Текст книги "Последнее звено"

Автор книги: Виталий Каплан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Весенний призыв

1

Где-то я вычитал, что степь напоминает море. Такая вот поэтическая метафора. Дует ветер, высокая, в человеческий рост, трава прогибается изумрудно-лазурными волнами, и от горизонта до горизонта нет ничего, кроме этих волн.

Ну, может, летом и так, но сейчас поэту пришлось бы удовлетвориться сравнением с белым листом бумаги. Формат, конечно, не А4 и даже не А1… Вообще не бывает таких форматов. Заснеженная плоскость, куда ни кинешь взгляд – одно и то же. Ни ям, ни холмов…

И дико холодно, особенно когда поднимается ветер. До костей пробирает, несмотря на тулуп, ушанку и валенки. Просто невозможно поверить, что это южные земли, что где-то недалеко плещется Каспийское море, что летом здесь одуряющая жара, от которой некуда деться. Кондиционеров нет – как нет и холодильников, и вентиляторов, и вообще электричества. Двадцать второй век, мрачное Средневековье.

А на бесформатном листе можно изобразить черный кружок. Это здесь, это крепость «Белый клык». Хоть и называется белым, но деревянные стены – черные, будто их старательно вымазали дегтем. И впрямь – вымазали. Только не дегтем, а какой-то иной дрянью. Предохраняет и от огня, и от сырости. Кочевники могут сколько угодно пускать горящие стрелы – тут, за стенами, только посмеиваются. Не понимаю, почему бы не переименоваться в «Черный клык»…

Выглядит все это, конечно, внушительно. Территория за стенами – куда больше лыбинской усадьбы, сами стены из толстенных сосновых бревен, вертикально врытых в землю. Высотой четыре сажени, то есть в метрах – больше восьми. По форме восьмиугольник, на стыках сторон башенки, возвышающиеся над стенами еще метра на три. Мощные ворота, с хитростью. За ними – крытый коридор, этакая кишка, уходящая в глубину территории метров на двадцать. И только потом – внутренние ворота. Считается, если штурмующие справятся с внешними, то попадают в темный туннель, где сквозь люки в крыше можно лить всякую, гадость, а в полу имеется хитрый механизм. Дергают где-то за рычаг – и пол раздвигается, атакующие падают в трехметровую яму, где заботливо врыты острые колья.

Впрочем, это излишние предосторожности. Степняки не привыкли работать тараном, тут и деревьев-то подходящих нет. Весь стройматериал для «Белого клыка» везли сюда из наших словенских лесов…

«Белый клык», ясное дело, не единственный зуб в словенской челюсти. Такие крепости понатыканы через каждые шесть верст.

– Почему именно шесть? – прервал я объяснения десятника Кости.

– Очень просто. Чтобы с башен можно было подать световой сигнал соседям. Заметил, там зеркала медные? Ну вот то-то.

Сейчас время было безопасное. По снегу степняки нападать не станут – травы нет, коней можно кормить только взятым припасом, а значит, больше чем на три-четыре дня пути их не хватит. Вот в конце весны, когда все тут зазеленеет, расцветет, – их время. А сейчас хоть по моему внутреннему календарю и март, а зима зимой. В дозорах на башнях нет никакой практической пользы – разве что из соображений порядка и воинской учебы.

Сейчас я как раз стоял на площадке северо-восточной башни. Первое мое дежурство, первый пост. Ведь я теперь не хухры-мухры – я ратник второго восточного войска Великого княжества словенского, крепостной человек.

Вот забавно, как одно и то же слово в разных мирах значит столь разное. Здесь крепостной – это не синоним холопа. Напротив, это человек служивый, уважаемый, исполняет свой Долг перед княжеством на оборонных рубежах. Ему идет жалованье – четверть гривны в месяц. За год можно скопить на трех лошадей – или на полтора раба.

Как-то до смешного быстро и просто оказался я в этом звании. Вот уж о чем и подумать было невозможно, когда в январе слетела с петель выбитая мощным ударом дверь и сквозь сени в горницу просочились бородатые стражники в синих приказных кафтанах. Буквально две секунды это все заняло. Я вообще понять не успел, что происходит.

А Буня успел. Что он сделал, куда сунулся – я не заметил, но вот уже у него в руках взведенный арбалет, а сам он прижимается лопатками к стене и осторожно, мелкими-мелкими шажками приближается к люку в подпол.

– Не дури, Буня, брось пакость. Все равно же не стрельнешь… – усмехнулся вошедший вслед за стражниками человек. Был он явно немолод, пожалуй, что и ровесник седому ворону. Загорелое лицо избороздили морщины, в длинных, до плеч, прямых волосах еще оставались черные пряди, но седина преобладала.

Одет он был в лазоревого цвета балахон, доходивший ему до щиколоток, – оттуда виднелись даже не сапоги, а самые банальные серые валенки.

Оружия седовласый не имел.

– Тимофей, делай, – негромко произнес он, и один из стражников сейчас же метнулся ко мне, заломил руку за спину, швырнул на колени. Я попытался дернуться – и ощутил у горла холодное лезвие.

– Понял, Буня? – доброжелательно спросил седой. – Ну так брось свою стрелялку. Толку-то в ней? И не пяться ты к своей крысиной норе. Про ход в овраг мы знаем, там тоже сторожат.

– Да, логика в этом есть, – признал Буня и аккуратно положил арбалет на пол. Затем выпрямился и в упор посмотрел на седого.

– Ну, здравствуй, Буня, здравствуй, – весело произнес тот. – Давненько мы не виделись. Еще, пожалуй, с той поры, как ты архивы наши в порядок приводил. И ведь ценный ты был работник, Буня. Что ж так-то? Было у тебя благородное имя Акакий, высокое образование, уважение людское – а стал кем? Буня, ворон тверских «ночных». Тьфу…

– Значит, Митя, были у меня причины, – помолчав, ответил Буня. – Не уверен, правда, что ты их поймешь, но в любом случае не сейчас же нам полемику затевать. Успеешь еще в допросной…

– Тоже верно, – согласился седой Митя. – Да, – указал он на меня, точно только сейчас заметив, – а это кто? Один из твоих подхватных?

– Почему так решил? – спокойно спросил Буня.

– Потому что придельного так легко бы Тимоша не взял. Повозиться бы пришлось, железом побренчать…

– А подумать? – ухмыльнулся Буня. – Третий вариант в голову не пришел? Холоп это мой, обзавелся вот недавно.

– Холоп? – похоже, Буня сумел по-настоящему удивить седовласого. – Зачем тебе холоп, Буня? Ты же…

– Стареем мы, Митя, стареем, – Буня говорил с такой интонацией, будто они сидели с Митей в пивной, вспоминая молодость. Будто не прижался он лопатками к стенке и не нацелены на него сразу три коротких и, как я знал, очень опасных в ближнем бою копья.

– Эко удивил, – прищурился седовласый. – А холоп-то с какого бока?

– А подумать? – Буня мастерски изобразил удивление. – Уход за мной нужен. Бельишко постирать, снадобье вовремя подать, сбитеньку целебного заварить. Обед сготовить… У меня ведь, к твоему сведению, желудок больной, мне отдельно от стаи питаться надо. Ну и много там чего по мелочи. Подхватных на такое ставить не хочу, унизительно ребятам покажется. Не для того они в стаю пришли, чтобы старику горшок, извини за подробность, подавать. Ну вот… Недавно и прикупил. С деньгами, сам понимаешь, вопросов у меня нет. Озадачил одного из своих придельных, он где-то за полторы гривны и сторговал. У кого-то из проезжих купцов…

– Что, без бумаг, без пошлины в городскую палату? – развеселился седовласый.

– Да, представь себе, Митя. Еще один грешок можешь записать на мой счет. Зачем мне бумаги? Кому я должен право собственности доказывать? Да и светиться лишний раз моему человеку не с руки… Пошлина-то ладно, а на чье имя записывать? Ну, сам сообрази.

– Вот уж не думал, Акакий Акакиевич, что изменишь ты прежним своим взглядам. Помнишь, как мы про то спорили? И ведь ты меня тогда под орех разделал… Ну да ладно. Пускай холоп. Гена, – велел он кому-то из стражников, – глянь у мальчика колечко.

Меня ухватили за левую руку, задрали рукав.

– Кольца холопьего нет, – басом доложил Гена. – А вот след от кольца виден. Полоска-то на коже белеет.

– Что скажешь, Акакий? – прищурился Митя.

– Было у парня кольцо, – признал Буня. – Да только вот я снял его. Зачем моему человеку лишняя примета? Да и неприятен мне вид этих колец, ты же знаешь…

– Звать-то холопа как? – по-прежнему игнорируя меня, поинтересовался Митя. Хорошо, мне хватило ума не возмутиться.

– Звать его Андрюшкой. Умом, прямо скажу, не блещет. В детстве, видать, по голове били многовато. Но послушен, расторопен… Словом, удачная покупка.

– Что ж, – усмехнулся седовласый. – Как-нибудь уж мы с этим твоим имуществом разберемся. Что ж, Буня… Пора нам. Ты уж не обижайся, но придется тебя связать. Старичок ты прыткий, невзирая на хвори…

Это был последний день, когда я видел Буню.

2

В тверской темнице я просидел недолго – всего остаток дня да ночь. Никто меня ни о чем не спрашивал, в колодки не забивали. Даже тюремная похлебка оказалась вполне съедобной. Только вот спалось погано.

А наутро меня повезли в Кучеполь.

– Там уж с тобой разберутся, в столичном-то Приказе, – на прощанье услышал я от какого-то жирного начальника, вышедшего проводить узников.

Увы, Буни среди них не было. Едва нас выволокли из дома, седой Митя велел везти меня в Приказ и там «ну, как обычно». А Буню, связав ему за спиной локти и ноги в щиколотках, на руках унесли в другие сани. «С тобой, Акакий, у нас будут долгие беседы».

В доме, конечно, оставили засаду – надо же вылавливать и остальных членов стаи. Бедный Толик… Опять ему не повезло.

Я успел уже догадаться, что старенький Митя – не из Уголовного Приказа, а из Ученого Сыска. Лазоревый балахон – деталь очевидная, да и манера держаться все-таки отличалась от приказной. Возможно, и стражники тоже оттуда, а форма Уголовного Приказа – только маскировка… Оставалось понять – от кого.

Подали сани – огромные крытые розвальни, запряженные тройкой гнедых жеребцов. Помимо меня, везли еще четверых арестантов, но места хватило бы и на десятерых. «Вагонзак», – мысленно обозвал я это сооружение.

В колодки забивать не стали, но всем пятерым надели на ноги кандалы, соединили их тонкой стальной цепью. Охраны было немного – двое стражников сели с нами, плюс еще двое верховых. Ну и возница, конечно, тоже вояка, тоже при сабле и кольчужном шлеме поверх теплой шапки.

О нас позаботились – выдали тулупы и валенки. «Ехать долго придется, в Кучеполе только к ночи будем», – пояснил один из стражников. Интересное дело – в усадьбу Лыбина путь занял три дня, а тут – всего-то несколько часов… Даже если сделать поправку на неторопливость обоза – это с какой же скоростью должны гнать лошади?

Оказалось, именно с той скоростью и гнали, с какой надо. Перед отправлением появился какой-то хмырь в черном балахоне, по очереди обошел всех коней, каждому сунул под нос какую-то тряпку. Нюхать, что ли?

– Ну, сейчас понесемся! – обернулся ко мне один из товарищей по несчастью. До глаз заросший детина с низким лбом и огромными лапищами. Питекантроп, прямо как на картинке в учебнике биологии. Остальные товарищи оказались совершенно необщительными – что меня нисколько не огорчало.

У питекантропа, очевидно, был немалый опыт путешествий казенным транспортом. Лошади не спеша выехали из тюремных ворот, потом постепенно разгонялись на малолюдных по раннему часу улицах. Только-только начинал желтеть восток, и если бы не свет-факелы на столбах – вообще ни фига не увидишь.

А когда мы выехали из города на тракт – они рванули. Ох, как они рванули! Бешеная для этого мира скорость – как у хорошего велосипедиста. Пожалуй, километров тридцать в час. Этак мы действительно к вечеру на месте будем.

Все как Буня и рассказывал. Разработка здешней прикладной науки. Дали лошадям какой-то стимулятор, задействовали скрытые резервы… Интересно, после такой скачки они долго протянут? Или противоядие существует? В конце концов, не настолько же мы, пятеро зэков, важные персоны, чтобы из-за нас трех казенных лошадей гробить.

По сторонам мелькали заснеженные поля, перелески, засохшие стебли камышей… Кое-где столбом вился дым – значит, деревня или усадьба. Попадались на дороге и телеги, и всадники. Удивительно, как только мы никого не сшибли? Вряд ли тут соблюдаются правила движения.

Ничего хорошего я от Кучеполя не ждал. Родные места, родной Приказ. Там обязательно кто-то узнает меня в лицо, закричит: «Да это ж Андрюшка, человек боярина Волкова!» Ну, бывший человек… бывшего боярина… Вот тут-то меня и возьмут за известную часть тела.

Страхи мои, однако же, не оправдались. В Кучеполь мы приехали в вечерних сумерках. Там тверская стража сдала арестантов приказным людям, те быстренько загнали нас в свободную камеру. Ужином накормили. Правда, похуже, чем в Твери.

Спал я плохо – снились всякие ужасы, а мысли между снами были еще хуже. Надеяться на то, что меня не расколют, бесполезно. Ладно тверские – они, может, и удовлетворились бы сказочкой про Буниного холопа и не вспомнили о беглом душегубе. Но эти-то, столичные…

Я не боялся пыток – знал, что их не будет. Буня же говорил… Но зачем кнут, щипцы и дыба, если существуют научные разработки? Сунут под нос какую-нибудь вонючую тряпку – и сам все разболтаю, с превеликим удовольствием. Цивилизация, способная сварганить «лингвистический коктейль», неужели не додумается до банальной «сыворотки правды»?

И что потом? Недолгая и несчастливая жизнь во мраке крысиного поруба? Как-то раз мне довелось пообщаться с крысой… Я тогда в десятый класс переходил… А эта серая тварь на даче залезла в пустое мусорное ведро, здоровое такое, на двадцать литров. И вот беда – не смогла выбраться. Бегала, кидалась на стенки, старалась повалить – но без толку, ведро стояло в углу нашей летней кухоньки. Я, увидев эту картину, слегка прибалдел. Потом сообразил, что звать маму уж точно не стоит. Сам решу проблему. Взял в сарае заостренную палку – на острый конец надевалась обрезанная пластиковая бутылка, получался удобный девайс для сбора яблок. Снял бутылочную воронку, нацелился на омерзительную зверюгу – и та, кажется, поняла мои намерения. Метаться перестала, глянула своими черными бусинками… И… Мне живо представилось проткнутое тельце… кровь по стенкам ведра. Крыс, конечно, нужно изводить… Я осторожно опустил внутрь свою импровизированную пику. Тварь помедлила секунду – а потом молнией прыгнула на палку и, чуть не добежав до моей руки, шлепнулась на пол, шмыгнула в раскрытую дверь. Больше я ее не видел… и собратьев ее тоже. Обходили нашу дачу за километр.

…Утром по одному стали забирать – и больше я своих соседей не встречал. Последним взяли меня, долго водили какими-то узкими коридорами, потом втолкнули в большую, жарко натопленную горницу. Там сидел средних лет дядька в синем форменном кафтане, сбоку приютился писец, а в дверях скучал молодой стражник.

Допрос вышел быстрый и скучный. Я, стараясь как можно больше запинаться и употреблять слов-паразитов, изложил Бунину версию моего происхождения. Спросили меня о родном селе.

– Березовка! – безбоязненно соврал я. Уж в чем я был уверен – на Руси – вернее, в Великом княжестве словенском, – этих Березовок столько же, сколько и берез.

Больше я, к их огорчению, не знал. Ни близ какого города и в какой волости располагается эта Березовка, ни как звать тамошнего боярина.

– Ух, хмурый он, суровый! – лепил я.

Так ничего и не добившись, дознаватель махнул на меня рукой.

– Туп, как дуб, – сообщил он писцу. Тот согласно кивнул.

– Ну что, холоп Андрюшка, – объявил мне наконец дознаватель. – Служил ты лютому разбойнику, был его человеком, а стало быть, сам тоже разбойник. И поступить с тобой следует, как с разбойником. То есть – поучив плетьми, везти в Великую Степь. Там тебя в рабство продадут восточным варварам. По-людски не хочешь жить – будешь варварам служить, – со смехом продекламировал он уродский стишок. Может, даже и собственного сочинения. – Но поскольку ты глуп как дитя, то наказание твое смягчится.

Смягчение состояло в том, что избавили от плетей. Я даже подозревал, что никаких плетей и не полагалось – тут ведь политический курс на смягчение нравов, – но всякому начальничку приятно ощутить себя благодетелем. Пригрозить – и не исполнить.

Меня отвели уже в другую камеру, где собирали отправляемых в Степь. Малоприятное было общество, но до драк все же не доходило. Я ни с кем не вступал в разговоры, на вопросы отвечал междометиями. Пусть видят – туп, как дуб. Мало ли, вдруг тут подсадная утка имеется? Начнешь откровенничать, а она потом накрякает кому надо.

Два дня спустя нас повезли на юго-восток. Большой обоз, шесть саней, полсотни голов живого товара и десяток охранников. Тут уж никаких спецсредств не применялось, лошадей меняли на дорожных станциях. Очень мешали жить ножные кандалы. Вроде и не тяжелые, и кожу не натирают – а противно.

Скучнейшее наше путешествие заняло почти два месяца. К «Белому клыку» мы подъехали уже в начале марта. Календарная весна. Правда, снег об этом не знал – и не думал таять.

Во дворе сказали вылезать из саней. Кучепольские стражники куда-то делись. Обедать, наверное. Вместо них пришли здешние солдаты, построили нас в длинную шеренгу.

Откуда-то появился тощий и хмурый дядька в шубе мехом внутрь, в надвинутой до самых глаз шапке. У пояса болтался короткий прямой клинок… Мне почему-то вдруг вспомнились чертежные линейки, на которых мы, было дело, фехтовали на первом курсе. Дикость, не правда ли? Двадцать первый век, автоматизированные системы проектирования, «Автокады» там всякие, «Арчикады» – а нас заставляли чертить по старинке, как в каком-нибудь замшелом девятнадцатом…

Дядька не спеша прошелся вдоль шеренги, вглядываясь в лица. Потом заговорил:

– Ну, значит, так, орлы да соколы, воробьи да чижики, голуби да вороны… Поразбойничали вы, погнули линию народную, вот и пригнали вас сюда. Как снег сойдет, степняки за товаром приедут, а покуда здесь, в подвале посидите. Но кое у кого у вас есть выбор. Мне бойцов не хватает, в конце весны больших набегов ждем. Кто захочет, может в войско записаться. Прямо скажу – занятие наше опасное, не то что купцов на трактах потрошить да старух топорами пугать… Степняки – они дикие люди, про линию ничего не знают и знать не хотят, да и смерть в бою для них почетна. Поэтому кто согласится – знайте: из пятерых выживут едва ли трое. Рабу жить всяко спокойнее. Уж как-никак, а накормят, а стараться будешь – так и вкуса плети не отведаешь. Так что решайте, чижи-стрижи, сороки-вороны… Сейчас вас по очереди ко мне водить будут, а там уж и посмотрим, кто на что сгодится.

И любитель орнитологии не торопясь удалился в теплое помещение. Товарищи по несчастью зашептались. Понятное дело – шанс открывался удивительно вкусный. Надо обсосать плюсы и минусы.

Но обсосать не позволили. Коренастый стражник велел всем закрыть рты, если не хотим палок. Здесь, по его словам, нам не там, здесь порядки простые и строгие…

Потом нас по одному начали расковывать и отводить в крепость. Чувствовалось, как люди волнуются – кого раньше взяли, у того ведь больше шансов… Какой тут, интересно, конкурс на одно место?

Мне не повезло – оказался с самого края шеренги, и потому стражники повели меня на собеседование последним. Обидно… Хотя, если вероятность гибели – сорок процентов, может, и не так обидно? Впрочем, рабство у кочевников – это тебе не яблоньки поливать в усадьбе боярина Волкова. И, наверное, пострашнее даже, чем выносить отбросы у князя-боярина Лыбина. Тут, я понимал, обычные кочевники… такие же, как в нашем мире всякие татаро-монголы, печенеги и прочие половцы. Не облагороженные аринакским Учением. Не подозревающие о переплетении линий и о смягчении нравов. Замордуют, ясное дело…

– Ну что, парень, давай знакомиться. – Без шапки этот местный любитель птиц оказался лыс как коленка, а небольшая остренькая бородка будила всякие забавные ассоциации. – Да ты не жмись, вон, на лавку сядь.

Собеседование происходило в небольшой комнатке, где, кроме двух низеньких лавок да начальственного табурета, ничего не было. Единственное, что меня поразило, – это окно. Двойная рама и самое настоящее стекло! Не слюда, не бычьи пузыри, еле пропускающие свет. Интересно, сами наловчились делать или лазняки им носят? Но лазняки – это вряд ли… Слишком уж хрупкий и громоздкий товар, чтобы тащить его по межмировым норам. Я представил себе, как бы мы с Аркадием Львовичем несли подвальными коридорами здоровенное стекло, – и невольно хихикнул.

– Весело тебе, парень? – спросил лысый. – Это хорошо, веселье я люблю, если в меру, если не портит линию, конечно. Звать-то тебя как?

– Андреем, – я едва не удержался, чтобы не назвать и фамилию. Ошибочка вышла бы – фамилия мне по социальному статусу не положена. Холоп Андрюшка – и все дела.

– А я – Амвросий Лукич, начальствую вот над крепостью этой… И скажи-ка ты мне, Андрюша, как тебя угораздило душегубом сделаться?

Лукич, сам о том не подозревая, задал мне сложную задачу. Если я стану придерживаться своей – вернее, Буниной легенды, то без вопросов попадаю в степное рабство. Зачем в рядах доблестных защитников отечества этот недалекий, забывчивый и пускающий слюни холоп? На продажу, на продажу! А если я блесну интеллектом – по швам пойдет легенда. А вдруг это проверка? Вдруг по всем порубежным заставам разослали предписание о ловле беглого убийцы? Вдруг лысому известны мои приметы?

Но что-то же надо говорить… Какой бы из двух рисков избрать? Рабство у кочевников стопудово помешает мне найти дорогу в родной мир. Отвезут куда-нибудь в Кыргызстан здешний, а там лазняков не водится… А если стать солдатом… может, тут отпуск какой-нибудь полагается…

– Так вот получилось, Амвросий Лукич, – я грустно улыбнулся. – Правда, никаким душегубством не занимался. Прислуживал главарю «ночных» – это да, это правда. Тут ведь как вышло – в деревне нашей, Березовке, три года назад страшный мор случился, все родные мои померли… Ну и куда деваться? Мне семнадцати еще не было, пацан пацаном, ни силы, ни ума… Хозяйства не подниму, тягло платить не смогу… Ну и пошел я бродяжить, там поколешь дрова, хлеба сунут, здесь полы помоешь, кашей покормят… Ну и встретился однажды с купцом, Дмитрием Георгиевичем. Не слишком богатый купец, ездил по Тверской волости, продавал скобяной товар… Ну, он мне и говорит: чего тебе мыкаться, запишись ко мне в холопы, я тебе двадцать грошей дам и еще пять медовых пряников. Ну и… Два года ему служил, а потом он меня хмырю какому-то за полторы серебряных гривны продал. Оказалось, хмырь не для себя купил, а для старичка одного – большого человека, ворона тверских разбойников. За стариком уход нужен, подай-принеси, лекарство завари, то-се… А дальше приказные налетели, ворона взяли, ну и меня заодно. Потом уж, в Приказе, сказали – если служил душегубам, то и сам душегуб, и нужно тебя восточным варварам в рабство продать… Таким вот образом я здесь и оказался, Амвросий Лукич.

Идея какая была – и от легенды не уклониться, и продемонстрировать, что есть мозги. А вот насколько получилось? Внутри у меня гадкой лужицей плескался страх.

– Да, история понятная, – кивнул начальник. – И как, Андрюша, хочешь в рабство-то к степным? Ты ведь холоп, тебе это дело привычное, работать да господину угождать…

– Нет, Амвросий Лукич, уж поверьте, совершенно не хочется. Во-первых, я же не с рождения холоп, в нашей деревне все вольные были, платили тягло в казну. Холопом-то я только два года. Привычки на самом деле-то и нет. Во-вторых, доводилось мне слышать, что такое рабство у восточных… Они же линию не блюдут, чуть что – лупить станут, голодом морить, издеваться по-всякому. Дикие люди, дети степей… У нас-то, в княжестве, нравы куда как мягче. Хозяин мой бывший, Дмитрий Георгиевич, меня не обижал, и кормежка была, и одежка. За два года всего раз высек, так и то за дело… А уж старичок-разбойник – тот и вовсе пальцем не тронул…

– Ишь ты, – прицокнул языком Лукич. – Это тебя твой Дмитрий Георгиевич к таким гладким речам приучил? Понятное дело… Скажи-ка, Андрюша, а грамоту знаешь? Письмо, счет?

– Конечно, знаю! – улыбнулся я. – Дмитрий Георгиевич обучил. Как же в торговом деле без грамоты? Вмиг без штанов останешься…

– Грамотный – это хорошо… – серьезно кивнул он. – Ну как, послужить отечеству хочешь?

Плевать мне было на это Великое княжество словенское, да и на весь Круг Учения. Домой мне хотелось – отчаянно, до соленой рези в глазах.

– Отчего бы и не послужить? – улыбнулся я. – Я же понимаю прекрасно, отечество защищать надо. У нас мудрость, Учение, а у степных – дикость. Если заслон не выставить, все княжество пожгут и людей в полон…

– Ишь ты, сознательный попался, – хмыкнул начальник. – Посмотрим, каким на деле окажешься. Красивые слова многие говорить умеют, а вот когда на тебя конная лава несется, когда тебе выстоять надо, задержать врага жизнью своею… Ладно, попробуем тебе поверить. Беру тебя в бойцы крепостные. Воины у нас денежное довольствие получают, но тебе я начислять стану только после того, как в деле увижу. Я давеча вам говорил, что из пятерых трое выживают. Так вот, Андрюша, это не слова. Трудное наше дело. У нас, конечно, и крепости, и всякие хитрые штуки, которые потом увидишь… да только нас тут, крепостных, полторы сотни. И в соседних крепостях по стольку же. Больше тут просто не уместится и не прокормится. А степняки, особенно если кочевья объединяются и боевого хана выбирают… это многие тысячи, а бывает, и десятки тысяч… Пока воинская подмога подоспеет, могут и всю крепость вырезать. Не боишься?

– Боюсь, – честно ответил я. – Но постараюсь со страхом своим сладить. У нас в Березовке присловье было: волков бояться – в лес не ходить.

– О, понимаешь! – Лукич поднял вверх указательный палец. – Только ты пока это умом понимаешь, а надо – шкурой. Ну, за этим дело не станет. Теперь вот что знай: воином тебя беру на десять лет. Все эти годы здесь проведешь… если уцелеешь, конечно. Тут некоторые разбойнички думают: мол, поступлю на службу, получу оружие – и деру. Запомни – отсюда удрать нельзя. А если чудо и случится, если добредешь до внутренних земель словенских – тут же поймают. И тогда… рабством у степных не отделаешься… Беглый боец – это тебе не беглый холоп. Беглому бойцу казнь положена жестокая… и заметь, не на смерть. Специальные лекаря в Воинском Приказе имеются… безболезненно отрежут такому руки по локоть и ноги по колено… зрения лишат… Как раны заживут, так и отпустят бедолагу. Свободный человек, мол, ползи куда хочешь… О таком и говорить неприятно, а предупредить все же надо.

Да уж… с дезертирами тут сурово… несмотря на всяческие линейные загибы. Прав товарищ командир – уж лучше бы по-быстрому башку оттяпать, меньше мучений. И ведь гуманисты какие – под наркозом ампутируют… «Всеобщее смягчение нравов».

– Амвросий Лукич, а что же после десяти лет?

– А после жалованье получишь и решай: оставаться ли здесь еще на десять, возвращаться ли во внутренние земли. Там вольным человеком станешь, да и деньги немалые… Уж как-нибудь разберешься…

Десять лет… Ни фига себе! Вот это угодил под весенний призыв! Когда же я до лазняков доберусь? Впрочем, остальные варианты все равно хуже.

– Костя! – командирским басом гаркнул Лукич, и в комнату ввалился плечистый воин. – Вот тебе новый боец, в десятку. Зовут Андреем, мозги у него есть, все остальное сделаешь сам.

– Исполню в лучшем виде, – отрапортовал десятник Костя. И, положив мне мощную лапу на плечо, сказал: – Ничего, освоишься. Знаешь, у нас говорят: легко в учении – тяжело в гробу.

3

Зря Костя пугал, не так уж и ужасно оказалось здешнее учение. Гоняли, конечно, с утра и до вечера, но тут мне кучепольский опыт пригодился. Десятник Костя был не вреднее десятника Корсавы. Да и ругался он не столь забористо. Зато, в отличие от своего коллеги, мог и затрещину влепить.

– А линию покривить не боишься? – обиженно вякнул я ему после первого подзатыльника.

– Не, мы ж к народной привязаны, она всяко вытянет, – широко улыбнулся Костя. – А что, сильно переживаешь?

– Ну так, – пожал я плечами. – Да ладно, нормально.

Я действительно принимал это как должное: деться все равно некуда, толкать ребятам речи о линиях и смягчении нравов – глупо. А уж если сравнить с российской армией… Да здесь просто санаторий какой-то. Действительно – вот не подошел бы тогда Жора Панченко… так бы я и остался с неудом по теормеху, и завалил бы на комиссии… и вылетел бы из института белым лебедем… черным чижиком… Прямо под осенний призыв… Сейчас бы как раз полгода отслужил… из «сынков» перешел бы в «черпаки». Зато полтора года – не десять…

Здесь, конечно, был огромный плюс – никакой дедовщины не наблюдалось и в зародыше. И никакого армейского долбомаразма… Люди не дурью маялись, а дело делали, причем разумно… «Тут все опытом проверено, – пояснял мне Костя. – Опытом и кровью…»

Полтора месяца промелькнули незаметно. Когда тебя поднимают до рассвета и весь день – сабельный бой, верховая езда, бег с полной выкладкой, копьевая атака и щитовая оборона, не очень-то время и замечаешь. Некогда и терзаться всякими мыслями. Падаешь после отбоя на тюфяк – и в отрубе. Так что и таяние снега, и рост травы, и теплые ветры – все прошло мимо меня. Словно махнули волшебной палочкой – и зазеленела степь. Радость-то какая для поэта – ее снова можно сравнивать с морем.

Впрочем, не только для поэта. Степняки, по словам Лукича, возбудились. Разведка доносит, готовится большое вторжение…

– Запахло в воздухе полынью, скоро, значит, запахнет и кровью, – высказался обычно немногословный Душан. – Вот кого, хотелось бы знать, осенью за этим столом не станет…

Да уж, самая уместная речь за ужином. Способствует пищеварению…

Душан был македонцем. В здешнем мире Македония тоже когда-то была частью Великой Эллады и тоже в свое время от нее отвалилась, как и словенские земли. Родители Душана по каким-то причинам перебрались сюда, когда бородатый дядя был еще неоплодотворенной яйцеклеткой. О дальнейшем он умалчивал – как и о том, почему оказался здесь. Однако служил в крепости уже года три и считался хорошим бойцом. А что рта лишний раз не раскроет – его дело. Тут не принято было лезть в душу. По обрывкам разговоров я понял, что не менее половины воинов – бывшие оторвы, у которых линии такими узлами завязаны, что лишний раз лучше и не вспоминать.

…Отбой здешний – понятие символическое. Не дудит никакой горн, как в детском лагере, не звенит никакой звонок. Просто десятник объявляет: «Все, ребята, на боковую». И фраза эта звучит лучше любой музыки. Для меня, во всяком случае. Это ж подумать больно, как много и сладко спал я и у боярина Волкова, и в логове Буни… даже в лыбинском концлагере и то более-менее высыпался.

Поэтому, когда меня осторожно подергали за плечо, я еле удержался от мата. Только-только поплыл в теплые волны межмирового океана – и на тебе! Что за дела?