Текст книги "Вендари. Книга вторая (СИ)"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Возвращается боль в разрубленной руке. Кровь из раны черными ручьями скатывается по коже, стекает по пальцам на пол. В застывшем мгновении слышны удары капель о старый паркет викторианского дома. Где-то далеко, в воспоминаниях Вильды, Рада видит, как они с братом бродили по Бруклину, выбирая место для казни. Аллан хорошо разбирался в архитектуре, но Вильде было плевать. Лишь бы в доме никого не было. Но сейчас она не вспомнит об этом, даже если от этого будет зависеть ее спасение. Сейчас ее парализовал страх. И если Рада отпустит ее горло, то она изо всех сил закричит, что хочет жить. Закричит, если сможет сделать вдох, потому что как дышать она тоже забыла. Ничего не существует кроме страха. Страха Вильды. Страха, который заполнил сознание Рады. Нет, она не сможет забрать у них жизнь. Каким бы сильным не был гнев, желание жить будет сильнее. И здесь, сейчас, забирать жизнь Вильды – это почти то же самое, что разрывать горло самой себе, отчаянно пытаясь спастись.

Рада выпустила из своей мертвой хватки посиневшее горло Вильды. Силы внезапно покинули ее. Боль в левом предплечье была тупой и какой-то неестественно далекой, но скоро она вспыхнет, запылает. Скоро запылает весь мир.

Словно в трансе Рада повернулась к Вильде спиной и пошла к выходу. Если бы Вильда сейчас смогла поднять свое ружье, то Рада не стала бы ее останавливать. Но Вильда не могла. Стояла в луже собственной мочи и смотрела, как уходит Рада, уходит смерть. Ее смерть. Смерть Вильды. Ее брат, медленно приходя в сознание после удара о стену, пытался подняться на ноги, но мир все еще казался ему призрачной дымкой, маревом, которое виднеется где-то там, у горизонта уходящей далеко вперед дороги, и до этого мира еще нужно дойти. Лишь тело его уже очнулось, но мысли нет. Движения неуверенные, нелепые. Ноги подгибаются. Руки хватаются за пустоту, ища опору…

Рада вышла на улицу. Дом и безумие остались позади, но какая-то часть все еще заполняла мысли, чувства. Она шла по Пьерпонт стрит, пока на пересечении с Клинтон стрит рядом не остановилось такси. Круглолицый, розовощекий водила предложил подвезти. В густоте ночи он не видел, что левая рука Рады кровоточит так сильно, что следом за ней тянется темный шлейф. Рада села в его машину, назвала свой адрес. Улицы были пусты. Таксист хорошо знал дорогу. Несколько раз он пытался заговорить с Радой, но она не замечала его. Казалось, что в голове ничего нет, кроме страха Вильды, хотя сейчас Раде начинало казаться, что этот страх отчасти принадлежал и ей… Когда она вышла из такси, рана на предплечье уже начала затягиваться, но заднее сиденье машины было залито густой кровью. Все платье в крови. Кровь течет по ногам, хлюпает в туфлях.

Теперь подняться к себе, сбросить одежду, забраться под одеяло, закрыть глаза.

Ей приснилась Болгария и детство. Приснилась мать, которая рассказывала ей древние истории, которые в детстве казались самыми чудесными и таинственными. Да тогда все было чудесным и таинственным. Но Рада видит странные тени. Они окружают дом, где она живет со своей матерью, пробираются за эти ненадежные стены. Эти густые, живые тени. Те самые тени, которые она будет видеть возле Клодиу, возле своего друга, своего спасителя. Но Клодиу ненавидит эти голодные тени. Они могут сожрать человека за пару секунд. Останется лишь слизь, жижа. Они могут сожрать и Клодиу, если их голод выйдет из-под контроля. Они – олицетворение всего, что скрывает в себе Клодиу. Самого дикого, самого древнего. И сейчас, во сне, эти тени пришли за Радой и ее матерью.

Сорвать шторы, открыть окна. Пусть солнечный свет прогонит эти творения тьмы. Но за окнами ночь. Серебряный месяц висит в звездном небе. А тени уже в доме. Они приближаются к Раде и ее матери, чувствуют тепло их плоти, запах их мяса. Тени извиваются, покрывают пол. У них нет ртов – вся их плоть это один большой рот. Они созданы, чтобы есть. Темнота создана, чтобы пожирать свет, как ночь пожирает угасающий день. А за окном лишь месяц, да холодные звезды, свет которых долетает блеском из забытья галактики. И шанса на спасения нет. Ни одна история, которую рассказывает мать, не спасет от этой ожившей тьмы. Тьма сожрет плоть, сожрет голос, сожрет сюжет любой истории. И ничего не останется. Лишь холодная, вселенская пустота. Вот что прячет глубоко в себе Клодиу. Вот что живет в каждом из его сородичей.

– Пожалуйста, не убивай нас, – просит Рада Клодиу. Но тени, которые пришли за ней и ее матерью, не принадлежат Клодиу.

Кто-то другой, неизвестный, стоит за окном. У него холодные, черные глаза. Рост средний. Тело жилистое, поджарое. Волосы, длинные, черные как смоль, сплетены на затылке в тонкую косу. Нос прямой. Скулы широкие. Рада, которая видит этого мужчину во сне – Рада-ребенок, никогда прежде не видела индейцев, но Рада, которой снится этот сон, начинает медленно узнавать этот образ. Реальность возвращается. Сотни лет пробегают перед глазами Рады-ребенка. Она не верит. Вся эта кровь. Все эти смерти. Кем она стала? В кого она превратилась?

Для девочки это потрясение, шок. Но девочка выросла, стала женщиной, старухой. Она прожила свою жизнь, но кровь Клодиу позволила ей обмануть смерть. Его кровь дала ей сил, чтобы бороться со смертью, когда семья Монсон пришла за ней. Но смерть уже где-то рядом. Как и тени в доме детства. Они почти дотянулись до ног Рады. Мать прячет ее за своей спиной. Тени сжирают ее плоть. Запах тяжелый, удушливый. Рада слышит, как кричит мать. Что-то хлюпает в темноте. Реальность дрожит.

Дом из прошлого сливается с домом из минувшей ночи, куда привел ее Монсон. В этом доме темно, но Рада может видеть во сне. Она видит, как тени сжирают ее мать и видит, как сестра Монсона отрубает ее подруге голову. Кровь из обезглавленного тела и слизь, которая остается от ее матери, сливаются, становятся одним целым. Тени забирают у нее мать. Люди забирают у нее подругу. А хозяин подруги, хозяин Мэйтал по имени Гудэхи, стоит за окном под звездным небом и наблюдает за происходящим. Наблюдает во сне. Наблюдает в реальности. Стоит в дверях спальни и смотрит на Раду. Рада щурится, вглядывается в это жесткое, словно лишенное эмоций индейское лицо, и какое-то время не понимает, что проснулась.

Рана на плече все еще кровоточит. Кровь пропитала, кажется, всю кровать. Рада чувствует слабость. В глазах двоится. Никогда прежде она не видела никого из древних, кроме Клодиу, но Гудэхи выглядит именно так, как его и описывала Мэйтал. Но Мэйтал мертва. Понимание этого помогает Раде окончательно проснуться, вжаться в высокую спинку кровати, словно она еще может сбежать от древнего, спастись. Но спасения не будет. Рада знает это. Мэйтал говорила, что Гудэхи хотел ее убить, когда узнал, что она ищет себе жертв на его территории. Но почему именно сейчас? Или же он думает, что она виновата в смерти его слуги, Мэйтал? Но она ведь не виновата. Он может увидеть это в ее мыслях, если, конечно, он уже не утратил эту способность.

Клодиу говорил, что когда-то древние могли не только читать мысли людей, но и принять любой их вид. Это было когда-то давно, много-много тысячелетий назад. Но сейчас они уже не могут этого сделать. Кажется, что даже свой собственный вид – искрящийся и меняющийся, словно в них не было ничего, что связано с физическим миром, – они скоро уже не смогут принять. Только жалкие ошметки. Когда-нибудь. Пройдет еще пара тысячелетий и это случится. Но Рада знает, что не доживет до этого дня. Возможно, она не доживет до обеда. Гудэхи разорвет ее здесь, забрызгав стены ее кровью. И никто не сможет ее спасти. Но почему же он ждет? Почему стоит в дверях и просто смотрит?

– Я… я не убивала Мэйтал, – сказала Рада охрипшим голосом.

– Я знаю, – услышала она тихий, произнесенный почти одними губами ответ Гудэхи.

– Я любила Мэйтал. Она… Мы… мы были друзьями. Понимаешь? – Мысли в голове начали путаться. Рада понимала, что должна говорить, но страх перед древним, перед настоящим древним – холодным и пустым, как вселенная, а не тем, кем пытался быть Клодиу, – давил, парализовал все мысли. – Пожалуйста, не убивай меня, – сказала она то единственное, что крутилось в голове.

– Я пришел не для того, чтобы убить тебя, – сказал Гудэхи так же тихо, как и прежде.

Только сейчас Рада заметила черный пакет в его руке. Пакет, который Гудэхи нашел в доме на Пьерпонт-стрит, где обезглавили Мэйтал. Нашел в эту ночь. В пакете лежало что-то тяжелое, круглое. Рада боялась думать, что это может быть. В какой-то момент у нее появилась мысль, что Гудэхи убил Клодиу, и в пакете голова ее друга. Но она ошибалась. Клодиу был жив, а в черном, лишенном надписей и рисунков пакете лежали головы Вильды и Аллана Монсон.

Они умерли быстро. Гудэхи никогда не заставлял людей страдать. Хотя жизнь Мэйтал стоила того, чтобы изменить своим принципам. Они были вместе почти полторы сотни лет. Их первая встреча произошла на землях полуострова, омываемого с запада Мексиканским заливом, а на востоке Атлантическим океаном.

В тот год, следом за племенем чокто, настало время дороги слез и для семинолов. Большинство из них подчинились. Непокорных было лишь несколько сотен. С ними и остался Гудэхи. Они скрывались в болотистой низине полуострова, забирая жизни солдат, посланных подчинить их воли президента Эндрю Джексона и белых колонистов, желающих занять их земли. Ночами Гудэхи покидал индейский лагерь и утолял свой голод. Он разрывал белым солдатам горла, вырывал им сердца.

Однажды, вернувшись в лагерь, он увидел семью колонистов. Отец Мэйтал был проповедником. Ему сняли скальп и повесили за ноги на высоком старом дереве. Он был еще жив, но в глазах уже сгущалась тень смерти. Кровь с обнаженного черепа капала на груду библий, которую сложили под его телом. Индейцы пытались их разжечь, но тонкая дешевая бумага лишь тлела и дымила. Его жена и младшие дети были мертвы. Им перерезали горла и усадили возле повозки, чтобы отец мог видеть их. Его старшей дочери, Мэйтал, вспороли живот. Она сидела у повозки рядом со своей матерью, прижимала руки к животу, чтобы не вывалились внутренности, и отчаянно цеплялась за жизнь.

Гудэхи подошел к ней и заглянул в глаза. В них не было ни намека на смерть. Она хотела жить. Ей было лет шестнадцать. Волосы густые, черные, вьющиеся. Лицо светлое, чистое. Она попросила у Гудэхи воды. Он покачал головой. Солнце поднималось в небо, жгло кожу. Гудэхи забрался в крытую повозку. Когда начались сумерки, Мэйтал была еще жива. Никто уже не обращал на нее внимания.

Крупный, угольно-черный коршун спикировал откуда-то с неба и сел на деревянный крест повозки проповедника. Глаза у него были красные. Хвост сизый, с широкой черной полосой. Клюв тонкий, вытянутый, загнутый книзу. Казалось, что никто не замечает его, кроме Гудэхи. Осмелев, коршун взмахнул крыльями, спустился на землю рядом с Мэйтал и снова замер, разглядывая умирающую женщину. И время, казалось, остановилось. Затем Гудэхи услышал, как звякнула тетива лука. Засвистела, рассекая воздух, стрела. Наконечник пробил коршуну грудь, пригвоздив к колесу повозки рядом с Мэйтал. В красных глазах птицы не было страха. Они погасли медленно, закрылись. Все это время Гудэхи смотрел в эти умирающие глаза. Этот коршун напоминал ему Мэйтал. Но в отличие от Мэйтал и ее семьи, убийство коршуна не имеет смысла. Это была просто птица, просто хищник, который жил согласно законам своей природы. Тонкая струйка крови вытекла из пробитой груди коршуна, скатилась по древку стрелы до оперенья.

Гудэхи так и не понял, почему забрал жизнь выпустившего эту стрелу индейца, но чувство, которое он испытал при этом, ему понравилось. Это был не голод. Что-то другое. Других оставшихся в снимающемся лагере индейцев он убил просто так. На все это у него ушло не больше минуты. Собрав разорванные тела, он бросил их в крытую повозку. Кровь просочилась сквозь доски и потекла на землю, скапливаясь возле мертвого коршуна и умирающей Мэйтал, чьи глаза так сильно напоминали ему глаза коршуна. Но скоро они потухнут. Очень скоро. Жизни в них уже осталось мало. Гудэхи разрезал себе ножом запястье, прижал его к губам Мэйтал и велел пить. Она подчинилась.

– Когда раны затянутся, уходи отсюда, – сказал он ей.

– Не бросай меня, – неожиданно попросила она. Гудэхи обернулся. Глаза Мэйтал были налиты кровью, словно в нее вселился дух убитого коршуна. Она смотрела на Гудэхи без страха, без отвращения, без ненависти и раболепия. Это был просто взгляд. Взгляд сильной, свободной птицы. Птицы, которая будет лететь рядом с ним всю свою жизнь…

В ту ночь, когда Монсоны забрали жизнь Мэйтал, Гудэхи почувствовал это. Пустоты стало чуть больше. Где-то далеко глаза женщины-коршуна погасли. Глаза его верного спутника. Гудэхи не мог знать подробностей этой смерти, но ему представилась стрела, которая пробила много лет назад коршуну грудь. И сейчас, как и тогда, он снова хотел забрать за это жизнь того, кто выпустил эту стрелу.

Длившаяся полтора века связь медленно остывала, словно солнце, которое садится за горизонт, вспыхивает напоследок, слепя глаза, и Гудэхи надеялся, что ему хватит времени найти Мэйтал, а рядом с ней и ее убийц. Когда он добрался до Пьерпонт-стрит, Аллан Монсон и его сестра уже убрали тело Мэйтал в подвал. Старая кирпичная кладка была разобрана – место освобождено для двоих, но Рада сбежала, спутала их планы. Гудэхи стоял в комнате, где обезглавили Мэйтал, и слушал разговор брата и сестры Монсон. В комнате пахло кровью слуг. Одной из этих слуг была Мэйтал – Гудэхи хорошо различал ее запах. Вторая кровь принадлежала кому-то другому. Гудэхи не двигался, лишь слушал. Слушал о Раде.

– Ты должен убить ее, – говорила Вильда брату. – Я видела сомнения в твоих глазах. Ее тело свело тебя с ума. Убей ее и избавься от этой связи.

Монсон не возражал. Вильда Монсон говорила, что нужно убраться в доме, не оставлять следов. До утра еще есть время.

– А потом мы отправимся за твоей шлюхой, – сказала Вильда брату. – Она не нужна тебе. Она не нужна нам. Никто не нужен.

Гудэхи ждал, пока не услышал все, что ему нужно, затем спустился в подвал. Монсоны ничего не знали о древних, но древний стоял перед ними. И древний был зол. Молча, затратив минимум сил и движений, он оторвал охотникам головы. Кровь брызнула на кирпичные стены. Гудэхи заметил черный пакет у дальней стены, собрал в него трофеи и отправился к Раде.

– Я пришел не для того, чтобы убить тебя, – сказал он, бросив пакет на кровать. Головы брата и сестры Монсон вывалились на голубые простыни, пялясь в пустоту мертвыми глазами.

– Господи! – прошептала Рада.

– Они хотели убить и тебя, – сказал Гудэхи.

– Я знаю. – Рада пыталась не смотреть в глаза Монсона, но не могла. Они притягивали ее взгляд. Эти горящие глаза на мертвецки бледном лице. Она почему-то вспомнила минуты их близости. Во время кульминации Монсон всегда краснел, наливался кровью, словно спелый помидор. Теперь лишь только мертвецкая бледность. – Я любила его, – прошептала Рада.

– Он был охотником, – тихо сказал Гудэхи.

– Я знаю.

– Есть и другие. – Гудэхи ждал, изучая Раду. Она потеряла много крови. Ее глаза застилала пелена тумана. – Тебе нужна кровь древнего, – сказал Гудэхи, закатывая рукав на правой руке.

– У меня есть Клодиу, – качнула головой Рада. Имя сородича вызвало раздражение у Гудэхи, но он оценил верность.

– Ты должна предупредить остальных слуг об охотниках.

– Эти охотники ничего не знают о древних.

– Но они готовы убивать вас – наших слуг. На востоке, на западе, в Старом Свете…

– Хочешь, чтобы мы начали охоту на них?

– Хочу, чтобы вы были готовы к встрече с ними. – Гудэхи долго и внимательно смотрел Раде в глаза. Она хотела спросить его о Мэйтал, но так и не решилась.

Потом он ушел, оставив отрубленные головы брата и сестры. Рада хотела подняться, избавиться от трофеев, но раненая рука не слушалась, висела плетью вдоль туловища. Да и сил не было. Поэтому Рада снова легла в кровать.

Теперь закрыть глаза, увидеть сон о детстве в Болгарии, где Рада и ее мать окружены тенями в своем шатком, ненадежном доме. И шанса на спасение нет. Тени сожрут их. Сожрут весь мир. Рада пытается кричать, но вместо этого из горла вырывается лишь стон. Тени подбираются к ее ногам. Плоть растворяется в их телах-пастях. Тело вспыхивает острой болью, но уже через мгновение приходит немота. Все заканчивается. Здесь, в этом доме в болгарских горах.

Когда Клодиу пришел несколько дней спустя в квартиру Рады, она уже едва дышала. Рана на предплечье гноилась, началась лихорадка, и в комнате пахло медленной, мучительной смертью. Кровь Клодиу помогла Раде зацепиться за жизнь, но что-то темное и мрачное осталось в ее глазах.

– Зачем тебе это? – спросил Клодиу, показывая на начинавшие разлагаться головы в изножье кровати.

– Их принес Гудэхи.

– Кто?

– Неважно. – Рада поднялась с кровати. – Нужно будет избавиться от них. – Она ушла в ванную, скинула пропитавшуюся потом и кровью одежду, включила горячий душ.

Когда она вернулась в спальню, Клодиу уже ушел. Головы Монсонов остались. Клодиу словно понял, что ей сейчас нужно побыть одной. Сегодня, через неделю, через месяц. Что-то изменилось. Рада не знала, что послужило причиной. Может быть, смерть Монсона. Может быть, его предательство. Может быть, визит Гудэхи. Или убийство Мэйтал. И еще эти чужие мысли, которые она начала читать, глядя в глаза своей смерти. Чувство было такое, что нечто безвозвратно потеряно. Нечто хорошее. Нечто, что позволяло ей оставаться человеком.

Словно в тумане Рада прожила последовавшие несколько месяцев. Не помогло и приглашение Клодиу на балетную постановку, которую организовала на Бродвее Саша Вайнер. Шоу удалось на славу, но Рада не чувствовала ни радости, ни удовлетворения. В груди была пустота. Густая, тягучая.

Она сидела в первых рядах и почти не смотрела на игру актеров. Все это потеряло смысл. Рада не следила за тем, что происходит на сцене – она представляла, как черные тени окружают зрительный зал. Прожектора освещают сцену. Это единственный источник света. Тени избегают его, но в зале защиты нет. И тени, рожденные древними, лакомятся посетителями. Балетная труппа продолжает порхать по сцене, не замечая криков, не замечая пустоты, которая уже прожевала все живое в зале и принялась за стулья, полы. Вот заискрила проводка. Прожектора заморгали. Постановка замерла, но действо продолжилось. Тени добрались до труппы. Белые костюмы утонули в темноте, пустоте…

Рада очнулась, когда услышала аплодисменты. Клодиу стоял рядом с ней и хлопал, казалось, громче всех. Балет всегда увлекал его. Сейчас Рада завидовала ему. Сейчас она завидовала любым чувствам, которые можно испытывать в этом опустевшем мире. Когда они вышли на улицу и Клодиу поймал такси, она сказала, что ей нужно немного пройтись.

Вечер сгущался, медленно перетекая в ночь. Люди, как тараканы, сновали по театральному кварталу. На Таймс-сквер Рада встретила молодую золотоволосую пару. Они были так похожи, что их страстные поцелуи вызывали смущение у прохожих, которые невольно принимали их за брата и сестру. Эта пара напомнила Раде Вильду и Аллана Монсона, головы которых еще недавно лежали в изножье ее кровати.

Золотоволосая пара шла по Седьмой Авеню, и Рада, не особенно понимая почему, шла следом за ними. Шла так близко, что слышала их голоса. Девушка говорила, что мечтает стать актрисой. Парень смеялся и отпускал по этому поводу непристойные шутки. Она притворялась, что обижается, и демонстративно, в знак наказания, убирала его руку со своих ягодиц. Но все это было частью их веселья. На пересечении Седьмой Авеню и Сорок второй стрит они спустились в метро, проехали семь остановок и вышли на Кларк-стрит.

За полчаса, что они провели в метро, Рада насчитала восемнадцать поцелуев, девять анекдотов и четыре попытки блондина пробраться под блейзер своей девушки к ее груди, две из которых увенчались недолгим успехом. Рада не знала, почему считает все это, почему идет за этой парой. На Кларк-стрит она уже хотела поймать такси и вернуться домой, когда вдруг увидела, что пара сворачивает на Генри-стрит – улицу, которая находилась рядом с Пьерпонт-стрит, где стоял старый дом в викторианском стиле, в котором Вильда Монсон отрубила Мэйтал голову, а ее брат воткнул Раде в спину нож.

В груди что-то екнуло. Что-то вздрогнуло в этой заполнившей все тело и мысли пустоте. Рада замерла. Мимо проехало такси. Она махнула рукой, но сделала это уже слишком поздно. Пара, за которой пришла сюда Рада, скрылась за поворотом на Генри-стрит. Рада не слышала их голоса, но ей казалось, что она слышит обрывки их мыслей. Или же это были ее собственные мысли, ее воспоминания? Она словно бы видела все глазами Аллана Монсона и его сестры. Вот они так же, как и эта золотовласая пара, выходят из метро, вот идут по Генри-стрит, сворачивают на Пьерпонт-стрит. Старый викторианский дом продается. Они ждут, когда не будет свидетелей, затем Аллан разбивает окно в подвале, пробирается внутрь. Вильда следует за ним…

Словно во сне, где с трудом понимаешь, что происходит и почему, Рада дошла до Пьерпонт-стрит. Золотоволосая пара, которую она преследовала, стояла в тени разросшихся на тротуарах лиственных деревьев, но Рада смотрела только на дом, где Монсоны убили Мэйтал, а затем Гудэхи убил Монсонов. И все еще кажется, что это сон, что сейчас время повернет вспять, и Аллан приведет ее и Мэйтал не в дом смерти, а на забавную вечеринку, где снова кто-то обнажится и будет цитировать Ницше. Но мечты эти не сбудутся. Сон не останется сном. Это реальность. Чертова реальность.

Рада прижалась спиной к дереву и закрыла глаза. Где-то далеко гудел город, и молодой блондин склонял свою девушку к сексу. Его намеки были настолько прозрачными, что Рада не сразу поняла, о чем он говорит. Потом появились случайные прохожие, заставив парочку отступить в темноту между домами. Сумрак проглотил их тела, оставив едва различимые ореолы светловолосых голов. Мимо проехало еще одно такси, остановилось впереди, возле дома на углу с Хикс-стрит. Рада перешла на другую сторону, чтобы не беспокоить молодую пару, надеясь, что кэб окажется свободным, и она сможет вернуться домой. Но не успела она пройти и десятка шагов, как такси, скрипнув резиной, лихо сорвалось с места и умчалось прочь. Рада остановилась возле лестницы в греческом стиле, которая вела в крошечный, окруженными колоннами портик, в глубине которого таился вход в четырехэтажный дом.

– Правда не можешь больше ждать? – спросила на другой стороне улице в темноте между домами девушка своего парня.

– А ты разве не чувствуешь? – спросил он.

– Чувствую. – Девушка неожиданно обернулась, желая убедиться, что рядом никого нет.

Деревья на тротуаре скрыли от нее Раду, скрыли этого неслучайного свидетеля. Рада слышала, как зажужжала молния на джинсах, видела, как одна из светловолосых голов переместилась вниз. Чувств по-прежнему не было, но Рада неожиданно поняла, что может слышать не только голоса этой пары, но и мысли. Далекие, сбивчивые.

– Считай звезды и не подглядывай, – сказала девушка своему парню таким шутливым и в то же время задорным голосом, что Рада пожалела, что не может подойти ближе.

Мысли этой пары, словно слабая радиоволна, то долетали до нее, становясь четкими, то гасли. Понять что-то из этого было невозможно. Да Рада и не хотела понимать, не хотела находиться здесь. Она подумала, что должна была давно умереть. Подумала, что ее тело давно бы сгнило где-нибудь в болгарской земле, если бы Клодиу не дал ей свою кровь. Но сейчас вечная жизнь не казалась больше подарком, скорее проклятием. Спина заныла как раз в том месте, куда вонзил нож Аллан Монсон. Заныло и плечо. Раны затянулись, не осталось даже шрамов, и Рада знала, что это болят не порезы, а тяжелые, мрачные воспоминания, которых становится слишком много для одной жизни, для одного человека.

– Не могу больше сдерживаться, – сказал на другой стороне улицы молодой блондин.

– И что ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила девушка снизу.

– Не знаю, – растерялся он. – А что ты обычно делаешь?

– А что тут можно сделать?! – хихикнула она.

Обрывки ее мыслей долетели до Рады. Или не ее – блондина. А может кого-то из жителей этих домов.

– Не провожай меня, – сказала девушка парню, когда они вышли из своего убежища. Она чмокнула его в щеку и побежала к перекрестку с Хикс-стрит, скрылась за углом. Походка у нее была легкой. Казалось, что она парит над дорогой. Блондин закурил, сунул руки в карманы джинсов и пошел прочь.

Рада пошла за ним. Ей было все равно, куда он идет. Было все равно, какие у него планы. Она собиралась набраться смелости, выбрать тихую улицу и прокусить ему шею, выпить его кровь. Желание было каким-то странным, словно и не принадлежало ей. Но она не могла с ним бороться, не хотела. Рада пересекла улицу. Блондин заметил ее, но оборачиваться не стал. Они поравнялись. Рада выждала несколько мгновений и толкнула блондина в темноту между домами. Еще совсем недавно в подобной темноте молодая девушка подарила ему оргазм, сейчас другая женщина, такая же молодая телом, но старая духом, собиралась забрать у него жизнь. Блондин словно почувствовал это, выудил из кармана пружинный нож. Рада сдавила ему горло, прижала спиной к кирпичной стене, пытаясь решить, как лучше пустить ему кровь. Блондин дернулся и как-то неуверенно воткнул свой нож ей в бедро. Боль обожгла сознание. Струйка крови потекла по ноге. Рада сильнее сжала блондину горло и отобрала свободной рукой нож. Он что-то пытался сказать, но не мог.

– Заткнись. Просто заткнись! – зашипела на него Рада, вскинула нож к его горлу и пустила ему кровь. Теперь пить. Жадно, как это делает Клодиу. Пить, пока кровь не принесет покой и не заполнит пустоту.

Желудок сжался внезапно. Рада попыталась сдержаться, но ее все равно вырвало кровью блондина. Она выругалась, отпустила его и пошла прочь. Он выживет. Она знала это. Выживет и постарается забыть эту ночь. Даже сейчас это мелькало в его мыслях, которые Рада вдруг смогла видеть так же отчетливо, как это было с ней, когда Вильда собиралась убить ее.

Она поймала такси и отправилась к Клодиу.

– Я стала другой, – сказала она ему с порога. – Изменилась.

Клодиу не ответил. Рада прошла в дом. Рана на бедре уже затянулась. В полумраке казалось, что тени действительно оживают. Перед глазами мелькали картинки с молодым блондином. Особенно его напуганные глаза. Монотонно, почти беззвучно, Рада рассказала, как после театра встретила молодую пару, пошла следом за ними.

– В них было так много жизни, так много маленьких смыслов, целей. – Рада тяжело вздохнула. – В них была любовь, а во мне, кажется, осталась только пустота и ничего больше. – Она бросила на Клодиу короткий взгляд. – Не думай, что я обвиняю тебя, просто… – Тени в углах снова вздрогнули, зашевелились. – Ты снова голоден? – догадалась Рада.

– Я могу потерпеть, – сказал Клодиу.

– Зачем? – она заставила себя подняться. – Я ведь для того и живу, чтобы кормить тебя, чтобы заботиться о тебе.

Тени потянулись к ее ногам. Эти псы ночи, эти стервятники пустоты. Рада подумала, что если они сейчас набросятся на нее, то она не станет спасать себя… Когда она только встретилась с Клодиу, когда только начала жить с ним, заботиться о нем, она боялась этих теней, которые приходили каждый раз, когда у Клодиу начинался приступ голода. И чем голоднее он был, тем более свободными становились эти тени.

«Интересно, – подумала Рада. – Что будет, если я обману Клодиу и не стану его кормить? Что будет, если он сам не отправится на улицы, неся хаос и смерть? Что тогда? Выйдут ли эти тени из-под контроля?» Никогда прежде она не видела, как тени забирают чью-то жизнь, забирают плоть и пространство, оставляя пустоту. Но Клодиу говорил ей, что когда-то давно это случалось. Остальное делало воображение. Рада представляла, как тени пожирают целые улицы, кварталы. Но Клодиу, казалось, действительно мог держать этих выродков ночи под контролем.

Когда Рада познакомилась с Мэйтал, то они много разговаривали о своих хозяевах. Гудэхи был другим. Мэйтал видела, как рожденные его естеством тени пожирают людей. Он никогда не ценил чужую жизнь. Для него люди были не больше, чем животные для людей: одних можно приручить, а других пустить в пищу. И у них нет права выбора.

– Хотя ко мне он привязан, – говорила Мэйтал.

Ее истории заставляли Раду представлять Гудэхи свихнувшимся индейцем, в доме которого развешаны снятые скальпы своих врагов, а на шее сверкают белые амулеты из человеческих зубов. Но в действительности все оказалось иначе. Возможно, когда Рада рассказывала Мэйтал о Клодиу, обо всех его приступах голода и убийствах в те времена, когда они жили в Болгарии, Мэйтал тоже представляла его монстром. Или древним богом, которому приносят сотни, тысячи жертв. Но Клодиу был другим. Другим был и Гудэхи.

Они приручили своих слуг, воспитали их, сделали щадящим инструментом своей сущности. Они заставили их совершенствовать искусство смерти. Мэйтал, например, никогда не осушала жертв целиком. Она оставляла место преступления в таком виде, что власти считали это простым убийством. Еще Мэйтал никогда не смотрела своим жертвам в глаза.

– Мы как проститутки, которые продают свои тела, но избегают поцелуев в губы, – говорила она. – В этом лишенном ценностей мире нужно придумать что-то, что поможет чувствовать себя чуть чище. Иначе сойдешь с ума.

В те дни Рада считала Мэйтал более зрелой, чем она сама. В глазах Мэйтал была мудрость, которая помогала ей жить. Но Мэйтал больше нет. Любовник Рады заманил ее в ловушку, а его сестра отрубила ей голову.

– Никогда не смотреть в глаза, – звучит где-то далеко голос Мэйтал. Снова вспомнить блондина. Снова вспомнить его глаза. Все это парит где-то в пустоте сознания. Все мысли парят в пустоте сознания, словно принадлежат кому-то другому.

Клодиу позвал Раду по имени, спросил, все ли с ней будет в порядке.

– А с тобой? – спросила она, перед тем как уйти. Он не понял вопроса.

Рада вышла на улицу и долго бездумно шла по ночному кварталу. Айронмин-драйв вывела ее на Флэгг-Плэйс, а затем по Тодт-Хилл-роуд к Моравскому кладбищу, проход на территорию которого преграждали кустарник и железная ограда. Вход на кладбище находился чуть дальше, возле белого двухэтажного дома. Дорога была хорошо освещена, и Рада надеялась, что ее заметят, попробуют остановить, задать вопрос, почему она идет на кладбище в такой поздний час. Но ее не заметили.

Кладбище было огромным, и Рада бродила между надгробных плит всю ночь. Бродила бездумно, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, затем поняла, что заблудилась. Мысль о том, что она потерялась среди мертвецов, пришлась ей по вкусу. Она представила, что весь мир превратился в кладбище, и нет смысла пытаться выбраться отсюда, села под старым раскидистым лиственным деревом, прижалась спиной к его стволу и закрыла глаза. Снов не было, она даже не поняла, удалось ей заснуть или нет, но наступления утра она не заметила. Ее разбудил старик в старом твидовом костюме. Он что-то говорил о своей усопшей жене и что его дочь похожа на Раду.