Текст книги "Последнее звено"

Автор книги: Виталий Каплан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– И как же?

– Применяют научные достижения. Наука – она же не стоит на месте. И, чтоб ты знал, делится на основную и прикладную. Основная изучает законы Равновесия, прикладная – тайны природы. Этими же тайнами и волхвы занимаются, но у них свои способы… Правда, вот уже лет двести как прикладники с волхвами сотрудничают… А все это я зачем говорю? Просто чтоб ты понимал: человек, который должен замолчать, – замолчит. Я же не ученый, я не знаю, как они этого добиваются. Снадобья, заклинания, разные хитрые устройства… Все это держится в тайне. Но вот вышел такой бедолага из ворот Тайного Сыска – и никогда больше не сможет говорить. И писать не сможет. Язык в порядке, пальцы здоровые – хоть дрова руби, хоть по шелку вышивай… а ни буквы не напишешь… и ни слова не скажешь. Помнишь, мы говорили о страхе? Я тебе еще сказал, что не в Уголовном Приказе настоящий страх бывает…

Я поверил ему. Ну как было не поверить, если я дважды сталкивался с местной магией. Первый – это когда лекарь Олег изготовил мне «лингвистический коктейль». Фиг его знает, как это питье действовало, но ведь результат налицо! Вернее, на языке. Теперь-то я мог оценить себя трезво. Ну какой такой филологический дар?! С моей-то вымученной четверкой по английскому? Да я бы эту словенскую речь минимум полгода учился понимать, а еще полгода – кое-как самому балакать.

А второй – это уже здесь. Это снятие «кольца безвластья», уродского железного браслета. Буня меня избавил от украшения в первую же неделю.

– Ну, попробуем, – сказал он в тот вечер. Снаружи, за закрытыми ставнями, ярилась метель, выла сотней истерических голосов. А тут у нас, в горнице, горели свет-факелы, потрескивали дрова в печке, на длинном столе громоздилась посуда – только что поужинали и еще не мыли.

Было людно – Бунины «ночные» вернулись из своего дневного дозора, а операций под покровом мрака на сегодня не планировалось. Один только Гриня отъехал в дальнюю деревню получать долю с зажиточного смерда, по разрядным книгам записанного малоимущим. «Ну конечно, – улыбался в бороду Буня, – ему сколько ни дай имущества, все будет мало. Так что в каком-то смысле этот Кирюха Большой прав. Ну и мы правы, мы уравниваем вымысел и правду жизни».

Философ он, Буня. Философ.

Остальные были все. Одиннадцать человек, включая рябого Костю, который махнул на все рукой и отправился на боковую. Костя любил поспать.

Остальные развлекались. Толик, как выяснилось, не слишком отвратно умел бренчать на гуслях – и где только понахватался при его-то биографии? Валуй под рокот струн пел какую-то заунывную народную песню. Фальшивил, это чувствовалось. В углу Филька со Славкой резались в перебой. Какая-то жуткая помесь домино и игры в кости. Прочий же народ не знал, чем себя занять. Общаться с Буней на философские темы? Они старика уважали, слушались беспрекословно – но их чисто конкретные мозги отталкивали всякую заумь. Да и Буне вряд ли интересно было в тысячный раз слушать рассказы про пышнотелых деревенских девок, про урода-старосту в Нижних Брызгунах, про вечный недолив темного меда в Артемкином заведении…

– Садись сюда, – велел вождь и учитель. – Вот так, поближе к печке. Рубаху снимай, руку вытяни. Да не держи на весу, обопри вот о чурбак хотя бы.

– Больно будет? – на всякий случай спросил я.

– Не думаю, – задумчиво сказал Буня. – Сюда бы, конечно, волхва надо… и есть у меня волхвы, кое-чем обязанные. Но не хочу тебя лишний раз светить, да и дело такое, что и сами, думаю, потянем.

– При чем тут волхв?

– А при том, – объяснил Буня, – что холопские браслеты замыкаются и размыкаются колдовским словом. Каждый холоп по закону должен с таким браслетом ходить. Мера предосторожности, – усмехнулся он, – и довольно глупая. Если уж холоп сбегает, то за вольного выдавать себя не будет. Он к «ночным» пойдет, больше-то некуда. Ну а среди нас и так нет ни холопов, ни бояр.

Да, конечно. Тут полное равенство. Не считая того, что есть вожак, ворон – его слово закон для всех, есть придельные – то есть при делах, опытные «ночные», которых вожак посылает на самые важные дела, но и доля им из общака идет соответственная. А есть подхватные – мелочь, «шестерки», которым надо еще выслужить право на самостоятельность. Вот Толик, например, подхватный, и Валуй тоже, а Гриня и Костя – придельные. В Буниной шайке, насколько я понял по рассказам Толика, это деление не так заметно, как у других, с кем парню довелось погулять. Но тоже есть, никуда не денешься. Буня демократии не допускает. У него монархия хоть и просвещенная, но абсолютней некуда.

– Ты что же, умеешь колдовать? – я готов был допустить даже это, уж больно многими талантами блистал этот седой ворон.

– Нет, конечно, – пожал он плечами. – Но вот смотри, есть замки, да?

– Ну есть, – признал я очевидное.

– А кроме замков, есть три вида людей. Есть те, кто замки делает. Кузнецы-умельцы. Есть те, кто замки открывает ключами, – обычные люди.

– Пользователи, – невольно улыбнулся я.

– А? Хорошее слово, запомню. Так вот, есть еще и третьи – умельцы из наших, из «ночных». Которые откроют тебе гнутой проволокой любой замок. Но вот сделать замок – это не по их части. Понял? Я не волхв, Андрюшка. Я взломщик, и, честно тебе признаюсь, не из лучших. Так, по мелочи кое-чего понахватался…

Из меня чуть было не вырвалось выражение «ламер», но я вовремя прикусил язык. Буня, с его интересом к словам, сейчас же захватил бы наживку… только вот пойман оказался бы я сам.

– И как ты будешь открывать?

– Увидишь. Держи руку спокойно, не напрягай. Глаза можешь не жмурить, но лучше будет, если не станешь зыркать туда-сюда. Браслет твой не просто так нацеплен, правильный ключ к нему связан с тем, кто носит. С пользователем, – усмехнулся он.

Ну да, чего уж не понять. Привязка софта к «железу»… вернее, тут уж к мясу…

– Сейчас ничего не говори, – предупредил Буня. – И вы тоже заткнулись! Обеспечьте мне тишину. Толик, детка, тебя это касается в первую очередь.

И воцарилась тишина. Буня опустился передо мной на корточки, обхватил обеими ладонями кольцо и начал очень медленно сжимать его. Сперва молча, а потом тихо и низко запел.

Ни единого слова я не понял. Слова вообще нельзя было вычленить в этом тягучем, заунывном потоке звуков. Песня строилась на басах, таких низких, что еще чуть-чуть – и сползет в инфразвук. У меня от этого пения зашевелились волосы и заныли передние зубы.

Потом Буня резко раздвинул ладони. Покрутил головой.

– Не сработало, – сказал он своим обычным голосом. – Не волнуйся, все хорошо. Я и не надеялся, что подойдет обычный ключ. Видишь ли, когда холопу надевают кольцо, то чаще всего это делает городской волхв. А им, конечно, лень возиться с каждым по-особенному. К тому же если закрыть холопа на особый ключ, то и открыть его сможет только тот самый кудесник. А представь, если холопа надо освободить или там рука отчего-то воспалилась, надо снимать для лечения – а волхва уже нет? Перекинулся в другой шарик. Вот и договорились насчет общего ключа. Да вот, видишь, с тобой иначе. Ты у нас – штучный товар… Ладно, будем пробовать.

Он снова обхватил мою руку и долго молчал, то ли вспоминая слова, то ли настраиваясь на какую-то неслышимую ноту.

Если Буня будет использовать метод простого перебора, так это может затянуться навечно. Я как-то скачал программку, снимающую пароль с архивных файлов. Шестибуквенный снимала всю ночь. Правда, комп у меня не шибко навороченный.

Тут, однако, все оказалось хитрее. На сей раз Буня не стал петь мне песенок, а начал произносить короткие отрывистые фразочки. Будто строчки из стихов на иностранном языке. Скажет строчку – и пару секунд водит руками около браслета, не касаясь. Хмурится, задумывается.

Потом он прекратил это занятие. Браслет по-прежнему плотно обхватывал мое левое запястье.

– Уже лучше, – ободрительно произнес Буня. – Устройство ключа теперь более-менее понятно. Я поймал нужные отзвуки. Погоди, дай сообразить.

Соображал он, наверное, минут десять. Я уже устал сидеть, не меняя позы и глядя в одну точку. Остальные тоже страдали от вынужденной тишины, но ослушаться своего ворона не смели. Только Толик что-то начал было шептать своему ровеснику Бориске – и тут же заработал хлесткий подзатыльник от придельного Фотьки. И правильно. С Толиком, по-моему, вообще надо построже. Буня с ним излишне чикается. Прямо как со мной.

– Ну, попробуем вот этак… – Старик с неожиданной силой обхватил мою руку в локтевом суставе и чуть выше кольца, у самого основания ладони. Сдавил так, что я чуть не взвыл от боли. Немедленно мне вспомнился легендарный поединок с Олежкой Диким.

– Терпи, ни звука чтобы мне! – шепнул Буня и, не ослабляя хватки, вновь завел песню.

Сейчас была совсем другая музыка. Совершенно безумная, по-моему. Тут не то что слов – и мелодии никакой не слышалось. Все равно как загрести ладонью побольше нот, всяких восьмушек, четвертинок, диезов, бемолей и пауз – а потом, размахнувшись, швырнуть этот комок в нотный стан. Как прилипнут, в чисто случайном порядке, – так потом и сыграть.

Фальцет чередовался с басом, правильные интервалы – с дичайшими сочетаниями, размеренный ритм – с неожиданными синкопами. Представляю реакцию учителей из музыкалки, где я отмучился пять лет по классу фоно, пока не взбунтовался. Небось хлопнулись бы в обморок, причем синхронно.

Буня вдруг на полуслове замолчал – будто ему под дых врезали. Медленно-медленно ослабил захват, потом вовсе убрал ладони.

– Ну вот, что и лекарь прописал, – усмехнулся он довольно.

Две железные дуги валялись на полу. Ныла измученная рука. В горнице по-прежнему стояла тишина, хотя смысла в ней уже не было.

– В общем, повезло, – заметил Буня. – Ключ хоть и не самый известный, но без особых вредностей. А то могли бы и до утра провозиться. Вон как с ним, – кивнул он на притихшего Толика. – Его кольцо какой-то затейник замкнул на два ключа. Оба простейшие, но два… редкость. Кстати, Толик, ты, кажется, что-то хотел сказать, пока я работал? Мне даже показалось, что ты пообещал вымыть всю посуду? И потом целую неделю за всех мыть? Надеюсь, у меня, старичка, покуда все в порядке со слухом?

4

– Буня, так нельзя, – заявил я наконец. – С ума ведь сойду.

Где-то там, в параллельном, перпендикулярном или даже накрестлежащем мире отпраздновали Новый год. Отстрелялись петардами, налакались шампанского, накушались салата оливье. Впрочем, дома, наверное, обошлись без петард и «Голубого огонька». Грустный там вышел праздник. Где-то я слышал, что если не нашли до двух или трех лет – человек считается без вести пропавшим, но все-таки живым. А может, родители на каком-нибудь очередном опознании приняли за меня чей-то похожий труп? В мою комнату, скорее всего, никто не заходит. Интересно, ребята-то хоть родителям позванивают? В институте началась зимняя сессия. Доцент Фролов удивляется отсутствию студента Чижика… Хотя при чем тут Фролов? Теормех кончился в том году, и он, ясен пень, моментально обо мне забыл.

– На свежий воздух хочется? – понимающе спросил Буня.

– И туда тоже. А еще – хоть какой-нибудь ясности. Вот я у тебя в стае второй месяц живу. Ем твой хлеб, пью твой сбитень… суперски варишь, кстати…

– Суперски? – экс-поэт сейчас же заинтересовался. Слово – оно, конечно, не воробей, вылетит – не поймаешь. Но Буня прекрасно приспособился их ловить, мои случайные слова.

– У нас так в деревне говорили, – кивнул я. – Ну, в смысле, здоровски…

– Много в княжестве разных говоров, – скушал версию Буня. – Ну, ты продолжай, Андрюшка, продолжай.

– А дальше-то как будем? Не сидеть же мне тут в четырех стенах всю жизнь? Ежику понятно, что Уголовный Приказ не будет пасти меня вечно. Спишут дело… Сбег в лес, там замерз, коней волки погрызли… труп тоже… Так вот, что потом? Я теперь кто? Я в твоей стае? Подхватный? Или гость? Отсиделся, зализал раны – и до свидания? Зыбкое какое-то положение. И ребята, между прочим, высказываются иногда… Ну, в том смысле, что Буня себе любимчика завел, шатуранги ради. Мы типа на дела ночные ходим, свободой своей рискуем, а этот сидит тут на всем готовом… Толика бедного шпыняют – какого хрена привел этого? Нет, Буня, я не скажу кто… Да и какая на фиг разница?

– Какие, однако, понятливые в вашей деревне ежики. – Старик нацедил себе в кружку сбитня из огромного медного самовара. Смешно, но здесь это тоже оказалось естественной монополией тульских умельцев. Может, они и блоху подковать могут?

– Деревня у нас была хорошая, – подтвердил я.

– Была… – со значением протянул Буня. – Ну что ж, давай обсудим. Время удобное, люди все в городе, можно говорить не стесняясь. Я, Андрюша, частично тебя понимаю. Кто ж любит подвешенное состояние? И языки за спиной – тоже дело неприятное. Тем более что и лгут – ну сам посуди, ты же мне в шахматах не противник… учиться тебе еще и учиться. А вот как дальше быть… Не верю я, что так легко Приказ от тебя отступится. В вашей деревне, может, стражники ленивые, им лишь бы задницу от лавки не отрывать, а приказных я знаю. Да ты и сам маленько знаешь, успел ножики покидать. Они и год будут рыть, и два, и три… Сколько надо, столько и будут. Люди ж честно свой хлеб отрабатывают. Но действительно, вечно в избе не насидишься. Вот скажи, а сам-то ты чего хочешь? Вот по-честному? Хочешь быть подхватным? Выйти когда-нибудь в придельные, а там, глядишь, из вороненка и ворон вылупится. Оно тебе надо?

– Ну… – озадаченно протянул я. – Даже не знаю. Придется, наверное. Сам же говорил – куда еще беглому податься?

– Вот то и плохо, – Буня покачал лохматой головой. – Не того ищешь, что тебе самому нужно, а что поближе валяется. У тебя душа лежит к ночному ремеслу? Пускай даже и без особого зверолюдства. Понравится тебе выслеживать, пугать, собирать с людей долю? Мне почему-то кажется, что нет. Я и сам, как ты знаешь, не в восторге, но мне-то уж совсем деваться некуда. А ты молодой, тебе надо жить долго. И хорошо бы еще – осмысленно.

Он правильные вещи говорил. В бандиты меня нисколько не тянуло. Но не выдавать же ему своих настоящих планов. Ладно, пускай безумцем он меня не сочтет, раз уж в курсе про лазняков. Пускай я доверяю ему уже не на девяносто, а на все девяносто девять. Но оставшийся процент удерживал мой болтливый язык.

– А что же делать тогда?

– Наверное, подумать, что тебе самому от жизни надо. Принять, как выражаются в ученых кругах, стратегическое решение. Вот был ты холопом. Были у тебя и хорошие господа, и плохие. Хорошие встречаются чаще, конечно… Но вот хочешь снова стать холопом? Накормлен, одет, не надо ничего самому решать, не надо бояться, что жизнь тебя сожрет. Ну, одного утешения ты, правда, уже лишен – что к хозяйской линии привязан и что она тебя от серьезной беды убережет. Но все равно – очень спокойная жизнь. Можно с уверенностью глядеть в будущее.

Он говорил так, словно предлагал немедленно продаться за горсть медяшек.

– А можно и не холопом, – выждав паузу, продолжил он. – Можно уйти в какой-нибудь город подальше, наняться в приказчики к купцу… Если умно себя повести, то со временем и своим делом обзаведешься. Дом построишь, женишься, детишки пойдут. Здесь, конечно, вероятность успеха меньше, здесь по-всякому фишка может упасть. Но, может, в том и интерес, чтобы играть с судьбой?

– Чтобы наняться, бумага нужна, – заметил я. – С прежнего места жительства. Что, дескать, вольный человек, сын таких-то родителей, такого-то звания…

– Бумагу сделать – не вопрос, – обнадежил меня Буня. – Есть в здешнем Разрядном Приказе наши… гм… пользователи. Выпишут все, как скажем. Только вот сперва подумай – это надо?

– Наверное, не очень, – ответил я. В бизнес меня тянуло ничуть не больше, чем в рабы или бандиты.

– В «ночные» – это мы уже выяснили. В смерды? Так это примерно то же, что и в купцы. Спину гнешь еще и побольше, от переменчивой судьбы зависишь точно так же. Может, в воины? Благородное дело – защищать цивилизацию от варваров…

– Благодарствую, но что-то не тянет, – признался я. – Дело, конечно, благородное, но и без меня клинки найдутся…

– Экий ты непатриотичный, – ухмыльнулся Буня. – Может, тебе тогда к ученым податься? Поступишь в панэписту, будешь изучать законы колебания линий, давать людям советы по выравниванию…

– Нет уж… Я ведь, Буня, как и ты, в Учение не верю. Как вот стукнули меня дубиной, так всю веру и выбили.

– Ну, можно в прикладники… Зелья всякие разрабатывать, устройства полезные, вроде тех же свет-факелов, ускоренных лошадей, средств для выведения мышей и тараканов… или вон всякие воинские приспособы… Только вот, боюсь, пробиться в панэписту нелегко будет. Проверяют ведь желающих… Тут-то тверская бумажка вряд ли сработает… но можно и хитрее. Сперва с тверской бумажкой куда-нибудь… ну, в услужение к какому-нибудь ученому. Годика через два, уже с чистой местной бумагой, едешь в Кучеполь или в Александрополь, подаешь заявление, сдаешь вступительное испытание… В Киев не советую, там качество преподавания заметно слабее…

– Ну… – пожал я плечами. – Даже и не знаю. Как-то оно все сложно, а главное – ну не уверен я, что это мое.

– А все сложно, – возразил Буня. – Просто – это только в холопы. Давай вернем кольцо на место…

– Ну уж нет… Мне этот вариант меньше всех нравится… Слушай, Буня, – я постарался изобразить голосом, будто идея родилась только сейчас. – А что, если мне в лазняки податься? Это ж такое интересное дело – ходить в чужие шары, смотреть чужую жизнь…

Буня посмотрел пристально. Ни усмешки, ни хитринки в его глазах больше не было.

– Ты хоть понимаешь сам, что такое жизнь лазняка? Неужели думаешь, будто они легко добывают свой хлеб? Будто они развлечения ради лазят в дырки между шарами?

– Ну, я понимаю, конечно, что не для развлечения, а для прибыли… Но что тут такого страшного?

– Похоже, парень, ты совсем ничего о лазняках не знаешь, – каким-то усталым тоном произнес Буня. – Судишь по чьим-то красивым рассказкам. А я вот с ними сталкивался, еще когда в Сыске служил, да и после, по ночным делам. И вот что тебе скажу – дело в сто раз опаснее, чем и воинская служба на рубежах Крута, и Уголовный Приказ… не говоря уже о всех прочих занятиях. Ты знаешь, что из пяти молодых лазняков до старости доживает лишь один? Ты думаешь, в другой шар сходить – это как из горницы в сени за охапкой дров?

Буня заметно разволновался. Сам это заметил, умолк, выхлебал очередную кружку сбитня. Потом вновь уставился на меня суровым взглядом.

– Ну а какие сложности? – я старательно корчил из себя мальчика, начитавшегося книжек про героев-космонавтов.

– Ну, давай смотреть. Во-первых, дырки между шарами встречаются довольно редко. В глубокой тайне это передается от отца к сыну. Каждая семья лазняков свою тайну хранит и чужакам ни за что не выдаст, даже если огнем пытать станут. Был, кстати, в древние времена такой случай на крайнем Западе, на островах. О том песню сложили и даже на разные языки перевели. О том, как поймали двух тамошних лазняков, отца с сыном, и стали выпытывать, где их дыра. Отец сказал – ладно, но только пускай мальчишку принесут в жертву местной богине воды, иначе, мол, она меня всю жизнь преследовать будет. Ну, парнишку сбросили со скалы в море. Отец дождался, когда крики смолкнут, а потом кукиш князю показал. Хочешь – режь, хочешь – жги, а тайный ход тебе не достанется. Парнишка-то у меня хлипкий был, надави как следует – и расколется. А со мной – без толку, я мужик тертый…

«Ага, мы это в школе проходили, в шестом классе», – чуть было не вырвалось у меня. Однако как стихи нашего Стивенсона проникли сюда? Лазняки книжку притащили? Или все наоборот – пришли оттуда, спели песенку, прижилась… для конспирации, конечно, убрали гиперпространственный тоннель и все свели к выпивке… к хмельному меду…

– Легенда интересная, но сейчас, как я понимаю, никого огнем не жгут, – заметил я. – Так в чем опасность-то?

– В самих этих дырках, – спокойно ответил Буня. – Они подчиняются каким-то очень странным законам, и всего опыта лазняков недостаточно, чтобы себя обезопасить. Часто бывает, что человек уходит в другой шар – и просто не возвращается. Куда он попадает и попадает ли вообще хоть куда-то – кто ж знает? Бывает, что дыра меняет свое местоположение или закрывается на какое-то время. Ты вот пошел, возвращаешься обратно с товаром – а пути уже нет. Идешь прямо – а выходишь опять в чужой шар. Или у нас дыра сместилась, ты вернулся – и оказался на дне моря или в глубине земли. Бывает, что идут несколько человек, а возвращается один. Остальных расплющило. Или вот идет молодой парень вроде тебя туда с товаром – мехами, золотом, оружием… И возвращается в положенный срок с тамошним барахлом. Перья там самопишущие, приближающие и удаляющие стекла, целебные снадобья, самоходы… Все вроде хорошо. Только вот седой он и дряхлый, и вид такой, что в могилу пора. Для него обратный путь всю жизнь занял. Десятки лет.

– Что ж он ел эти десятки лет? – удивился я.

– Не знаю, – отрезал Буня. – Может, и ничего. Там, в дырах, все как-то иначе. И это – первейшая опасность, сами дыры. Вторая опасность – здесь, у нас. Охотятся на лазняков. Уголовный Приказ – понятно почему. Что между шарами и при жизни ходить можно, это благородной аринакской истине противоречит. Вносит в людские умы смущение, вредит народной линии. Ну и к тому же мало ли что они принесут оттуда? А вдруг яды, от которых целый город помереть может? Вдруг заразу какую-то? Были уже случаи. Или дурманные зелья, к которым привыкаешь, а тело и разум разрушаются… А если оружие иных шаров попадет в руки кому не надо? Ладно еще нам, «ночным»… А если варварам? Но не только Приказ лазняков ловит. Наши «ночные» собратья тоже не прочь товар у них отобрать. Ученый Сыск опять же волнуется: вдруг оттуда они не товар, а опасные еретические идеи притащат. Ведь, я слышал, есть шары, где об Учении аринакском не слыхали, жизнь совсем иначе понимают. Бывало, что лазняки с собой притаскивали тамошних людей… а те здесь начинали странную веру проповедовать. Таких случаев немного было, да и пресекли быстро, но сам посуди – насколько опасно…

Старик повел ладонью, словно очерчивал формы этой опасности.

– Что же их до сих пор не повыловили? – хмыкнул я. – Если от них такая мощная угроза…

– Да вот не так все просто, Андрей, – вздохнул Буня. – Вещицы-то порой они приносят очень нужные. Без которых тому же Уголовному Приказу никак… и тем более войску. Я уж про ученых и не говорю. Прикладники каждую тамошнюю штучку разбирают, изучают, соображают, как же и почему оно работает… нередко на основе иношарьих товаров придумывают что-то свое.

– Мне боярин Александр Филиппович говорил, что все эти удобные вещи из иных шаров только линию людям портят, – вспомнил я. – Что радость от их использования окупится какой-то бедой. По закону Равновесия.

– Ну, там, где речь идет о линии народной, ученые готовы сделать исключения, – Буня засмеялся, смех перешел в долгий кашель. – Эх, годы-годы… В общем, не видят они особого вреда, если эти штучки не для всех, а для особенных людей. Которым народную линию вести куда надо.

– Для служебного пользования, – хихикнул я.

– Что? А, да, можно и так выразиться. Поэтому, Андрюша, лазняков не прижимают совсем уж к ногтю, но делают их жизнь почти невыносимой. Думаешь, они так уж сильно богатеют на своем запретном товаре? Да они сдают перекупщикам по дешевке, еле-еле чтобы на жизнь хватило. Сам прикинь – лазняк пойдет на торг за прилавком стоять? Такие вещи по-тихому сбывают, надежным и состоятельным людям за немалые деньги. Цепочка длинная от лазняка к покупателю. Лазняки семейной артелью работают, среди них есть старшой, тот знает перекупщика, сам ему все сбывает и расплачивается со своими. С голоду не пухнут, конечно, но за труд свой смертельно опасный имеют столько же, сколько и приказчик в богатой лавке. Кое-кто из лазняков и рад бы завязать, в другое дело податься, да кто ж ему позволит? Много знаешь, много видел, нельзя тебя, парень, отпускать. И ты, Андрюшка, собрался к ним? Да напряги же мозги, наконец! Кто тебя возьмет? Это ж семейное дело. Тебя мигом за сыскуна примут и зарежут по-тихому.

– Не побоятся линию себе испортить?

– Побоятся, – согласился Буня. – Но разоблачения побоятся куда как сильнее. Они ж ребята простые, им тонкости Учения до факела. В линию-то они все верят – если то и дело жизнью рискуешь, как не поверить? Дает надежду, что страх этот ежедневный в будущем шаре окупится ежедневной радостью. Ну, примерно как самогрызы. Только вот сберечь тайну лазнякам важнее…

– Эх, Буня, расстроил ты меня, – вздохнул я. – Только собрался иные шары поглядеть… и такой облом… Ладно, давай, что ли, опять в шатурангу?

Но сыграть в местные шахматишки нам не дали.