стукачок-с ноготок".
Раёшники обратились в иудино племя.
Газета «Карающая Белоснежка».
Это было как эпидемия. Невинные девушки отдавались доносчикам, чтобы те сдали молодух властям, девочки ценой тела покупали себе смерть. Матери кидали палачам младенцев, как цветы. Возлюбленные дарили своим ненаглядным приглашение на эшафот вместо бриллиантов. Заслуженным деятелям культуры устраивали казнь по великому блату, вместо памятника на центральной площади. Военачальники получали пулю в затылок вместо боевых наград.
И все рыдали от восторга! Не было предела всеобщему восхищению. Как будто у всего Райка напрочь отключили инстинкт самосохранения. А программа тщательного и скрупулёзного самоуничтожения, напротив, работала вовсю.
Нация жаждала стереть себя с лица земли, словно народ натаскивали какие-то инопланетяне, решившие таким образом расчистить себе жизненную территорию.
«Вестник Апокалипсиса».
Статья «Кумиры поколения».
Золушка была из рода придворных палачей. Восемь поколений её предков держали в своих руках меч правосудия. Когда Золушке исполнилось шестнадцать, отец показал ей хранившиеся заветные реликвии: красные нарукавники их прапрадеда и редкую по своей полноте коллекцию средневековых орудий казни.
И Золушка почувствовала зов генов, властный и необоримый. Она тоже предложила свои услуги раёшному правосудию в качестве палача.
– Мои предки калёным железом выжигали ересь и инакомыслие. Рубили головы аристократам.
Да здравствует женская эмансипация! Я хочу продолжить рабочую династию палачей и стать первой женщиной – официальной кровопускательницей.
И Золушка приступила к исполнению обязанностей.
Она выходила на эшафот вся в чёрном: в чёрном мини-платье с декольте до пупка, в чёрных сетчатых чулках и в чёрной шляпке с изысканной вуалеткой.
Золушка улыбалась зрителям профессионально-обворожительной улыбкой кинозвезды и целовала приговорённого в лобик. Затем она предлагала смертнику расположиться поудобнее на гильотине и чувствовать себя как дома. Девушка нажимала на кнопку, нож падал, Золушка посылала толпе воздушный поцелуй и удалялась под бурные аплодисменты.
У ступеней эшафота уже ждали почитатели таланта. Маэстриса раздавала автографы и уезжала в элегантном авто, заваленном букетами, в сопровождении поклонников, отпраздновать событие в ресторане.
Казнь – это всегда премьера.
Наутро в газетах появлялись рецензии, где нашу героиню называли гениальной, обворожительной, Сарой Бернар топора, олицетворением нежности и женственности. Улыбку Золушки называли Джиокондиной, а экзекуцию величали грандиозным шоу.
Журналисты спешили опубликовать интервью с палачихой на первой полосе. Вышел роскошный фотоальбом "Рабочая династия Золушки". Бумага была мелованной, фото – цветные. С обложки кокетливо смотрела Сандриллона с отрубленной головой жертвы в одной руке и бокалом шампанского в другой.
Социологи в анкетах в ответ на вопрос "Кто ваш идеал?" – получали единодушный ответ: "Золушка". Молодые девушки развернули движение: "Почину Золушки – большую жизнь!" И тысячами подавали заявления в палачи. Дети, когда их спрашивали, зачем они выворачивают руки своему товарищу, отвечали, что играют в Золушку. Детей гладили по головкам и хвастались перед знакомыми их развитостью не по летам.
На Золушку равнялось всё передовое, прогрессивное, светлое.
Авторитет и рейтинг звезды взлетели до небес после процесса над её мужем.
Муж осмелился противиться Золушкиной работе. Этот ограниченный семейный деспот требовал, чтобы жена пожертвовала своим талантом. По его мнению, это было неженское дело.
Подобная узость взглядов ущемляла интересы нации. Под окнами Золушки устраивали демонстрации и факельные шествия под лозунгами: "Руки прочь от Золушки!", "Палач – самая женская работа!", "Мысленно мы с тобой, Золушка!"
В это время произошло следующее. Милые детки, игравшие в Золушку, оттяпали чью-то голову по-настоящему.
В интервью журналистам Золушка заявила, что это неслучайно. Это результат преступного попустительства. Слюнявое милосердие возмутило невинных детей, и они выразили так свой протест против доброты. Правосудие не для всех, а только достойным! Деклассированных элементов надо линчевать без суда и следствия. И первый в очереди давно стоит муж Золушки.
Общественность подхватила этот клич. Прокатилась волна митингов под лозунгами: "Убить мужа, как бешеную собаку!", "Раздавить возлюбленного гада!"
Наскоро организованный процесс обвинил супруга в антиобщественном образе жизни, а это была подрасстрельная статья. Законопослушные соседи рассказали, какая тишина стоит за дверью Золушкиного мужа, когда он остаётся один. И судьи признали это доказательством его преступных наклонностей: раз молчит – значит, что-то скрывает. Потом соседи под присягой показали, что в десять вечера у супруга гас свет. И судьи согласились: столь подозрительно ранний отход ко сну безошибочно указывает на ежевечерние оргии.
Друзья подсудимого поведали жуткую историю о том, как тот однажды разговаривал с десятилетней девочкой и угостил её конфетой. Суд признал установленным, что подсудимый растлевал малолетних.
И наконец, все видели его с вилкой в руках, что было уже слишком! Несомненно террорист готовил покушение на самого Вождя Планет, Созвездий и Чёрных дыр.
Следовало немедленно пресечь!
Золушка показала пример подлинного патриотизма и верности классовым интересам.
И вечером, в уютной семейной обстановке, в присутствии прессы и специально приглашённых первых лиц преступный муж был забит насмерть каблуком хрустальной туфельки.
Над Райком взошёл, как светило, лучезарный нож гильотины.
